Меж серых панелек

Он никогда не жаловался на свою жизнь. Временами бывает трудно, порой возникают сложности и часто его не желают понимать и слушать самые близкие люди, но, в целом, ничего из ряда вон выходящего. Все просто. Кирилл подкидывает ластик и ловит, вновь подкидывает и сжимает в кулаке. Окружающим с ним легко, как и ему — с ними. Вокруг всегда много людей, шумно и весело. Перебираемые меж пальцев струны гитары, бесконечные тусовки и девчонки, крутящиеся под боком. Нескончаемые хиханьки и хаханьки под флером «да плевать на учебу», а потом выдрочка текста до глубокой ночи, дабы получить высший балл. Потому что надо. А надо, значит, надо. Хочешь, не хочешь — делаешь. Чтобы доказать, что твои слова имеют вес. Что ты достаточно осознанный и можешь находить границы. Что способен не подводить. Но иногда кажется, что все бессмысленно. Что старания, как бы ты ни пытался, никогда не смогут перекрыть недоверие. И ты так навсегда и останешься в чужих глазах маленьким мальчиком, каждое действие которого обязательно надо контролировать.

~

На классном часе первого сентября классная руководительница ни за что ни про что наезжает на Олю: видите ли, девушка посмела заявиться в школу с прядями розовых волос! «Это мелки, — растерянно говорит Оля. — Они быстро смоются». Кирилл косовато смотрит на женщину и вынуждает себя промолчать. А на выходных выкидывает то, что раньше делать не планировал: просит подругу покрасить ему волосы. Итог ему нравится. И это надо видеть! В понедельник раздраженная классная руководительница, выпучив и без того большие глаза, задушенно хватает ртом воздух и первые минуты даже не находит слов. А потом сокрушается — громко и звучно на весь класс. — Это что такое?! — кричит женщина. — Это? — ехидничает Кирилл, указывая пальцем на свою голову. — Волосы. У вас тоже имеются. — Какого они цвета?! — Синего, — легко отвечает Кирилл, чем выводит женщину все сильнее. — Я вижу, что волосы, и вижу, что синего! — срывает связки она. — А какого цвета они должны быть? — Сомневаюсь, что у волос есть понятие долга, — усмехается Кирилл, откидывающийся на спинку стула и скрещивающий руки на грудной клетке. Одноклассники не могут сдерживать хохота, чем накаляют обстановку еще сильнее. — Ну, все! — стучит кулаком по столу разъяренная женщина. — К директору! Прямо сейчас! Идем! Кирилл встает плавно и ненапряженно, выходит из кабинета следом за громко стучащей каблуками и пышущей праведным гневом учительницей. Директриса со вздохом оглядывает Кирилла, выслушивая причитания классной руководительницы, и говорит лишь: «Оно смоется?» Кирилл улыбается: «Когда-нибудь да». И вся тирада на этом заканчивается.

~

Кирилл принимает из рук физика листы с олимпиадными заданиями, пробегается быстрым взглядом по красным помаркам в самых банальных местах. Получает от физика упреки, мол, поспешил и не был внимателен. Не то чтобы Кирилл прям физику сильно любил. Раньше вообще проклинал почти так же сильно, как и химию. Но обстоятельства и собственные слова вынудили сесть и начать разбираться. Тогда-то Кирилл и понял, что ненависти ни к каким предметам он особой не питает. Ему просто нравится то, что он понимает. И не нравится то, что — нет. — Да косякнул немного, — улыбается Кирилл, отрывая взгляд от листов. — Немного? — вскидывает брови физик и сверкает хитрыми глазами. Открывает журнал, который не успел занести в учительскую после урока, и выводит в графе Кирилла крупный двояк. — Будешь теперь исправлять, — самодовольствует мужчина. — Чтоб больше не было желаний «немного косякнуть». — Это нечестно! — восклицает Кирилл, впрочем, лишь для того, чтобы немного поерничать. — Нечестно, если мой ненаглядный ученик, который должен забрать первый диплом, вылетит на городской олимпиаде. Все остальное — мотивация! — физик хлопком закрывает журнал. — О, и, кстати, передашь однокласснику? Вручает еще листы, и Кирилл, посмеиваясь, обещает выполнить просьбу. Выходит в коридор и, подвергаясь интересу, просматривает ответы одноклассника, который с недавних пор начал ходить на дополнительные по физике. Скорее всего, собирается сдавать при поступлении. Кирилл, вероятнее всего, не будет, но посещает, потому что физик прикольный мужик и с ним можно интересно пообщаться и частенько посмеяться. Откладывает листы и задумывается. Стоило бы вернуться к репетитору по информатике и подтянуть знания. О поступлении все же думать надо, и Кирилл понимает, что принять решение так или иначе придется. Когда-то он мечтал о создании собственной группы. Но тогда он вообще с Оскаром тусовался — сомнительные времена. Сидеть на шее у родителей до конца жизни желание отсутствует, поэтому Кирилл рассматривает наиболее перспективные варианты собственного будущего, пусть особого воодушевления они и не приносят.

~

На каникулах Кирилл приходит на соревнования младшего брата, во все горло поддерживая Витю. На него косятся, но не то чтобы Кирилла когда-то сильно волновало чужое мнение. Всем приятно нравиться другим людям. Но это не значит, что стоит надевать на себя маску того, кем не являешься, и пытаться быть всегда правильным, хорошим и всем угодным.

