Инь и Ян: Слёзы на белых ресницах

       Тэй Шу возился с учеником до поздней ночи. Они давно не занимались так долго. Под конец занятия Лю Вэй чувствовал себя настолько обессиленным, словно из его тела вынули душу, а на спине возвели дворец, который он обязан был удерживать, раскорячившись на снегу. Лю Вэй ощущал, что стал сильнее за этот день, но сам процесс тренировки был мучительнее обычного – его мысли то и дело возвращались к Лэй Линю, что осложняло выполнение приёмов. Он не мог просто забыть о всем, что увидел и пережил. Хотелось узнать, как у Лэй Линя дела, проведать его, но тренировка закончилась слишком поздно. Храм уже запер свои двери на ночь, погрузившись в безмятежный покой. Построения клана Шу начинались раньше его открытия, так что ни ночью, ни утром навестить друга Лю Вэй бы не смог. От этого было скверно и тоскливо на душе. Волнительно.       Тэй Шу приказал ученику сосредоточиться на медитации ночью и выкинуть «хлам» из головы, но сказать было легче, чем сделать. Под конец дня Лю Вэй чувствовал себя разбитым, вывернутым наизнанку и одиноким. Он хотел проведать Лэй Линя, обнять Су Юна, узнать, как дела у матушки... Тяжесть волнения легла на его плечи, и он так и не смог как следует помедитировать из-за тревожащих мыслей.       Юноша отдохнул всего пару часов, а утром едва не пропустил тренировку. Веки были тяжёлыми, всё тело болело, он совсем не восстановился, но у Лю Вэя не было возможности поваляться в кроватке подольше и как следует отдохнуть. Он и не смог бы, съедаемый тревогами, кои глушил ночными молитвами. Борясь со слабостью, юноша напомнил себе, что сможет увидеть Лэй Линя, если день поскорее начнётся. Нан Линь наверняка захочет повидать сына, а это могло быть отличным поводом заглянуть в храм и убедиться, что Лэй Линь жив и здоров.        «Надеюсь, учитель в порядке...»       Отец вызывал не меньше поводов для беспокойства, чем сын. Учитель всегда тяжело переживал трагедии, связанные с Лэй Линем. Лю Вэй боялся, как бы старший цилинь не погряз в беспробудном пьянстве... Но даже если так, Лю Вэй намеревался вытащить его из этого состояния. Сейчас, как никогда, нужно было держаться и оставаться сильными. Хэкин никого не щадит, а надежды, что дальше будет лучше, маячили лишь призрачными тенями тухнувшей веры.        «Держитесь, господин Нан Линь... Всё образуется. Как-нибудь образуется. Лэй Линь справится!»       Лю Вэй помолился, покормил волка, собрался и отправился на утреннюю тренировку. Он не ждал от нее никаких сюрпризов и оказался прав – Тэй Шу не менял план тренировки и провел её так же, как и все последние. Не восстановившееся за короткую ночь ядро Лю Вэя с трудом пережило все упражнения, но он не сдался, а боль принял с мужеством и благодарностью – она прогоняла прочь тягостные и тревожные мысли.       В тренировке было интересно другое – разговоры сплетников, что стягивались, чтобы поточить зубы, глядя на старания учеников клана Шу. Как бы Серебряный Дракон ни ненавидел сплетни, сегодня они сделали ему большое одолжение. Из них Лю Вэй узнал о том, что император всё-таки собрал вечером народ и сделал большое объявление. Он горячо поддержал начало новой эры и призвал людей молиться, ибо жертвенность Лэй Линя была направлена на то, чтобы напомнить каждому, что боги милостивы к тем, кто верит в них, и они даруют чудеса, чтобы помочь народу Хэкина. Тогда как Небесным Избранникам стало тяжело нести свой долг, владыки освободили их, проявив милосердие и понимание.       Император объявил, что отныне каждый ответственен за собственные грехи, а затем надавил на людскую жалость, продемонстрировав им обессиленного, измученного, изувеченного Лэй Линя. Цилинь снял с себя бинты и, несмотря на лютый мороз, вышел к народу обнаженным по почти догола. Холод и отчаянная необходимость в молитве сделала его вид особенно жалким, а речи императора о том, что отныне настоятель расплачивается за грехи всех жителей Хэкина, побудили многих пересмотреть свои взгляды. Бледный, как тень, изувеченный и бессильный, Лэй Линь стал живым воплощением людской греховности.       