Меж серых панелек

Утро встречает меня пустой постелью. Подхватываюсь, загнанно оглядываясь по сторонам. Ребра, словно перетянутые прочным канатом, отдают характерной тугой тяжестью. Кирилл ушел? Примечаю его худи на кресле и шумно выдыхаю, вновь падая на подушки. Прикладываю ладонь ко лбу и замираю, вслушиваясь в приглушенные звуки, доносящиеся из кухни. Еще пару мгновений заставляю себя собраться с мыслями. Смотрю на бинт, пропитанный засохшей кровью. Вроде, нигде не поразмазывал. Проверяю оповещения, вижу сообщение от Темы ранним утром: «Пиздец, как не умереть от похмелья». Скидываю ему ответ: «Выживешь, я в тебя верю», — и откладываю телефон в сторону. Умываюсь холодной водой. Зачесываю волосы назад. И захожу на кухню, примечая Кирилла, сидящего за столом. Встал раньше меня. Или вообще не спал? Тревожно. Неторопливо пьет чай с непроницаемым выражением лица. Опускаюсь напротив, беру в руки вторую кружку. Отпиваю теплый напиток, рассматривая парня. Левый глаз все еще покрасневший, но синяк прошел. Шрамы на пальцах отчетливо видны, однако спустя время посветлеют. Лицо светлое, не омраченное тенями и усталыми складками — все-таки поспал, как минимум, несколько часов. А это уже неплохо. — Голова не мутная после сна? Одним глотком допиваю чай. — Нет. Кирилл стучит пальцами по столешнице. Его лицо становится серьезным, и в глазах напротив я не вижу ни шторма, ни штиля — лишь темный безмолвный океан. — Я могу понять, почему ты принял решение расстаться, — размеренно говорит Кирилл. — Но не понимаю, чего ты хочешь сейчас. Откидывается на спинку стула, скрещивает руки на грудной клетке. — Ты хочешь, чтобы я поставил между нами точку? Чтобы ты убедился, что ничего нельзя вернуть? Или ты хочешь снова быть со мной? Леш, я… — откидывает ладонью волосы, лезущие в глаза. — Ты путаешь меня. Я не могу согласиться на очередную авантюру и надеяться, что тебе снова не стрельнет в голову какая-нибудь херота, типа: «Я ему не подхожу». Так что ответь на этот вопрос в первую очередь самому себе. Я не тороплю тебя. Но прошу не оставлять надолго в подвешенном состоянии. Кирилл встает, ставит кружку в умывальник. Сердце пропускает удар. — Я могу бесконечно бороться за нас, но в этом нет смысла, если я делаю это в одиночку. Наступаю на одни и те же грабли снова и снова. В первый раз Кирилл не позволил мне оттолкнуть его. Во второй раз дал поступить так, как я посчитал нужным. И все, что происходит сейчас, — результат моих выборов. Очевидно, не самых верных, но именно они привели к закономерному выводу. Долгая ночь позволила устаканить противоречивые мысли. Обдумать. Я желал лишь объясниться? Чушь. Если говорить прямо и не лукавить, то я хотел одного — все вернуть. Упрямо убеждал себя в обратном. Что мне достаточно просто того, что мы поговорим друг с другом, все проясним. Но не этого я в действительности желаю. Потому что теперь я знаю. Тот ты, который знал все заранее, — обычный заносчивый пиздабол, одинаково не готовый ни к успеху, ни к поражению. Наяву ощущаю, как пальцы мнут металл. Как вскрывают все то, что было заточено внутри и не допускалось к свету. — Не уходи. Не оставляй меня, — негромко, но четко говорю, вынуждая Кирилла обернуться. Дело не в том, что со мной много проблем. А в том, что я не умею просить о помощи. Сколь много ситуаций прошло бы легче и безболезненнее, если бы я говорил прямо, а не отталкивал близких людей. Тогда им не приходилось бы меня вытаскивать, а я мог бы внести куда более существенный вклад для благоприятного результата. Кирилл как-то сказал мне, что я могу оттолкнуть его, если он мне не нравится, но это не значит, что я могу это сделать, если мне нужна помощь. Так и произошло. Так постоянно происходит. Я делаю, как привык, но в моих поступках больше нет смысла. Еще вчера я был сбит сомнениями. Не знал, в какую