~

Кирилл хорошо помнит момент осознания влюбленности в Олю. Как смотрел на нее — не как обычно, иначе — и не мог отвести взгляд. Как десятки раз порывался ляпнуть громкие слова, выложить все, что за душой, на поверхность и ждать суда в надежде на положительный приговор. И помнит, как это чувство рассеялось. Не исчезло — заполнило крохотными частницами каждый уголочек тела, поселилось в нем и стало теплым и ненавязчивым. Как взглянул на Олю, и вместо: «Ты мне нравишься», — сотканного желанием забрать себе и ни с кем не делиться, возникло: «Я буду рядом», — полное желания оберегать и защищать. И парни, которые подкатывали к Оле, перестали восприниматься соперниками, желающими отнять самое родное, но стали раздражителями, потому что были недостойными. Кто он такой, чтобы судить? Лучший друг — имеет право. Хорошо помнит и как влюбился в Оскара. Это было иное чувство — резкое, оглушительное. Неподъемное. Выше и сильнее, ярче и непокорнее. Против него не получалось сражаться, а Кирилл, вообще-то, хотел бы. Он пытался: игнорировал звонки и сообщения, а потом все равно подхватывал телефон и отвечал. Срывался, движимый желанием увидеть, быть ближе. Стать кем-то. Но с Оскаром стать кем-то было невозможно — и потому Кирилл сохранял дистанцию. Смеялся и шутил, но всякий раз терял себя. Потому что ему не было весело, но гордость не позволяла показать истинные эмоции. Она, и здравомыслие, потому что есть люди, которым все безразлично. И это чувство погасло так же резко, как и появилось. Более того, стало отвратительным и мерзким. Оскар был личным побегом от реальности: сомнительные флэты, накуренные ребята и неоновый движ вокруг. Но действительность догнала, выбила весь воздух из легких и безжалостно опрокинула на пол, вынудив задыхаться. От тупости и несправедливости. От того, что причинил много боли, потому что причинили ему. Говорят, после самых темных ночей приходят самые яркие рассветы. Наверное, в это хотелось верить. В третий раз Кирилл влюбляется неожиданно и сразу не осознавая — и это чувство не сравнимо ни с первым, ни со вторым. Оно начинается с замирания сердца и невозможности отвести взгляд.

~

Это происходит в парке. Кирилл стоит столбом на месте, не моргая глядя в одну точку. И сердце его, на мгновение словно прекратившее работу, начинает стучать в груди так быстро и сильно, что сбивается дыхание. Мелкий вычудил воистину феерию: протиснулся мимо людей и контролера и юркнул в кабинку колеса обозрения. Витя. Витя, который высоты боится так, что паниковать даже на не особо высокой местности начинает. Кирилл завелся, едва не проскочил следом. Но его стопорнули. И он чуть не двинул в наглую щетинистую рожу охранника, благо, Саша и Макс оттащили. «Ладно, — решил тогда Кирилл. — Быстро прокатится и выйдет. Отхватит пиздов по самое не хочу». Как же! Аттракцион вдруг решил остановиться и не работать. Да что за день! Кирилл всего на мгновение представляет задыхающегося брата, вжимающегося в стенку кабинки — и натурально хочет рвать на себе волосы. Ну что делать? Что? Когда это говно заработает? И тогда это и происходит. Одноклассник, возомнивший себя бессмертным, не иначе. Одноклассник, ступающий на перекладину на высоте и за пару шагов, ощущающихся вечностью, перебирающийся в кабинку Вити. Кирилл замирает, безвольно глядя на разворачивающийся перед глазами вид. «Невозможно, — мелькает обрывчатое в голове. — Придурок». И что-то еще, отчего трепещет все внутри и, наконец-то, легкие кислородом наполняются. Кирилл с силой сжимает пальцы, не слыша ни шумихи вокруг, ни собственных гулких ударов сердца. Он бесконечно потерян. И в таком же бесконечном восхищении. Потому что кто-то делает столь важные и рискованные вещи просто так. Не чтобы получить похвалу, награду или признание, а потому что не может оставаться в стороне. И образ отстраненного Леши, которого не интересует судьба ни одного человека вокруг, вмиг рассыпается, являя иную картину. Но что это за картина? Что он за человек? И Кирилл вдруг нестерпимо хочет узнать, разобраться. Искренне — не из тупого интереса и скуки. С куда более высокими и вескими чувствами. Он крепко обнимает Витю, ступающего на землю. Задает с десяток вопросов, обеспокоенный состоянием брата, но тот лишь улыбается, полностью расслабленный и воодушевленный. Кирилл моргает и почти не верит своим глазам. Конечно, подобный опыт не стирает подчистую все страхи мальчишки, но он уже готов бороться с ними, превозмогать. И это… Что это? Кирилл замирает, сжимая чужое худи на брате. И это охренеть как прекрасно. Он торопливо оборачивается, но Леши уже и след простыл. Пишет сообщения и не получает ответа. По крайней мере, сразу. Кирилл падает на кровать, сжимает чужую вещь в руках и глубоко вдыхает запах. Голова идет кругом. Ему так нравится — просто невъебически. Туалетная вода недорогая, быстро выветривающаяся, а потому держится не особо долго. Но все же чувствуется. Она, и ментоловые сигареты. На днях Кирилл познакомился с красивой девушкой, именуемой Лизой. От нее вкусно пахнет, у нее крутой стиль в одежде и шикарный музыкальный вкус. Лиза знает, что песня «Sweet dreams» принадлежит Eurythmics, а Мэрилин Мэнсон лишь после выпустил кавер-версию. И песня «А мы не ангелы, парень» является произведением Алексея Понамарева, а не Люмен, Би-2 и Агаты Кристи, как подписано во многих соцсетях, чтобы расфорсить или, вообще, черт знает зачем. Мало кто из окружения Кирилла так же любит музыку, как и он сам. Поэтому он, вдохновленный, позвал девушку сходить куда-нибудь вдвоем. Но вместо этого Кирилл запоздало пишет Лизе сообщение с извинениями, а сам, едва получив долгожданное уведомление, отправляется по другому адресу. Он не может правильно охарактеризовать свои чувства, наделить их определенностью, но знает, что отныне оставаться в стороне больше не сможет.