Император с большим упоением кричал, что каждая молитва поможет Лэй Линю освободиться от боли. Чем дольше Лю Вэй слушал изречения из выступления императора, тем сильнее убеждался, что речь для него написал сам Лэй Линь. Всё это было частью плана Небесного Избранника: пожертвовать собой, обратиться к императору, надавить на жалость людей и побудить молиться. Лю Вэй очень надеялся, что это сработает и что хоть что-то человеческое в Хэкине всё-таки осталось. Надеялся, что его услышат, иначе.... Иначе город потеряет Небесных Избранников и разочарует богов. Что станет с Лэй Линем и вовсе думать было страшно, хотя сложно было представить участь ужасней выбранной им самолично. Казалось, что чтобы страдания юноши стали ещё более жестокими, богам предстояло не казнить его, а обречь на вечную жизнь… Даже представить было страшно, что бы он испытывал в вечной агонии... Как невыносимы были бы его страдания, как боль по крупицам разъедала бы его душу и сердце, обращала мысли в ничто, а тело – в беспомощную дряхлую куклу, которой управляет сломанный, бессильный разум, тогда как за главные ниточки дёргают жестокие владыки…       Многим до сих пор не верилось, что Лэй Линь решился на этот подвиг сам. Он ведь мог и дальше терпеть свою небольшую боль – расплату за грехи семьи, сыскавшей добрую славу в столицы – и чествовать на лаврах настоятеля без особых забот. В Хэкине не было принято жертвовать собой ради других и совершать что-то настолько неразумное и альтруистическое, поэтому люди были сбиты с толку, не понимали, но симпатизировали жертве и страданиям настоятеля. За время, что Лэй Линь занимал свою должность, он успел стать народным любимцем. Его проповеди, слова, утешения, любовь к своим братьям и прихожанам давно завоевали сердца людей, а этот поступок... Он вызывал у честных людей восхищение и желание помочь. У злых, как обычно, плевок яда и желание отыскать в светлых мотивах злой умысел. Но если множество людей будут любить Лэй Линя и молиться с ним, может, даже самые непокорные изменят своё мнение?       Споры на улицах уже велись. Люди побуждали друг друга к молитвам и посещению храма. Противники делали всё, чтобы доказать, что Лэй Линь – погибель Хэкина и враг богов, но таких болтунов уличали в желании свергнуть Линей с тяжёлой ноши управления верой. Кто-то видел в управлении храмом выгодную власть, возможность заработка, извращённое могущество решать судьбы других и доступ к грехам всех высокопоставленных лиц Хэкина, кои славно было бы использовать для шантажа... Но те, кто рассуждали так, не знали, чем является вера на самом деле и с какими трудностями сталкивается настоятель. Тот, кто держит в руках веру, должен не наживаться на людях, а спасать заблудшие души от тьмы, учить, как правильно жить и уживаться с болью после великих трагедий. Это не власть. Это огромная ответственность и каторжная работа. Хэкин, возможно, впервые увидел это, когда за дело взялся Лэй Линь.       Небесный Избранник разбудил что-то в людях, и теперь всё уже не могло вновь стать, как было прежде. Религиозные конфликты вспыхивали жарче споров о способностях генерала и состоятельности императора. Чувствовалось, что это тема была наболевшей, что многие ещё умели верить и не были пропащими. Их души болели за Лэй Линя.       Лю Вэй всем сердцем молился, чтобы у друга всё получилось. Изменить устоявшуюся систему в одиночку практически невозможно, но, может, всего одна жертва способна хотя бы запустить начало благих изменений. Лю Вэю хотелось верить, что все было не зря. Просто не могло быть зря!..        «Люди верят. Они хотят верить. Подлецы, как были мерзавцами, так и останутся. Чудеса случаются для честных людей. Я не смог принести чудо в Хэкин, но Лэй Линь... Он сделал нечто большее. Мой друг...»       Сердце щемило от мыслей о произошедшем. Небо все ещё было серым, словно даже боги не видели надежды. Но Лю Вэй верил. Несмотря ни на что, верил, ведь именно верой и испытывал их этот час.       Где-то на подкорке сознания всплыла одна их фраз господинаТэя Шу:        «Чувствуешь? Вера превратила людей в рабов.»       Лю Вэю не хотелось в это верить. Не хотелось этого замечать. Его вера была другой. Настоящей. И ради этого настоящего Лэй Линь и сражался.        «Я тоже буду!»       Лю Вэй был настроен решительно, но пока от него не было никакой пользы. Слова генерала стали пророческими – он не мог ничего изменить. Единственное, что он мог, продолжать тренироваться, чтобы обрести силу, способную защитить Лэй Линя и всех его друзей.       Сегодня Тэй Шу снова не вернул Лю Вэя в строй. Дело было не в том, что Серебряный Дракон плохо показал себя или отвлекался на сплетни, кружившие вокруг. Ученики клана Шу старались и не уступали Лю Вэю, на удивление составив ему неплохую конкуренцию, а учитывая, что дракон не восстановился за ночь, просто не смог показать уровень выше. Но однажды обязательно сможет. В это он тоже верил.       Стоило господину Тэю Шу объявить окончание тренировки, Лю Вэй почтительно поклонился и стрелой помчался к землям клана Линь. Змеи зашушукались ему вслед, подозревая ссору между учеником и учителем, но Лю Вэю было глубоко наплевать, о чем они болтали. Он уже смирился с тем, что чтобы породить какие-то сплетни, достаточно просто дышать, потому, не раздумывая, делал, как считал нужным. Он хотел как можно скорее увидеть учителя и узнать, как прошел вчерашний вечер, как чувствует себя Лэй Линь, что происходит в храме и задать все интересующие его вопросы. Бай-Бай бодро поспевал за хозяином и довольно лаял, считая, что это какая-то игра. Хотел бы и Лю Вэй так думать...       Господин Нан Линь ждал ученика в саду на привычном месте. Лю Вэй больше всего боялся увидеть его пьяным или вовсе с бутылкой в руке, но цилинь не пил. Может, тем для него было даже хуже. Его глаза были грустными, а поза утратила привычную аристократичная грацию. Он глубоко переживал за сына и настолько погрузился в свои мысли, что даже не заметил, что ученик прибыл на занятие. Лишь когда Лю Вэй резко возник перед ним и поклонился, Нан Линь отшатнулся назад с лёгким испугом, а затем выдохнул и безэмоционально прошептал:       – А, это ты...       – Мастер...       Лю Вэй посмотрел на учителя с сочувствием. Он знал, что его слова не могут передать его мыслей, да и изменить что-либо, потому он просто обнял учителя, выражая свои чувства через прикосновения. Сжал покрепче, решительно прошептав:       – Всё будет хорошо, мастер.       Нан Линь был тронут поступком ученика и благодарно потрепал его по волосам.       – Спасибо, Лю Вэй. Теперь гораздо лучше.       Серебряный Дракон разжал объятья и замялся, не зная, как спросить о вчерашнем. Разговоры о Лэй Лине могли причинить заботливому отцу муку, а могли облегчить её вниманием к больной теме. Лю Вэй верил, что со словами из сердец утекает боль, но боялся ранить ещё сильнее. Он не мог быть эгоистом и грубо лезть в душу, потому хотел понять, стоит ли задавать свои вопросы. Притормозил, пусть очень хотелось тут же завалить учителя всеми вопросами. Хотел спросить как-то осторожно, но Нан Линь сам завел тему, видя тревогу и беспокойство ученика.       – Думаю, я плохой отец, – прошептал он.       Лю Вэй изумлённо раскрыл глаза.       – Даже не смейте так думать, мастер! Я не видел ни одного отца, что так же рьяно бился бы за своих сыновей и заботился о них. Вы, без сомнений, делаете для них всё.       