сторону двигаться, за что цепляться и что именно говорить. Но сейчас все иначе. Я ведь совсем не плохой человек. И фраза: «Не хочу быть без тебя», — неправильная. Правильная: — Я хочу быть с тобой. Кирилл моргает, подвисает. Вижу, как глубоко вздымается его грудная клетка. — Почему? Упирается ладонью в кухонную тумбу. Наблюдаю, как солнечные лучи, пробивающиеся сквозь узорчатый тюль, легкими бликами играют на его руках, шее и скулах. — Ты ведь готов ебать меня вопросом, за что я тебя люблю. Так ответь ты мне. За что ты любишь меня? Не дает мне шанса сказать что-нибудь, продолжая: — Я не самый сильный и смелый, постоянно проебываюсь. Я не человек без сомнений — вечно не знаю, как поступить правильно. Я косячу, срываюсь, подставляю. Делаю не то, что следует. Блять, я даже не знаю, кем хочу быть, потому что все, что мне реально нравится, это играть на гребаной гитаре. Так за что меня любить? За что? Боже, Кир, если бы любовь была материальной, я бы назвал ее твоим именем. Усмехаюсь, боковым зрением примечая, как парень хмурится, озадаченный моей реакцией. Скажи он эти слова ночью, я бы замялся, не смог бы разложить по полочкам сплетенные в клубки мысли. Но сейчас не паникую. Не вязну в противоречиях. Знаю, за что готов бороться и в каком направлении идти. Выпускаю из пальцев зажатую ручку кружки. Встаю. Голос мой звучит плавно и ровно: — Я влюбился в тебя с первого взгляда. Кирилл поднимает на меня смятенный взгляд. И я больше не вижу ни кухни, ни солнечных зайчиков, ни выражения его лица — только глаза, чутко переливающиеся отблесками перламутра. — Красивый, высокий, спортивный. С невероятными синими глазами, думая о которых первое время не мог спать. Яркий. Всегда в центре внимания. Общительный. Веселый. Я хотел говорить с тобой, но никогда не находил слов. И я мечтал о многом, но хотел лишь помочь тебе, если моя помощь будет нужна. Чтобы ты улыбался. Мне хотелось тогда и я хочу сейчас — всегда видеть твою улыбку, — на долю секунды прерываюсь, делая вдох. — Если кому-то нужна помощь, ты всегда постараешься помочь. И я люблю тебя за это. Ты ко всем уважительно относишься — неважно, младше тебя или старше. И я люблю тебя за это. Но, если тебя оскорбляют, нарушают границы, делают любую неуважительную хуйню, ты не станешь терпеть, кто бы то ни был. И я люблю тебя за это. Даже если делаешь на опережение, люблю. Даже если косячишь, люблю. Даже если проебываешься, люблю. И. Даже если делаешь идеально, люблю. Сперва отрывистый поток слов становится лаконичным, естественным. Сердце бьется методично, стабильно. Дыхание не сбивается. Чувствую себя… легко. Умиротворенно. — Я видел тебя грустным и веселым, общительным и закрытым, теряющим контроль и спокойным, испуганным и уверенно лезущим в самый непроглядный пиздец. Видел сгорающим от ненависти и безмерно любящим. И каждый раз я любил тебя. Кирилл хмыкает, улыбается, смущенно приопуская голову. — Тогда почему ты от меня ждешь другого? — мягко говорит он, делая небольшой шажок вперед. — Леш… Я люблю тебя, когда ты безрассудно перелезаешь в соседнюю кабинку гребаного колеса обозрения, чтобы помочь моему брату, равно как и люблю, когда ты теряешь самообладание после встречи с мудаками, выбивающими долги отца. Я люблю тебя, когда ты бросаешься вперед, спасая меня от пьяных дебилов, равно как и люблю, когда вместо тебя сажусь в машину, зная, что просто обязан тебя поддержать. Я люблю тебя, когда ты бьешь какому-нибудь обмудку лицо, и я люблю тебя, когда ты в панике сбегаешь от моих родителей. Как бы ты ни поступал, достойно либо глупо, смело либо неуверенно, нелепо либо круто — неважно. Суть не в том, что ты делаешь, а в том, что делаешь ты. И я люблю не одну из причин, фактов, следствий, действий, люблю лишь все вместе взятое — тебя. Шаг, неуверенный, еще один, твердый. Опускаю руки на плечи