~

То, сколь глубоко чувство, зародившееся в груди, Кирилл понимает, когда вжимает руки Леши в матрас, не позволяя парню навредить себе, дабы компенсировать боль внутри, заменить чем-то более простым и понятным. Когда видит слезы, непрекращающуюся истерику и ощущает, как невыносимо болезненно сжимается собственное сердце. «Это даже не влюбленность», — ошарашенно понимает Кирилл. Это больше. Сильнее. Отчаяннее. Он видит, как в человеке в его руках что-то скрежещет, разбивается, хрустит осколками, — и ощущает соразмерные чувства в себе, перенимает их, забивая в легкие и горло. «Сделай что-нибудь, — отчаянно требует внутренний голос. — Придумай. Исправь». «Докажи, что чего-то стоишь».

~

План говно. Но он есть. Кирилл юркает в автомобиль вместо Леши. Не то чтобы он был достаточно смелым и уверенным в себе для подобного, но надо — и Кирилл собирает всю волю в кулак, мысли — в структурированные, упорядоченные предложения и делает так, как считает правильным. Невозможно всегда быть смелым человеком. Всем бывает страшно. Горько, больно, одиноко. Но иногда ты просто делаешь — берешь и извлекаешь из себя все крупицы храбрости, лепишь из них комок и крепко сжимаешь в руке. Мужик в черной кожанке за рулем выглядит грозно, но страха не внушает. Если родители узнают, во что влез Кирилл, то, вероятно, поседеют и навек запрут в стенах дома. Поэтому сплоховать нельзя. Быть сильным, быть отважным и не бояться рисковать — именно этому учил папа. Потому Кирилл чувствует, что справится. Джип тормозит у небольшого здания с широкими окнами — ну точно шарашкина контора. Кирилл выходит следом за мужиком и шагает уверенно, ровно. Проходит в распахиваемые перед ним двери. Одни, другие. И видит худющего мужичка с ехидными узкими глазами. И еще одного — недовольного, большого, но не больше того, который вел автомобиль, однако по форме. Замирает и не начинает первым диалог. В глаза не смотрит, но и в пол не утыкается. — Это еще что за херня? — морщится главный. — Серый, ты нигде не перепил? Уже лица не различаешь? — А что мне? — усмехается тот, падая в кресло. — Есть разница, думаешь? Или тебе есть, с кого бабки трясти? А, Монгол? Названный Монголом вздергивает верхней губой, отмахивается. — Ты кем будешь? «Что значит «кем»? — раздумывает Кирилл. — Имя? Нет, не ебет его имя. Должен быть другой ответ». — Я друг Леши. — Друг, — щурится Монгол, неприятно растягивая гласные. — И нахуй ты мне здесь нужен, друг? Планируешь выплатить за него? Сомневаюсь. — Обговорить. — И че нам с тобой обговаривать, а? Погоду, может? Школьниц? Оценки по математике? Серый ржет где-то сбоку. Действует на нервы. Кирилл чуть глубже вдыхает. — Долг. — О-о-о, — скалится Монгол. — Только вот его не обговаривать надо. А выплачивать. Искривляет губы в злобной усмешке, вытягивает из-за пояса пистолет и со звонким стуком опускает на стол. — За нос водить меня хочешь, а? — Нет. Но вы ведь сами понимаете, что у Леши нет таких денег. Монгол оправляет рукав пиджака, хмыкает. — И что теперь? Забыть-простить? Серый, мы че тут, на благотворительную организацию похожи? — Не-а, — широко улыбается тот, раскидывая длинные ноги в разные стороны. — Я такого не говорил, — спокойно произносит Кирилл. Монгол дергается, подхватывает длинными, костлявыми пальцами пистолет и направляет на него. Кирилл поднимает взгляд и без раздумий смотрит в раздраженные глаза напротив. Поздно пасовать, деваться некуда. «План говно, — вспоминает парень недавние мысли. — Но другого нет». Как вдруг рука третьего из их компашки ложится на черный ствол, опускает вниз. Кирилл удивленно моргает, наблюдая за происходящим. — Давай хоть выслушаем, — говорит доселе молчавший мужик, глядя на Монгола. Взгляд Кирилла непроизвольно цепляется за звезду на погонах. — Парню есть, что нам предложить. Ты ведь и сам понимаешь, что бабки со школьника, у которого ничего нет, стрясти хочешь. Где он тебе такие найдет? Или ты хочешь, чтоб он тебе их лет двадцать выплачивал усердным трудом? — Боц-ман, — по слогам произносит Монгол. — Я че-то не понял. Тебе кем этот малой приходится, что ты денно и нощно впрягаешься за него? — Может, сынишкой? — распрямляется Серый. Упирается локтями в колени и склоняет голову вбок. — Нагуляла мамка пацана от тебя, а? — Нет, — коротко, холодно отвечает Боцман. — Я предлагаю подойти к ситуации рационально, с максимальной выгодой и без потерь. Я подчищаю за вами уже, сука, десять лет. И если опять всплывет какое-нибудь громкое дело, будьте уверены, прогорите на пустом месте. Монгол моргает, кривится. Хлопает пистолетом по столу и скашивает на Кирилла недовольный взгляд. Стучит пальцами по стеклянной поверхности, тем самым знаменуя усердную мозговую деятельность. — Не, ну, — тянет Серый, вновь откидывающийся на спинку кресла. — Так-то Боцман прав. Че б и не выслушать? Если шлак нести будет, кости легко переломаются. От случайного падения с лестницы, естественно. Кирилл сжимает челюсти. «Вот сука», — скрипит на языке. Вынуждает себя проглотить и промолчать, дабы не накалять обстановку. — Ладно, — взмахивает рукой в воздухе Монгол. — Валяй. План объяснить не составляет труда, да и тратится на это куда меньше времени, чем заняли все прелюдии. Монгол сперва морщится, после сверкает задорными глазами и широкой улыбкой. — А ты мне сразу понравился! — смеется он. Командует принести коньяк и позвать нотариуса. — За слова свои отвечаешь? — говорит Монгол, распаковывая алкоголь. — Отвечаю, — коротко произносит Кирилл. Даже если все пойдет по пизде, жалеть он не станет. Монгол травит с десяток анекдотов, а Кирилл, наконец-то, полноценно осознает, что все получилось. Бояться не страшно. Страшно быть трусом. Ошибаться не страшно. Страшно никогда не пробовать.