Нан Линь печально улыбнулся.       – Я всегда хотел быть для своих сыновей хорошим родителем. Примером. Хотел им лучшей судьбы и величия. Дети... Они видят в родителях весь мир. Они доверяют им свои жизни, они безропотно слушаются и смотрят своими выразительными глазами с любовью. Они считают, что родители всё знают и всё умеют, что им подвластно особое знание того, как устроено мироздание, в их головах есть ответы на любой вопрос, а руках – сила изменить мир. Но, как бы я ни пытался стать героем для своих сыновей, я чувствую, что подвёл Лэй Линя. Что не спас и не уберёг его. Теперь он там... Страдает и за мои грехи в том числе. Я приказал всему клану молиться трижды в день – как Небесные Избранники делали всегда – но я боюсь, что это ничем ему не поможет. Что он... Что он может не справиться...       – Лэй Линь никогда не обвинял Вас, господин Нан Линь. Он вырос послушным вере человеком и сделал шаг в новый мир. Он меняет жизнь людей, делая её лучше. Вы отличный отец, что воспитал его достойным и порядочным человеком.       Слова Лю Вэя не сильно ободрили Нан Линя. Он смотрел куда-то внутрь себя.       – Мы поссорились вчера... С Мун Линем. Это так иронично... Они с Лэй Линем никогда не были дружны. Большую часть жизни были в добрых отношениях, но скорее чужие друг другу... Лишь после того, как Лэй Линь пожил с нами, они стали настоящими братьями... Мун Линь по-настоящему полюбил его... А теперь чувствует, что потерял его навсегда... Он сказал, что я виноват в том, что отдал его в храм. Что если бы я не сделал этого, Лэй Линь не оказался бы в таком положении... Я и сам думаю об этом. О том, что отколол его от семьи своими руками... Когда я был молодым, я думал, что сделать своего наследника Небесным Избранником – величайший почет, поклон богам, истинное благо для всего рода. Но теперь... Мне страшно от того, что я сотворил с его судьбой. Я разрушил его жизнь... Отобрал у него надежду на нормальные безмятежные дни… Даже его любимого человека я гнал прочь, запрещая им видеться... Если бы я только разрешил им встречаться, может, Лэй Линь не вернулся бы в храм... Это было бы лучше...       Нан Линь безжалостно корил себя. Чувство вины разъедало его душу. Он без конца прокручивал произошедшее в голове и продолжал искать выход, что мог бы помочь Лэй Линю спастись от ужасной участи, но такого способа попросту не существовало.       – Вы защищали его, как могли, – решительно произнес Лю Вэй, прогоняя прочь все страхи безутешного отца. – Вы посвятили жизнь Лэй Линя благому делу. Вы вырастили сына героем, а иначе быть не могло. Тяжёлое время порождает сильных людей. Лэй Линь никогда не обвинял Вас, он всегда с честью и самоотдачей служил в храме. И сейчас он сделал то, о чем мечтал долгое время – подарил своим людям настоящую жизнь. Он стал символом свободы. И он изменил гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. Это непростой путь. Принять такое... Действительно сложно. Мне тоже тяжело. Мысли съедают, обвиняя в том, что я был недостаточно хорошим другом и не предотвратил его боль... Но другая часть меня решительно гордится тем, что Лэй Линь делает. И я не стал останавливать его, потому что знал, что он прав. Принять такой выбор, несущий сложность и боль, всегда тяжело, но в конце концов у Лэй Линя не осталось сожалений, это самое главное. Мун Линю просто нужно время, чтобы принять. Шэн тоже разозлился и кричал на меня, но в конце концов принял выбор Лэй Линя.       – Я горжусь им, – сказал Нан Линь искренне. – Он большой молодец и поступил мужественно, храбро и героически. Но как подумаю о том, что ему приходится пережить... Вчера, когда ты ушел с генералом, он показал метки всему городу. Его ломало от боли, а он обнажился перед людьми, чтобы показать им правду. Это было унизительно. Лэй Линь сразу стал предметом обсуждений. Так странно повсюду слышать его имя... Как его обсуждают, осуждают за то, что он сделал. А ведь это – благо для всех! Мне больно от той участи, что он выбрал для себя, и я... Я не знаю, смогу ли однажды простить себя за то, что мои решения подтолкнули его к этому. Теперь он так страдает... Мой мальчик...       Нан Линь был безутешен. Он спрятал руки за спиной и сдерживал дрожь. Не хотел показывать боль ученику, но брови предательски съехались вместе. На лице застыла гримаса боли и ужаса.       – Он хотел этого, – прошептал Лю Вэй, словно это должно было утешить горюющего родителя.       – Он хотел свободы своим братьям, а не страдать от боли, Лю Вэй! – прокричал Нан Линь, а затем сглотнул комок болезненных мыслей и прошептал: – Никто не хочет страдать. Боги могли бы пощадить его после всего, что он для них сделал. Но он... Он теперь другой. В нём что-то изменилось. Лэй словно и сам малое божество... Нечто святое и неприкосновенное... Что-то новое, обновлённое, совершенное... Ты бы его видел!.. Вчера!..       Нан Линь ахнул и попытался прийти в чувства.       – Простите, что меня не было рядом. Я хотел...       Честно говоря, извиниться за это он хотел бы лично перед Лэй Линем. Другу как никогда нужна была помощь и поддержка, а он исчез в самый тяжёлый момент. Но Тэй Шу не отпустил бы его. У Серебряного Дракона был свой долг, от которого зависела судьба его рода. Он не мог сбежать.       – На самом деле я рад, что ты этого не видел, – прошептал Нан Линь. – Приятного было мало. Император согласился прочесть речь и даже сказал в точности со слов Лэй Линя, но потом... Когда всё закончилось, мой сын был в плохом состоянии... Плачевном… Я со всех ног понесся в храм, туда, где он может получить единственное лекарство... Мой мальчик... Он сидел у меня на руках... Такой слабый, иссохший, худой... Словно завядший цветок... Но стоило оказаться на территории храма, как он ожил, словно благость веры проникла ему под кожу. Он сделал вдох и открыл глаза. Клянусь, он расцвел! И хотя он всё ещё сидел у меня на руках, он выглядел гораздо лучше. Тогда я понял... Что ему действительно... Больше не стоит покидать храм. Там его земля, и я оставил его с его братьями. Небесные Избранники встретили его, как вернувшегося домой отца. Дети кинулись обнимать его, взрослые призывали поскорей помолиться. Они все присоединились к нему. Я тоже молился с ними, но я... Я словно был вне всего этого. Той глубины, той связи... У нас никогда не получалось достичь. Но со своими людьми он был счастливым. Слабым, израненным, но таким довольным!.. В конце концов ему удалось совершить всё это безумство!       – Он большой молодец, – с улыбкой сказал Лю Вэй. Ему нравилось, что у истории был хороший конец.       Но Нан Линь не договорил.       – Мы молились несчётное количество часов. Пять, шесть... Я не знаю. Время словно тепло иначе. Там происходила настоящая магия. Я слышал дыхание богов. Мне кажется, я даже слышал голоса. Лэй Линю становилось лучше, и я благодарил владык за то, что они наконец сжалились над ним. Я молился, каясь во всех своих грехах, лишь бы ни один из них не причинял Лэю боль. Его братья плакали, сидя рядом со мной. Это была их первая молитва без боли, и они чувствовали, как изменился мир. Никто не ушел из храма. Никто не сбежал. Никто не бросил Лэй Линя наедине с бедой. Они все остались сражаться за светлое будущее. Я был с ними всё время, а потом молитва закончилась. Лэй Линь попросил всех возвращаться в свои кельи и отдохнуть. Даже в таком состоянии он хотел позаботиться о других... Человек большой души. Я предложил помочь ему добраться до покоев. Лэй Линь был слаб и переодеваться самому ему было бы затруднительно... А этому мальчишке Шэну я не был готов доверить его в тот