Кирилла, и он вжимает меня в себя, крепко обнимая. Его ладони ложатся на мою спину, а я стискиваю руками шею парня. Обнимаю его — и впервые за долгое время чувствую себя правильно. На своем месте. Обнимаю — и не хочу, чтобы это заканчивалось. Глубокое дыхание мешается между собой. Грудная клетка едва по швам не трещит от осознания того, что я снова могу касаться человека, которым дорожу больше всего на свете. И мне уже почти не верится, что еще пару часов назад подобное было неосуществимо. Мы целовались, но это были не мы. Это был я. И это был Кирилл. Разделенные стеной непонимания, недосказанности. Которая теперь рушится на глазах и постепенно исчезает. — Но ты злишься на меня, — шепчу, зарываясь носом в шею парня. Кирилл усмехается в мою макушку, касается губами. — Я злюсь на саму ситуацию, на все обстоятельства, которые к ней привели. Но не на тебя. Как ты не поймешь, что я не могу на тебя злиться. Мне просто. Просто очень плохо из-за того, что ты мне не доверяешь. — Дело не в том, что я тебе не доверяю. Нет в мире человека, которому я доверял бы больше, чем тебе. Но я не хотел снова подставить тебя, втянуть в очередную херовую историю… — Леш, — Кирилл мягко тормозит меня. — Лучше ты сто раз меня подставишь, чем один раз оттолкнешь. Вот, что я думаю. Невозможно. Внутри от эмоций распирает. Невозможно любить кого-то так сильно. Невозможно, чтобы тебя любили так же сильно в ответ. Понимаю, что сжал руки вокруг Кирилла слишком сильно, когда слышу его отрывистый вдох. Шикаю сам на себя, ослабляя напор. Кирилл ничего не говорит на этот счет. Гладит мою спину, прижимается губами к виску. — Ты должен меня услышать. Если мы с тобой вместе, то нет никаких твоих проблем. И нет никаких моих. Есть только наши. Чуть отстраняется, и я вынужденно поднимаю голову, заглядывая в лазурные глаза напротив. — Пообещай мне это, — твердо говорит Кирилл. — Ничего не выйдет, если ты будешь решать за нас двоих. Если не будешь мне верить. — Обещаю, — уверенно отвечаю, едва не перебивая парня. Вместе с одним-единственным словом выдыхаю остатки напряжения, таившегося внутри. Кирилл отвечает мне улыбкой, сжимает в объятиях крепче. Опускаю ладонь на его линию челюсти, мягко глажу. — Так мы… мы начнем все сначала? Кирилл хмыкает, качает головой. Слегка наклоняет ее вбок и задевает губами кончики моих пальцев. — Нет. Продолжим как есть. Я люблю все, что с тобой связано. От смущения щеки теплом обдает. Хочу спрятать лицо в шее Кирилла, но он ловит его в ладони и заглядывает в глаза. — Единственное, что я хотел бы, это в первый раз поцеловать тебя трезвым. Но… Ты бы видел тот момент моими глазами! Ты стоял весь усыпанный снежинками и улыбался мне так искренне и красиво, что я. Я, который хотел все сделать по канону и правилам, просто не смог стоять на месте. И я ни о чем не жалею. Ни о чем. Все, что было, оно все наше. Не могу удержаться: приникаю к его губам. Неторопливо, почти сдержанно. Прижимаюсь на долгие мгновения, не желая отрываться. Однако все же делаю это, когда некстати вспоминаю вчерашний вечер. Кирилла, выцеловывающего чужие губы. Не замечаю, как хмурюсь, а, как понимаю, примечая перемены на лице парня, так сразу принимаю нейтральное выражение лица. Кирилл хмыкает и закусывает нижнюю губу. — Давай, ты же хочешь. Спроси, — елейно тянет он, как будто умеет читать мысли. Опускает ладони на мои бедра, сжимает и тянет на себя, не оставляя между нами расстояния. — Черт. Нет. — Давай. — Ладно, — от безысходности закатываю глаза. — Мы были не в отношениях и все в таком духе, но захера ты целовался с ней? — Потому что ты единственный человек, с которым я целовался. И я хотел узнать, каково это, если это не ты. — И как? — Как я уже говорил, отвратительно. — А со мной? — Невероятно. Щеки жаром вспыхивают — у меня нет ни малейшего шанса на ясность рассудка, когда