~

Складывается все куда лучше, чем простое «неплохо». Все отлично. За редкими исключениями. С Виталиком Кирилл перестает общаться окончательно. Сошлись они когда-то по воле случая и общих увлечений. Кирилл терпеть не может слухи, сплетни. Рисует портрет человека исключительно по своим наблюдениям, а не по чужим разговорам. Люди ему либо нравятся — и Кирилл находит с ними заветные точки соприкосновения и общается, либо не нравятся — и Кирилл не обращает на них внимания. Ну потому что зачем ему тратить время на тех, кто не представляет интереса либо раздражает? А вот Виталик — все наоборот. Он живет сплетнями и интригами. Они ему нужны как воздух. И это — мелочи, в отличие от прямых действий. Кирилл не желает признаваться в этом самому себе, но все же иногда скучает по другу. Виталик никогда не был идеальным, да и просто хорошим, но был важной частью жизни. Человеком, с которым Кирилл привык проводить много времени вместе. Но есть непростительные вещи. А Кирилл далеко не святой, чтобы всем давать тысячи шансов за каждый из мудацких поступков. Так было всегда: если кто-то смеет плохо обращаться с Олей, то отлетает без шансов. Теперь есть еще один такой человек. А Виталик умудрился крепко зацепить обоих. А в остальном все замечательно. Кирилл немного чувствует себя двинутым, потому что хочет касаться своего парня всегда. Целовать в любой удачно подвернувшийся момент. Обнимать. Говорить с ним. Было ли когда-нибудь так хорошо прежде? И Леша. Блять, Леша. Кирилл просыпается одним утром с быстро бьющимся сердцем. Леша ахуеть какой красивый. Ахуеть какой внимательный. И он тот, кто в самой неприглядной ситуации поддержит и без раздумий встанет на твою сторону. Кирилл комкает в руках одеяло и падает на спину. Сонно обещает самому себе обязательно поладить с Артемом. Потому что Артем, несомненно, важный человек в жизни Леши. Да и в целом парень неплохой. И еще перестать фыркать в сторону Лены. Она, конечно, мутная, но, вроде, тоже нормальная девчонка, когда не пытается строить из себя ту, кем не является. Укутывается в одеяло и вновь погружается в мир снов, который спустя пару часов прервется будильником.

~

Все обрывается. Рушится. Ломается. Кирилл почти задыхается и вдруг оказывается сражен такой злостью, что теряет контроль. Он разбивает чужое лицо. Получает в ответ. Дорога до дома кажется вечной. На пороге встречает Агафья Федоровна, хватающаяся за сердце. Но быстро берет себя в руки: вручает внуку теплый сладкий чай и тащит Кирилла к умывальнику, заставляя промыть руки и обматывая бинтами. Невыносимо длинная ночь заканчивается, сменяется тусклым рассветом. Тишина — коротким диалогом, позволяющим испытать мимолетное облегчение. Кирилл не должен уходить. Обязан остаться. И сердце в груди рвется. С каждым шагом, отдаляющим от Леши, неумолимой силой дергает назад. Но Кирилл шагает. Шагает в коридор, по быстро мелькающим ступенькам. Потому что он не может дышать: нос забит металлическим, едким запахом. Ему нужно на улицу. Нужно на свет. Глубоко вдыхает морозный воздух, распахивая дверь. Идти. Бежать. Бежать-бежать. Куда-нибудь. Подальше от всего гребаного мира. Ясно-голубое небо нависает, давит, мозг оказывается под нерушимым натиском неведомых сил. Деревья, дороги, люди — все сливается, становится неразборчивым и далеким. Шаг, еще один. Кирилл закрывает лицо ладонью. Что он делает? Он не знает. Порывисто, намеренно глубоко вдыхает холодный воздух, режущий горло. Однако все это не помогает унять мысли и выдернуть разум из событий ночи.