миг. Я просто... Хотел сделать это сам... Но Лэй посмотрел на меня умоляюще и попросил уйти. Он переживал за меня, но не мог больше играть роль сильного парня. Он умолял... И без того переживший столько боли, он умолял меня... Я... Я просто не мог быть так жесток, потому я ушел вслед за всеми. Шэн тоже ушел. Он понял, что Лэй Линю нужно больше времени, поэтому... Позволил ему помолиться наедине. Это его право... Единственное его лекарство. «Ещё немножко...» – сказал он. Мы вышли из зала и должны были уйти, но ни Шэн, ни я так и не смогли заставить себя отойти от дверей... Мы застыли, словно что-то могло стать ясно, словно мы ещё могли что-то сделать для него. Хотя бы ещё немного помолиться с ним, оставаясь за стеной, а когда мы сложили ладони, когда мы вознесли мольбы, в тот самый момент... Он закричал, Лю Вэй... Так громко и болезненно, отчаянно, словно в него кто-то вселился. Это был не человеческий вой. Столько боли... Он терпел всё это время, и лишь наедине он позволил себе... Выплеснуть в мир, низвергнув из себя болезненный плач. От этого крика задрожали стены, Лю Вэй!.. Меня тут же пробрало мурашками. Лэй вопил, не смолкая, рыдая навзрыд и продолжая кричать, кричать, кричать, пока его голос не охрип, а крик превратился в стон и кряхтение, жуткое, словно звук переламывающихся, костей... Этот ужасный вопль до сих пор стоит у меня в ушах… Я… Я узнал, что у него внутри... Шэн тоже. Мы были с ним, пока он не перестал выть... Прошло, должно быть, около палочки благовония. Потом он стих и покорно зашептал молитвы. Бедный, бедный мой мальчик... Он несёт в себе столько...       У Лю Вэя кровь в жилах стыла от одного только рассказа. Его живое воображение рисовало в голове ужасные картины. Даже голос. Крик зазвучал в голове, да так громко, что Лю Вэю показалось что у него их ушей идёт кровь. Он потер их, но на пальцах не осталось ни капли, хотя он продолжал чувствовать это навязчивое, пугающее ощущение.       – Лэй...       У Лю Вэя не было слов. Ему действительно было жаль, и он представить не мог, какой болью должны было взвалиться на друга грехи всех столичных родов. На ум приходила только боль Су Юна, коснувшись которой, Лю Вэй едва не потерял сознание. Простой человек не может такого вынести, но Лэй Линь давно уже не был простым. Он стал чем-то большим, как и сказал Нан Линь. Святым апостолом веры. Земным защитником. Освободителем. Путеводной звездой...       – А сегодня?.. – осторожно спросил Лю Вэй. Он был уверен, что Нан Линь попытался навестить сына утром, чтобы проведать его состояние.       Нан Линь мотнул головой.       – Я не спал ночь... С рассветом пришел к храму, но было объявлено, что утренней службы не будет. Я испугался, что Лэю стало хуже, но мне было сказано, что он просто ещё не готов. Полагаю, после такой тяжёлой ночи... Ему действительно нужно было время, чтобы прийти в себя. А потом... Потом я ждал тебя.       Лю Вэй понял, что измученному цилиню не хватает смелости, чтобы вновь увидеть измождённого сына. Ему нужен был кто-то рядом, чтобы придать смелости.       Лю Вэй не сомневался. Он взял учителя за руку и потянул за собой.       – Тогда пойдёмте. Навестим Лэй Линя. Он будет рад знать, что Вы рядом, несмотря ни на что.       – Мне бы твою уверенность, – бессильно прошептал Нан Линь.       – Доверьтесь мне.       Лю Вэй звучал достаточно решительно, чтобы убедить учителя. Заклинатель взял себя в руки и шагнул вслед за учеником, погрузившись в тяжелые мысли.       До храма они шли молча. Возле врат цилинь боялся вновь увидеть толпу или закрытые врата храма, но двери были открыты, гостеприимно приглашая гостей войти. Стоило только пересечь порог, как они почувствовали, что храм обрёл новую силу. Здесь всегда царило умиротворение и спокойствие, но теперь на храм опустилась божественная благодать. Благодаря ей даже деревья начали распускать первые листочки, сопротивляясь холодной весне.       