Кирилл говорит таким упоительным тоном. Словно мурлыкает. — Кир… — пихаю парня ладонью в плечо, смущенно отводя взгляд. — Кир? — улыбается он. А я понимаю, что впервые называю его так с того момента, как мы разошлись у его подъезда в разные стороны. Сглатываю, заливаюсь краской еще больше. В бессилии прикрываю глаза. — Давай еще раз, — шепчет в мое ухо Кирилл, вынуждая тело задрожать от жара. — Кир, — с придыханием тихо произношу я. Его зубы впиваются в мою шею, мягко прикусывают. — Обожаю, когда ты меня так зовешь, — говорит, оставляя поцелуй. Поднимает голову и заглядывает в глаза. — Я тогда знаю, что у нас с тобой все хорошо. Потому что Кириллом ты меня зовешь, только когда происходит какой-то пиздец. Не сдерживаю усмешки и опускаю ладонь на затылок парня. Тяну на себя и прижимаюсь к губам, зарываюсь пальцами в волосы. Аккуратный, невинный поцелуй вмиг перерастает в куда более глубокий, дерзкий. Ладони Кирилла ныряют под мою футболку, гладят спину. Неумолимо скользят выше, ниже, прижимают к себе сильнее. Мое бедро плавно проскальзывает между ног Кирилла, и я вжимаю его в кухонную тумбу, беспорядочно выцеловывая губы. Мычу и давлю ладонью на торс, вынуждая прогнуться. — А ну брысь. Из моей. Кухни! — оглушает звонкий голос. И я вдруг резко отшатываюсь, спешно тру ладонью влажные губы. Вижу бабушку, упирающую одну руку в бок, а второй тянущуюся за полотенцем. А в следующую секунду Кирилл хватает меня за предплечье и, не сдерживая смеха, торопливо утягивает за собой. — Одна дурость в голове! — доносится вслед. Не злобное, но с укором. Без дружелюбия, но со смешинками. Черт. Чувствую, как стремительно краснеют щеки. За мной хлопает дверь, и я опираюсь на нее спиной, глубоко дыша и бегло осматривая спальню, ни на чем конкретном не фокусируясь. Сердце чечетку выбивает. — Я бы умер от стыда на месте, — тараторит Кирилл, упирающийся руками в колени. — Но мне сейчас не до этого. Порывисто шагает ко мне, опускает ладонь на затылок и вновь целует. Его вторая рука ложится на мою спину, давит на поясницу — и наши бедра встречаются друг с другом под тихое звяканье пряжек ремней. Все мысли из головы вмиг испаряются, плавятся под требовательными губами. — Ты… поговорил… с родителями? — отрывисто спрашиваю, прерывая быстрые поцелуи. Касается губами моей скулы, губ, шеи. Запрокидываю голову, упираюсь затылком в дверь. — Да. Мы поговорили, — неравномерно отвечает Кирилл между поцелуями. — Поняли друг друга… Надеюсь… — вновь касается губ, и я давлю на его челюсть, вынуждая отстраниться. — И дальше будем понимать. Глаза у него туманные. Вероятно, у меня такие же. Зарываюсь рукой под футболку парня, скольжу пальцами по ребрам. Ниже, к животу. Цепляю ремень и тяну на себя. Кирилл шумно выдыхает. Прикрывает глаза, словно в попытке вернуть утраченный контроль. Неожиданно касается моей правой руки, аккуратно поднимает к своему лицу и прижимается к пальцам губами. — Больно? Ты спрашивал. Если так задуматься, Кирилл часто задает мне подобные вопросы. Хочется выдернуть. Чтобы он не смотрел на промокшую повязку, на кровь. Но не выдергиваю. Глубже вдыхаю и позволяю. Шумно выдыхаю и принимаю, что не могу скрыть от него все неприятное. Грязь и боль. И хорошее, и плохое — все складывает меня в одного целого человека. И я хочу говорить обо всем. Говорить, что мне страшно, и не бояться прослыть трусом. Говорить, что мне тяжело, и не бояться выглядеть в чужих глазах жалким. Быть собой. Какой есть. — Пальцы плохо чувствую. Не могу сжать руку, — негромко отвечаю. — Наверное, да. Кирилл хмыкает. — Поедем в больницу? — говорит он, не отнимая моей руки от лица. Легкие инеем покрываются. Слой за слоем, пока хрустящая поверхность не становится плотной, твердой и подобной прочной ловушке. — Я не могу, я не хочу, — сумбурно бормочу. — Я… я понимаю, что это просто