~

Были ли шансы, что его выслушают? Нет. Ни единого. Но Кириллу так хотелось. Боже, как ему хотелось. Сорваться, выложить все как на духу. Чтобы его поняли. Но вместо этого приходится крепко сжать зубы и слушать ругань ошарашенных родителей. Он виноват. Он знает это. Но, пожалуйста. Ну хотя бы на миг. Не кричите так громко. А потом мама плачет, и Кирилл ощущает себя последней мразью на земле. Не находит в голове ни одного подходящего слова, чтобы себя хоть как-то защитить. Врач зашивает раны на пальцах и на тыльной стороне ладони, обрабатывает, накладывает повязку. А Кирилл все еще не здесь — где-то далеко, в пустоте, один. Папа взбешен, как не был уже давно. Пихает в машину и привозит на дачу. Мысли не собираются ни во что цельное. Но гребаный топор ложится в ладонь правильно, и каждый новый удар рубит дрова вместе с выплескиваемыми изнутри эмоциями. Сильнее, ожесточеннее. Вспоминается Руслан и его наглая рожа. Вспоминается Леша и собственная растерянность. Он думает о том, должен был действовать более решительно, что Леша не давал отчет своим поступкам и что вся ответственность была только на Кирилле. Поглощенный агонией разум выносит приговор: он проебался. «Дохуя взрослый, да? — зло думает Кирилл, разбивая очередное полено. — Решения принимать сам можешь?! Так хули ты нихуя не сделал?» Удар, и еще один. Новый. Пока темнота не падает на плечи. Пока мокрая рукоять не выскальзывает из руки. Все в крови. Она капает на грязный снег у ног. Кирилл устало глядит на темно-красную руку, чувствует едкий металлический запах. Швы разошлись. Но боли нет. Есть лишь всеобъемлющее утомление. Даже думать больше не получается. Кирилл встряхивает рукой, смахивая капающую кровь. Заходит в дом, прислоняется плечом к стене и несколько минут бездумно смотрит на папу, сидящего за столом и без интереса, но с упорством глядящего в старую черно-белую газету. — Что тебя не устраивает? — раздается холодный голос мужчины. Кирилл тяжело упирается лбом в дверной косяк. Смотрит, как кровь с руки стекает на чистый пол. — Пап… — Я спросил, — поднимает мужчина взгляд. — Что тебя не устраивает? Ты нарушил обещание. Не сдержал слово. — Дай мне объясн… — Кто начал драку? — грубо перебивает папа. Кирилл вздыхает. — Я. — Извилины вообще в голове не работают? Слова тебе для чего? — Он… — Да плевать мне, что он! Кто-то ужасно себя ведет? Уйди оттуда! Нарывается? Вызывай соответствующие органы! Что тут сложного? — Я виноват. Я знаю. Но я… — Я, я, я! — подхватывается на ноги мужчина, стуча кулаком по столу. — Слушать тошно! Что будешь делать, если заявление на тебя напишут? А? На меня рассчитываешь? Так вот, не жди! Пальцем не пошевелю. — Хорошо. — Слышишь меня? Будешь сам выкручиваться. — Хорошо. — Смотреть на тебя не хочу. Кирилл отталкивается ладонью от дверного косяка и неспешно уходит в пустую комнату. Падает спиной на кровать, прикрывает глаза. Больше нет ни боли, ни тяжести — лишь бесконечная пустота в груди. Кирилл не спал больше суток. Но он не может уснуть. Сердце стучит, тени шевелятся. Кирилл садится к спинке кровати, обнимает голову руками. Отовсюду говорят голоса. Шелестят и скрипят. И Кирилл не понимает, реальны они или нет.

~

На обратном пути Кирилл переставляет сим-карту в свой старый телефон с подбитым экраном, который, как выясняется только сейчас, папа захватил с собой из дома. Ставит на зарядку, но гаджет включается лишь на пару минут, а потом снова отрубается. Приходится ждать. Папа звонит вчерашнему врачу, договаривается о раннем приеме. Перед школой заезжают к нему. — Что ты делал? — рычит врач, осматривая руку. — Дрочил, — Кирилл откидывается на мягкую спинку кресла и бездумно смотрит в окно. — Левой не привык, неудобно. — Ты что несешь, мальчишка? Дурость жить мешает? — мужчина дергает его за предплечье, отчего хочется скривиться, но Кирилл пережидает острые вспышки боли. Смотрит, как в лицо тыкают его же окровавленной рукой. Выглядит неприятно. — Посмотри, что ты натворил! В первый раз тебе повезло, я залатал все аккуратно, была высокая вероятность, что шрамов даже видно не будет! А теперь что? Они останутся с тобой навсегда, уродливые и заметные. — Говорят, шрамы украшают мужчин, — незаинтересованно хмыкает Кирилл. — Мальчишки, — многострадально вздыхает доктор, опуская руку парня на стол. — Ладно, слушай. Я наложу швы заново. Настолько аккуратно, насколько смогу. А ты будь в этот раз осторожнее, понял? Кирилл в ответ лишь кивает.