Мужчины окинули взором молитвенный зал и поразились, что он был забит битком – почти сотня людей пришла помолиться. Для раннего утра это было необычайно много – такого не случалось никогда. Прихожане теснились и сидели практически впритык, соприкасаясь плечами. В зале стояла тишина. Не раздавалось ни проповедей, ни общих молитв – сидя на коленях, каждый обращался к себе и, шевеля губами и закрыв глаза, отмаливал собственный грех в священном молчании. Первые ряды занимали бывшие Небесные Избранники, а за ними разместились прихожане. Среди гостей Лю Вэй узнал представителей нескольких аристократов знатных родов, даже родственников императора. Поразительное зрелище единения душ.       Люди молились вместе, и рвения их сплетались в особую ауру, наполняя пространство духовным светом. Стоило Лю Вэю подумать об этом, он понял, что в зале слишком светло, и поднял взгляд. Тогда он увидел главную фигуру в зале – парящего над помостом Лэй Линя. Последний Небесный Избранник левитировал в позе лотоса и молился. Его глаза были закрыты, и не похоже, чтобы он находился в сознании – скорее трансе. Его образ создавал поистине величественное зрелище. Волосы и богатое одеяние настоятеля трепетало от высвобождаемой в молитве энергии, а лицо его было столь безмятежно, что напоминало божественный лик. Каждая из меток на его теле светилась, и этот свет пробивался сквозь одежду, подсвечивая узор цепей. От мерцания магии казалось, что цепи движутся, но не причиняют юноше боли.       Лэй Линь был сосредоточен и погружен глубоко в себя. Он покорился боли, и, приподняв голову, пропускал через себя всеобщую молитву.       – Сынок...       Нан Линь опустился на колени и присоединился к молитве. Он отчаянно хотел услышать голос сына, послушать его проповеди и речи о надежде для всего сущего, но Лэй Линь был слишком слаб, чтобы о чем-то говорить. Он нашёл силы лишь выйти к людям, чтобы помолиться с ними. Глядя на него, люди испытывали глубинную печаль, скорбь и раскаяние. Один его болезненный, пропитанный религиозным смирением вид привел сюда всех этих людей. Они молились, потому что видели воплощение своих грехов и муки, которые причиняли ни в чем неповинному человеку. Они молились, потому что иначе было нельзя, иначе бы тело настоятеля не выдержало. Отныне проповеди всегда будут такими. Отныне Лэй Линь от всегда будет говорить с народом молитвами. Отныне он всегда будет таким – молчаливым, сосредоточенным и молящимся за благо каждого. Отныне он – живой символ веры, на поклон к которому будут приходить, милости которого искать... Лю Вэй увидел это будущее так ярко, словно оно уже воплотилось, и, оглядевшись, увидел в глазах людей ту надежду, о которой говорил Лэй Линь.        «У него получилось, – подумал Лю Вэй и сел рядом с учителем. – Он сделал то, о чем мечтал. Люди ответили ему. Они молятся с ним.»       Эта мысль успокоила тревоги дракона. Смотреть на Лэй Линя было больно, но именно его боль и стала началом перерождения Хэкина.       Сев рядом с учителем, Лю Вэй присоединился к молитве. Он влился в поток благостных мыслей, стал одним из защитников Лэй Линя. Грехи его семьи не отравляли разум цилиня, но его молитвы, как и все прочие, придавали настоятелю силы. Лю Вэй мечтал, чтобы, наполнившись светлой энергией ян, юноша очнулся, встал и улыбнулся прихожанам со свойственными ему теплотой и добром, но Лэй Линь продолжал молча молится богам. В тот момент Лю Вэй с грустью и горечью осознал, что, возможно, потерял своего друга навсегда, ведь теперь настоятель – нечто что-то большее, чем просто Лэй Линь – первый сын клана Линь, настоятель и Небесный Избранник. Теперь он – символ новой веры, и его участь без конца и отдыха замаливать чужие грехи.