здание. Но думаю о том, что снова окажусь там. Даже по-быстрому, по мелочи. И все. Не могу. Перекрывает. — Я понимаю. Понимаю, Леш. Но рано или поздно придется. Порез надо зашить. Так что давай начнем с него? Синева глаз накрывает с головой. Нервно сглатываю и не могу ответить. Потому что ответ есть лишь один — да. Или другие варианты со схожей концепцией: ладно, давай, поехали. Но все они застревают в глотке. И потому вместо произнесения слов подаюсь вперед. Касаюсь губ в нежном, неторопливом поцелуе. Чувствую, как Кирилл выпускает мою ладонь, перемещает руки на шею, гладит. Как углубляет поцелуй, позволяя мне отвлечься. И вновь тону в подступающем жаре, в мокрых, тягучих касаниях губ. В желанных прикосновениях, что с каждой секундой кажутся все более недостаточными. — Я хочу тебя, — горячо выдыхает в мою шею Кирилл. Меня прошибает волной дрожи. Глухо стону и цепляю пальцами пряжку его ремня, как парень ловко отстраняет мою руку. Сверкает хитрыми глазами. — Но никаких непотребств, пока не разберемся с твоей рукой. — Шантажист, — прищуриваясь, выношу приговор я. — Не шантажист, а стратег, — ехидно парирует Кирилл. Фыркаю. — Хотя бы руками? — не сдаюсь я. — Не смеши. Левой ты работаешь хуже. Меня это не устраивает. — Хэй, — выпихиваю его ладонь из-под своей футболки. — Правая еще не скоро заживет. — Вот и придется подождать. Впрочем, Кирилл момент не упускает: лишаю его возможности трогать торс, так он впивается пальцами в мои бедра. Приятно так, крепко. — Но я бы отработал ртом, — заговорщицки тянет, касаясь губами уха. По спине бегут мурашки, дыхание перехватывает. — Прямо в такси на обратном пути. Картина вспыхивает в голове ярко и красочно. Представляю Кирилла, смотрящего на меня снизу вверх, оттягивающего зубами резинку трусов — и мозг плавится. — Не ломай психику таксисту, — хрипло отвечаю. Прокашливаюсь. — Ладно. Тогда в туалете где-нибудь возле кабинета. — Очередь соберется. — Боже, — жарко смеется в мою шею Кирилл. — Какой ты неподатливый. Это с каких пор тебя уговаривать надо, м? Вздыхаю, прикрываю глаза. — Ты пойдешь со мной? — голос срывается на шепот. — Конечно, — шепчет в ответ Кирилл. Я вновь тянусь к нему, целую. И знаю, что придется. Перешагивать через страхи и двигаться дальше. Становиться лучше и искать, пробивать свой путь и порой ошибочно, но все же неукоснительно ему следовать. Что ж, я совсем не против — меня это устраивает. — Я люблю тебя. И мне чертовски нравится это говорить. — Знаю, — улыбается в мои губы Кирилл. — Очень сильно люблю. Кирилл немного отстраняется. Одаряет взглядом глаз, полных умиротворенных, переливающихся в солнечных лучах океанов. — Я тебя сильнее, — негромко говорит парень. Мой парень. И мягко целует. Больница подождет. Весь мир подождет. Сейчас я хочу лишь целовать Кирилла, пока не онемеют губы. А потом — немного еще.

~

Небольшое дополнение: Бабушка смотрит косовато, Кирилл утыкается взглядом в тарелку, и я вижу его порозовевшие щеки, что он так упорно старается скрыть. Вытянул-таки Кирилл меня в больницу, успели прогуляться и вернуться. А тут — сюрприз — взимание платы за грехи. — Давайте-давайте! — с улыбкой говорит женщина. — По две порции каждому за все ваши непотребства в святом месте! — С каких пор кухня — святое место? — бурчу в ответ, надламывая котлету. — С тех самых, как я так сказала! Ну все, добалаболился, по три! Кирилл страдальчески стонет и пихает меня ногой под столом. А бабушка моет посуду и — готов поспорить! — самодовольно насвистывает себе под нос! И ладно бы только это: еще и Кирилл спихивает мне половину котлеты в тарелку. Возвращаю ему, парень вновь пытается переложить мне, как разноцветное полотенце пролетает между нами, вынуждая сесть ровно. — Кушайте-кушайте, мои хорошие, — ехидно улыбается бабушка и садится за стол. — У меня еще много. Ну точно фурия!