~

Немного легче становится, только когда видит Лешу. Когда крепко обнимает и притягивает к себе. Слушает сбивчивое дыхание и ощущает быстрое сердцебиение. Кирилл вымотан, на пределе. Пока идут нравоучения от директрисы и классных руководительниц, пару раз то ли отрубается, то ли видит сны наяву. Голова трещит, мутит. Кирилл не хочет взваливать свои тупые проблемы на Лешу. В конце концов, у того и своих по горло. Но Леша не позволяет уйти — в точности, как когда-то Кирилл не позволил самому Леше — и Кирилл рассыпается в его руках окончательно и бесповоротно. Доверяет каждую эмоцию и ощущает, что ни одна из них не проваливается в пустоту безразличия. Он любит своих родителей. Уважает. Его папа бизнесмен, неустанно и беспрерывно пашущий на благо семьи. Его мама — волевая женщина, которая с десяток лет назад не только сохранила семью, невзирая на все трудности, но и смогла вразумить расклеившегося мужа. Однако порой они становятся не родителями, а парочкой предпринимателей, думающих лишь о том, как бы улучшить товар и спихнуть его подороже. Дисциплина — и все на этом. Обсуждения треклятых университетов и экзаменов, которые уже в печенках сидят. Нотации по поводу долгих гуляний, игрушек — всего мирского, тривиального. И даже по поводу мятой одежды. К Вите столь жестких правил и порядков у них нет. Когда-то это невообразимо злило, но после принесло облегчение. Не хотелось бы, чтобы и брата тыкали носом в каждый косяк. Пусть наслаждается беззаботным детством. Но сейчас ситуация иная — и Кирилл не прогибается под установки. Он не любит ругаться с родителями, и ссора с ними ощущается невыносимой ношей, но возвращаться домой, где его не желают слушать, он не намерен.

~

Кирилл спрашивает у Леши лишь раз: «Что стоит ожидать от Руслана?» «Ничего, — задумчиво хмурясь, отвечает тот. — Ты ему побоку». Намного больше информации он узнает от Артема. Они курят на балконе, когда парень заговаривает несмело и словно коря себя за слова: — Слушай, я обещал, что не буду тебе говорить. Но это полнейшая ебань, ты должен знать. Может, хотя бы его отговоришь. Ощутимое напряжение опоясывает ребра. Пока не передавливает, но уже заявляет о себе. — Что произошло? — Леша говорил, что приходила Лена? — Артем обращает на Кирилла взгляд. Тот кивает. — Мы потом поехали к Руслану, — вздыхает Артем, упираясь локтем в подоконник. — Она наплела, что беременна от него и все такое. Пиздеж, конечно, но суть не в этом. Они забили стрелку. Горький дым режет горло.

~

Кирилл ошибается. Он старается. Изо всех сил. Пытается быть сдержанным и терпеливым. Надеется на чистосердечное признание. Потому что если ты с кем-то вместе. Действительно вместе. Нельзя молчать о подобном. А потом приезжает папа, просит поехать домой. И Кирилл решает, что это хороший повод доказать, что у них все серьезно. Представить Лешу родителям официально. И, если даже этого окажется недостаточно, предъявить за утаивание секретов. Мама обнимает Кирилла — и он забывается в тепле и уюте. Треплет волосы Вити, глубоко вдыхает родной запах дома. Поздно понимает, что Леша не просто встревожен. Что он паникует. А потом все ломается с глухим треском. Дверь хлопает, и Кирилл, не обращая внимания на слова родителей, подается следом. Выбегает на улицу, спешно тараторит фразы. Пытается шагнуть ближе, свести на нет расстояние между ними, но Леша от него отшатывается. — Не заебало меня спасать? — бросает он. «Спасать? — Кирилл нервно вдыхает, ощущая, как отчаянно сжимается сердце. — Это ложь. Каждый раз был не вовремя, слишком поздно. Все плохое уже происходило и оставалось лишь нырять в последствия и разгребать. Даже если Леша отталкивал, даже если не хотел впутывать ни в один из конфликтов — быть рядом, не зная, что делать, но что-то упорно делать. Криво и недостаточно, однако больше, чем ничего». Кирилл взмахивает рукой в пустоту. Его не слышат. Его не хотят слышать. И он быстро понимает, к чему все идет. — Если ты сейчас уйдешь! Если ты!.. «То не возвращайся больше никогда», — крутится на языке и не срывается. Кирилл с шумом выдыхает, отворачивается. Впивается руками в бока до дрожи. Дышать. Надо дышать. Блять, и как хочется ляпнуть! Чтобы остановить. Чтобы быть услышанным. Но Кирилл шумно выдыхает и изо всех сил гасит порыв. Он понимает, что никакие слова в этот миг не остановят Лешу. И, если он скажет то, что охренеть как сильно хочет сказать, то именно он все оборвет окончательно. «Но разве не сам Леша делает это сейчас? — проносится в мыслях. — Черт». Кирилл разворачивается, заглядывает в глаза напротив. И давится болью и паникой в них. «Ну зачем ты это делаешь?» — мелькает горькое в голове. И он продолжает смотреть — как в последний раз перед шагом с обрыва. Как последняя возможность, прежде чем разбиться. Упертый до невозможного. Если что-то решил, то не даст заднюю. В любой ситуации готов шагнуть вперед и прикрыть, а сейчас психует — и хочется подойти, сгрести в крепкие объятия и сжать до боли. Но вместо этого пальцы сжимаются на худи Леши, растягивают и комкают материал. — Имей хотя бы смелость сказать, что бросаешь меня, — голос Кирилла оказывается чужим — резким и раздраженным. Леша, конечно, не может сказать подобного. И слов больше не остается. Кирилл сжимает челюсти, разворачивается и уходит.

