Меж серых панелек

Все вокруг заметено белоснежным снегом, кое-где видны отпечатки ботинок — широкие, длинные, узкие и крохотные. Переступаю через невысокое ограждение, стряхиваю с гранитной плиты белоснежные хлопья и сажусь на низкую деревянную скамейку. Большим пальцем левой руки массажирую шрам на ладони правой. Нелепая привычка прибилась незаметно. И теперь, когда волнуюсь, постоянно его растираю. Выдыхаю и расцепляю руки. Я не считал нужным приходить сюда. Наверное, это неправильно и, возможно, даже несправедливо, но потребности в прощальных речах я не испытывал. В общем-то, я об этом и не думал. Ровно до того момента, как бабушка не подняла эту тему. С тех пор сменялись дни и недели, а выкинуть засевшую мысль я не мог. — Почти пять месяцев прошло, — негромко говорю и опускаю взгляд, рассматривая белые кроссовки. — А я только сейчас пришел. Засовываю руки в карманы, несколько раз нервно дергаю ногой. Чувствую себя не в своей тарелке. — Много думал, что должен сказать. И вот сижу тут, а слов совсем нет. Вытаскиваю пачку сигарет, закуриваю. Смотрю на переплетения дыма, неспешно уходящие ввысь. — У меня все хорошо, — задумчиво озвучиваю все, что взбредает в голову. — Хожу в школу и на дополнительные, думаю о поступлении. Подтянул математику. Живу с бабушкой. Она хорошая, зря ты так с ней. И… да. Не мне тебя жизни учить, — прыскаю, осознавая, что ляпнул. Учить жизни, которой больше нет? — Ты бы меня не понял. Вероятно, переебал бы. Но я расскажу. Затягиваюсь сигаретой у фильтра и тушу ее о сбитый возле ног снег. — Я встречаюсь с лучшим парнем во всем мире, — выдыхаю дым, сгребая пальцами горсть белой массы и сжимая в кулаке. — Я долгое время не мог понять, за что меня можно любить. Мне казалось, что не за что. Но он сказал, что есть, — смотрю, как капли воды падают на снег. — А я ему верю. Поднимаю взгляд и залипаю на фотографию. — Мне недавно снился сон. Я встретил в нем… Стоило бы понять, что удары не приносят результата. Бессмысленные, наивные. Вот только смиряться я не собираюсь. И я попробую еще столько раз, сколько потребуется. Невидимый купол рассыпается перед глазами искрящимися бликами. И я замираю, с недоверием провожу рукой по горизонтали и осознаю, что могу шагнуть вперед. Мужской силуэт исчезает. Но второй остается. Мальчишка сидит на полу. Упирается спиной в стену. Прячет лицо в согнутых коленях, что крепко обнимает руками. — Отвратительный день, да? — говорю я. Опускаюсь рядом с ним. Вытаскиваю из кармана зажигалку, кручу в пальцах. Мальчишка хмыкает. Проводим пару мгновений в тишине. — Я не хочу больше, — судорожно шепчет он. — Не хочу. Отрывистые, рвущиеся из глубин груди и никогда не произнесенные вслух слова вынуждают нервно вдохнуть. Опускаю руку на угловатое плечо и притягиваю к себе, обнимая. — Я знаю. Знаю. Понимаю, — отвечаю, перебирая в голове всевозможные фразы. Я так много могу сказать! Но вместо этого говорю лишь: — Сегодня тяжелый день. Но он закончится. Завтра будет еще один тяжелый день. Но он тоже закончится. Все тяжелые дни заканчиваются. Они только кажутся невыносимыми, на самом деле выносимы. Все в этой жизни выносимо. Паренек хмыкает, впивается пальцами в потертые джинсы. — Ты справишься, — мягко говорю, ободряюще сжимая его плечо. — Не справлюсь, — огрызается, всхлипывая. — Поверь мне. Я знаю. Не сегодня и не завтра. Но спустя время — обязательно. Мальчишка смотрит на меня большими глазами. По его щекам стекают слезы. И он скрывает их, вновь упираясь лбом в колени. — Ты меня ненавидишь? — Нет. И никогда не стану. Пробегаюсь взглядом по знакомой, но безмерно далекой комнате. — Послушай меня. Ты ошибешься еще много раз. Но это ничего, ладно? Будут моменты, когда ты не будешь способен анализировать нормально. Тебе нужно будет что-то — что-то простое и деструктивное, чем можно легко заполнить пустоту в груди. И знаешь что? Ты все сделаешь правильно, если ты все еще жив. Мальчишка поднимает взгляд, трет кулаками щеки. — Ты все преодолеешь, — обещаю я. — И поэтому я очень сильно горжусь тобой. Силуэт тает в моих руках. Растворяется. А я говорю. Размеренно, неторопливо, слово за словом. — Я ненавидел ребенка. Только я сам был ребенком, — поднимаю взгляд на черно-белую гравировку. — Он этого не заслуживал. Я этого не заслуживал. Хмыкаю, встаю. — Я всегда знал, что матери безразличен. Поэтому так много спускал тебе: она ушла, ты остался. Мне хотелось думать, что это что-то значило. На самом деле, нет. Ты тоже не любил меня, все просто. Люди, которые любят, так не поступают. Стряхиваю с плиты остатки снега в каком-то смутном порыве перфекционизма. — Я не собираюсь ненавидеть тебя, но и слов о прощении ты от меня не дождешься, — речь выходит резкой. Глубоко вдыхаю и добавляю размеренным, вдумчивым тоном: — Как и я от тебя. Так что мы квиты. И, возможно, мне только кажется, но где-то глубоко внутри становится немного свободнее. Очередная деталь становится на свое место — занимает утерянное прежде или находит новое, не суть. Главное, что оно больше не пустует, а значит, снижается риск случайного обвала. Сворачиваю несколько раз между рядами и покидаю пределы кладбища. Нахожу взглядом светловолосого парня, неторопливо курящего сигарету и опирающегося спиной на забор. — Все? — интересуется он, засовывая свободную руку в карман и выдыхая сизый дым. — Да, — киваю и подхожу впритык, забираю сигарету. Затягиваюсь. Рука Кирилла плавно опускается на мою спину, тянет на себя, и я оказываюсь в объятиях, окунающих с головой в невесомый древесный аромат. Прикрываю глаза. Так и стоим несколько минут. — Холодно, — говорит парень, чуть отклоняясь назад. — Идем. Касается губ в легком поцелуе и переплетает пальцы. Руки Кирилла крайне редко бывают теплее моих. Но и такое возможно. Крепче сжимает мою ладонь и пихает в карман своего бомбера. Перед глазами мелькают разноцветные гирлянды, украшающие витрины, деревья и здания. Все переливается, светится, мигает в преддверии близящегося праздника. Кирилл негромко напевает отрывки из самых разных песен, а я поглядываю на него и улыбаюсь уголками губ. Я, быть может, не умею красиво. И сильно. Делаю так-сяк, но делаю. А еще я кого-то люблю. И кто-то любит меня. И среди всего окружающего хаоса я осознаю, что это возможно.