~

Дома встречают обеспокоенные, пораженные родители. Кирилл без сил падает на пуфик в коридоре, упирается лбом в слабые ладони. Мама, встревоженная, суетится рядом. Предлагает выпить успокаивающего чаю. Папа тяжело упирается плечом в шкаф. Они понимают, что что-то не так. Но не понимают, что именно произошло. — Что нашло на твоего друга? — говорит папа. Кирилл поднимает голову, заглядывает в синие глаза. — Он не мой друг, пап, — устало говорит Кирилл. — Он мой парень. Мир замирает в звенящей тишине. «Парень? — с горечью думает Кирилл. — Бывший парень?» «Мой? — мелькает следом. — Не мой?» И Кирилл судорожно вдыхает, не в силах собраться. Почему-почему-почему? Почему все это происходит? В груди разрастается диссонанс. Ну как? Как они могут расстаться? Все ведь было хорошо. Вокруг — плохо. Но у них — хорошо. Вдох — глубокий. Выдох — до пустоты в легких. Еще раз. — П-парень? — ошарашенно переспрашивает мама, выпуская из рук телефон. Наверняка хотела позвонить, но не решилась навязываться слишком сильно. — Да, мам, — говорит Кирилл, — парень. И вновь прежние вопросы звучат в голове. Кирилл им не верит. Они, блять, не могут. Не могут так тупо расстаться. Сжимает левую руку в кулак до боли. Не. Могут. — Он не специально, — с горечью говорит Кирилл. — Он просто не был готов, что я притащу его с вами знакомить. Он хороший. Честно, хороший… И я. Не смотрите на меня так. Я не хочу снова уходить. Я просто… я… Что-то в груди оглушительно ухает вниз, и голос начинает срываться. Как вдруг мягкие руки мамы обнимают за плечи, и Кирилл зарывается в теплые объятия, глубоко вдыхая легкий цветочный аромат. — Мой родной, мой хороший, — ласково шепчет мама. — Все хорошо. Не надо никуда уходить больше. Пожалуйста, говори со мной. Но говорить Кирилл больше не может. Они ведь и вправду расстались. Расстались.

~

Коматозный день, наполненный лишь походом к врачу и снятием швов, длится невыносимо долго. Как тягучее желе. В Кирилле наполовину теплится уверенность, что Леша вернется, скажет: «Прости…» — и все вернется на круги своя. А наполовину зияет обреченность: «Это конец. Ничего не вернуть». «Не смей прогибаться», — звучит внутренний голос. «Прогибаться? — перебивает другой. — Как жалко. Как можно прогибаться, если речь идет о том, кто тебе дорог? Это называется слушать и понимать. Прощать, если угодно выразиться достоверным словом». Кирилл хмыкает, откидывается затылком на прохладную стену. Все это не имеет значения, если Леша не сделает первый шаг. И еще несколько, чтобы сократить ту дистанцию, на которую отдалил их друг от друга. В ином случае, противоречивый мыслительный процесс сходится в одной точке: дороги вперед больше нет. После уроков приходит Оля. Притаскивает с собой гору конфет и заваривает чай. Вынуждает есть сладкое как лекарство. Но, кроме чая, ничего в горло не лезет. Зато Оля немного поднимает настроение. Отвлекает. — Вы обязательно поговорите, все решите, — мягко говорит подруга. Гладит голову Кирилла, перебирает волосы. — Леша тебя… — Не надо, — не дает договорить Кирилл. Он знает. Но это нечестно. Несправедливо любить кого-то и оставлять. Кирилл топится в себе, крутит в голове каждый поступок. Если Леша считает, что его не за что любить, то за что он сам вообще может любить Кирилла?

~

Конечно, Кирилл на хую вертел расставания и общепринятую модель поведения при них. И намерения Леши, честно говоря, тоже. Поэтому поступает так, как хочет. А хочет он убедиться, что стычка с Русланом пройдет не в пользу мудака. А после опрокидывает в себя один стаканчик с разбавленным алкоголем, другой. Все мысли забиты Лешей. Его раненой рукой, чертовой курткой не по размеру — наверняка, отцовской. Леша не носил ее, когда наступили холода. А сейчас, даже когда Оля передала его куртку, надел. Кирилл не напивается. Ему вообще кажется, что в таком состоянии он не способен напиться. «Я не собирался тебе говорить», — простые слова. Честные. И так от них тошно. Еще одна стопка, какая-то девчонка, вьющаяся рядом с ним. «Да хуй на все», — думает Кирилл. Пьет с Дашей-Соней-Таней на брудершафт, притягивает девушку к себе за талию и целует, склоняясь к ней. Губы у нее мягкие, помада сладкая. Вокруг все восторженно кричат. Но Кириллу мерзко. До невыносимого отвратительно. Он спешно выходит на улицу, закуривает. «Понравилось с ней целоваться?» — раздается выбивающий весь воздух из легких голос за спиной. Кирилл криво выдыхает горький дым, мгновение собирается с мыслями. Старательно придает выражению лица побольше безразличия. Оборачивается. И выдыхает пар, ощущая, как сжимается сердце. Потому что Леша. Леша в его куртке. Стоит недалеко, совсем рядом. Опечаленный, растерянный, но в глазах — дьявольское пламя. Он все видел. Кирилл отворачивается, делает новую тяжку. Слово за слово. Хочется выставить вперед гордость. Показать, чего стоит. Но сил на подобное совершенно нет. И Кирилл плюет на все. Сокращает в несколько шагов расстояние и глубоко целует. Напористо, сильно. Задыхается и не может оторваться. И все словно снова хорошо. В порядке. Потому что Леша. Его Леша. Он снова рядом. И он отчаянно цепляется за плечи Кирилла, не желая отпускать. «И не надо больше, — хочет прошептать Кирилл. — Не отпускай больше никогда». Но говорят о другом.

~

Кирилл долго не спит, бесцельно вглядываясь в темноту. Обдумывает, взвешивает. Одно дело — его желания. Совсем другое — рациональность. Много ли всего произошло? Много. Есть ли оправдания? Есть. Но изменится ли все на этот раз? Кирилл вздыхает, упирается лбом в кулак. Принимает для себя решение. Он думает, что Леше понадобится время, чтобы все обдумать, взвесить. Дать обещание — и не нарушать его. В честности Леши сомневаться не приходится: он либо не говорит ничего, либо правду. Не пиздабол от слова совсем. Время — вещь тяжелая, муторная. Но ничего страшного, Кирилл готов ждать. Просит не затягивать, но знает, что готов дать столько, сколько потребуется. Однако Леша выбивает пол из-под ног всего одной фразой: — Я влюбился в тебя с первого взгляда. Кирилл глубоко вдыхает, наповал сраженный словами. Все события прошлого мелькают перед глазами сбивчивой чередой. Первое время Кирилл думал, что Леша его недолюбливает, испытывает к нему раздражение. Но все всегда было с точностью до наоборот. Леша с самого начала относился к нему хорошо, просто не нарушал ни одной границы. Оставался далеким и чуждым, непонятным. Холодным и отстраненным. Казался безразличным ко всему в этом мире. А потом стал близким и теплым и, как выяснилось, совсем не безучастным. Поток слов струится лаконичной мелодией. Кирилл тонет в нем, но не захлебывается. Лишь окунается в невесомость, укутывающую гармонией. И все плохое вмиг оказывается позади, где-то далеко, и совсем не имеет значения. «Мой, — мелькает в голове ответ. — Парень». Кирилл обнимает. И целует. Целует-целует-целует. Не может отстраниться. Не хочет отстраняться. Лучшая в городе школа, престижный университет, хорошо оплачиваемая работа. Имеет ли это все значение, если нет того самого человека, с которым хочется разделить все радости и мирские заботы жизни? «Что вообще в этой жизни имеет значение?» — мелькает вопрос в голове. И Кирилл знает на него ответ. «Люди, находящиеся рядом». Не идеальные, но свои, родные. Ошибающиеся, но способные делать выводы из нелицеприятных ситуаций. Не без грехов, но любимые.

~

Обеденным днем в воскресенье Кирилл и Леша наминают снег у подъезда Оли. Яркое солнце искрится на снегу, вынуждает щуриться. Кирилл обхватывает руку Леши и пихает в свой карман, сжимает пальцы. Хочет сказать, что греет, вот только рука Леши куда более теплая, чем его. А потому лишь усмехается, и в тот же миг дверь открывается и на улицу выскакивает Оля. Кутается в теплую шубу, замотана в шерстяной шарф до самых глаз, да еще и в шапке с забавными бумбонами. Замирает на крыльце и широко распахивает в немом восторге глаза. Леша прокашливается, уводит взгляд в сторону. Кирилл широко улыбается. — Мальчики! — радостно восклицает девушка. В несколько торопливых шагов сокращает расстояние, широко раскидывает руки и обнимает обоих за плечи. — Вы у меня самые лучшие! Ощущение дежавю прошибает всех троих. — Но, — отстраняется Оля, хмуря светлые брови. Упирает руки в варежках в бока. — А где шарфы, перчатки, шапки? Это что за детский сад, а? — Оль, — смеется Кирилл. — Не начинай. — Так! — притопывает девушка. — Стойте здесь, сейчас свои принесу! — Боже, — стонет Леша, опуская голову на плечо Кирилла. — Вот это пиздец. — И не поспоришь, — улыбается он. Ведь это воистину феерия — идти по городу закутанными в широкие шерстяные шарфы. Благо, хоть белые. Благо, хоть однотонные. Ну а в целом — какая, к черту, разница, кто что подумает?