Сад акварельных снов

"А вдруг придёт в Россию человек не лжемессия с приторным сияньем, а лишь один из нас, один из всех, и не обманет — мы его обманем? Когда придёт в Россию человек? Когда… когда все будут человеки. Но всё чернее и чернее снег, и всё отравленней и мы, и реки". Евгений Евтушенко

***

   Вчерашний день, несмотря на все мысли и метания сердца, заканчивался неплохо. Они с Серёжей сидели опять допоздна в компании Антона и Димы. Позов рассказывал о том, каково это быть одним из двух врачей на всю деревню, как тяжело бывает достучаться до местных с их верой в какие-то вещи и самолечением. В традиционную медицину здесь, как оказывается, верят слабо. И людей в неё верят не так много, Антон — одно из исключений местных.    О том, как часто и по какой причине Антон обращается к Позу за помощью, оба отмалчиваются как партизаны. Точнее, ладно, не отмалчиваются, Шастун начинает какие-то оправдательные речи из разряда «ну всякое же бывает», начинает рассказывать о каких-то простудах, но Арсений снова видит чётко чужую ложь. Поз же прикрывается врачебной этикой, тайной между доктором и пациентом, говоря, что не имеет он никакого права рассказывать о чужих недугах.    Серёжа, чувствуя не самую приятную атмосферу, спешит сменить тему и спасает обстановку. В этот раз Арсений оказывается не единственным, кто пьёт, поэтому они выпивают немного коньяка с Димой, который после ночных посиделок остаётся ночевать у Антона, ведь он за рулём. Отписывается прямо при них жене, что останется у Шаста с ночёвкой.    Арсений то ли пьян уже, то ли это всё осознанная уже зарождающаяся влюблённость, но ему кажется, что весь вечер Антон смотрит только на него. По крайней мере, каждый раз, когда глаза Арса смотрели на него (а это было очень часто), зелёные глаза смотрели в ответ.    У Шаста взгляд очень цепкий, как схватятся глазами друг с другом, так и не получается взгляда отвести. Серёжа толкает ногой под столом, Арсений опускает взгляд к тарелке, делая вид, что очень внимательно слушает рассказ Поза и не потерял нить разговора ещё на вторых таких переглядках с Антоном.    Алкоголь в крови толкает на глупые и безрассудные вещи. Алкоголь снижает градус критического мышления и подкидывает в голову слишком много «а если я...». Наверно, Арс ещё недостаточно пьян, чтобы на все эти «а если» повестись. Показывает себя милым примерным мальчиком, как будто сидит за столом с родителями, лишний раз не открывает рта и не отрывает взгляд от тарелки. Чувствует, как снова ногу под столом пихают. Ну что опять, он же не смотрит больше!    Только вот при взгляде на Серёжу понимает, что пнул не он, ступню снова кто-то пихает. Арсений поднимает взгляд к сидящему напротив него за столом Антону, а тот, уцепив снова взгляд, кивает чуть в сторону, предлагая отойти. Зачем, куда, почему — всё это совсем неважные вопросы, и Арсений уже встаёт из-за стола.    На вопрос «куда?» от Серёжи Антон трясёт пачкой сигарет, на вопрос «куда?» от Серёжи Арсений только качает пьяно головой. Серый больше не спрашивает, наверно, решает, что в туалет приспичило.    — Не в обиду никому из них, — шепчет Антон, затаскивая Арсения за руку за угол дома. — Но если я продолжу слушать что-то про уколы, мне всю ночь будут сниться кошмары.    Арсений кивает понимающе, но из-за алкоголя кивок затягивается, голова от тяжести и головокружения не желает нормально подниматься и висит на шее, как мячик, привязанный к ракетке для пин-понга.    — Зря я тебя вытащил, — смеётся Шастун, усаживая на скамейку. — Ну-ка, дыши глубоко, трезвей.    — А почему ты не пьёшь? — на Арсения в алкогольном состоянии находит привычная весёлость, а ещё он начинает чувствовать границы в разы хуже, чем в трезвом состоянии. То есть, перестаёт их чувствовать вообще.    — Я уже говорил, антибиотики, — упрямится Антон, садясь рядом на скамейке. — Куришь?    — Нет, — качает головой Арс, растекаясь по скамейке талым мороженым. — Сколько лепестков в соцветии сирени?    — Четыре обычно.    — А вот и нет, — тянет Арсений. — Четыре в цветке, а соцветие — это вся гроздь.    — И какой там правильный ответ тогда? — усмехается Шаст, косясь на плывущего медленно по скамейке вбок Арсения.    — Нет правильных ответов. Не бывает.    — Вообще?    — Ни в чём, — качает головой Арс, снова пытается кивнуть, но голова балластом тянет его вниз, чуть не валя со скамейки. Антон его ловит, выставляя руку в сторону, прижимает за грудь к спинке скамьи. — Всё субъективно.    — Всё хорошее субъективно, — поправляет Антон.    — В каком смысле?    — Плохое не субъективно, оно абстрактно.    — Не понимаю…    — Для хорошего нужны субъект и объекты, для плохого не нужны. Хорошее для нас конкретно, подвергается счёту и измерению. А плохое нет. Ему не придают значения в такой мере.    — Ты оптимист? — говорит с переполняющим его скепсисом и удивлением Арсений. — Люди помнят только плохое.    — Память — это другое, — машет сигаретой в воздухе Антон. — Вот ненависть и любовь, пусть это в целом абстрактные понятия, но на них наглядно. Если кто-то ненавидит тебя, стал он больше тебя ненавидеть или меньше, этому значения придаётся не так много. А если кто-то стал меньше тебя любить, ощущается глобально. Как и если начал любить больше.    Арсений поднимает с затруднением взгляд к чужому лицу, Антон смотрит прямо в глаза, в темноте его профиль выглядит острым, мигающий огонёк сигареты подчёркивает лицо слишком выразительно в полумраке.    — Когда кого-то спасают, есть точные цифры. Когда что-то случается, количество жертв всегда примерное. Со временем, конечно, появляются злодеи и герои, но... Я уже не знаю, во что верить. Как писала Политковская: "Страна, в которой число героев является информацией для служебного пользования чиновников, раздающих эти награды, а настоящие герои «Героев» не получают". Всё это слишком сложно для меня.    — Понимаю, — вздыхает тяжело Арсений. — Художник и учёный... Не для нас это, но нас тем не менее слишком остро касается. Теперь понятно, почему у тебя болит голова. Часто такие темы в мыслях крутятся?    — Я же художник, я как призма, через меня это проходит, а потом всё на бумаге, — тихо говорит Антон. — Ты тоже много думаешь, за сегодняшний день это было несложно заметить. И философские темы тебя тоже ебут, так что один-один.    — Хотелось бы, чтобы мы ебали их, а не они нас.    — Или пусть ебут друг друга без нас, — пожимает плечами Антон.    — А мы будем ебать друг друга? — пьяно спрашивает Арсений, медленно моргая.    — Ну ты куда так торопишься, Арсений? — заходится тихим смехом Шаст, затягивается поглубже, внимательно разглядывая Арса рядом с собой.    — Видимо, я не в твоём вкусе, — надувая показательно губы, заключает Арсений, опираясь макушкой о стену дома.    — Если это какой-то стереотип о том, что все художники — педики, — тянет, чуть морщась, Антон.    Арсений сжимает крепче пальцы, вонзая ногти в ладони. Только не это слово, зачем именно оно?    — Я пойду спать, наверно, — вздыхает Арсений, кое-как поднимаясь с лавки. — Что-то меня мутит, не хочу дожидаться природных позывов, лучше спать.    Антон быстро тушит тлеющий бычок о землю, засовывает его в почти пустую пачку, поднимается за Арсом вслед. Чужие руки, тянущиеся для поддержки в пространстве, для помощи, Арсений от себя осторожно отводит, произнося почти что одними губами «я сам». Он видит, как Шастун хмурится немного, но попыток взять за плечи больше не предпринимает. Вот и хорошо. Стоит помнить Серёжину песню, не просто так она родилась.    — Передай мои извинения Позу и Серому, — просит Арсений, уже заходя в дом. — Спокойной ночи.    Ответа не дожидается, захлопывает за собой дверь. В этом состоянии совсем хромает субординация и вежливость. Как чувствуется, как думается, так и делается. И если обычно от этого одни проблемы, сейчас Арсений благодарен алкоголю. За то, что притупляет обиду и болезненные воспоминания, за то, что не отягощает лишними мыслями о собственной воспитанности (Серёжа это называет «терпила»).    Вот так просто, не захотел дальше говорить после услышанного триггер-слова и сразу ушёл, не рассыпаясь в объяснениях-оправданиях и не терпя до последнего, иссушая свой баланс внутренних сил.    После душа заваливается в кровать, ворочается какое-то время, начиная всё-таки на себя самого беситься. Да и алкоголь, с чем бы ни помог, а вот со сном всё-таки не очень хорошо сочетается, возбуждает нервную систему.    Лучше бы Антон сказал про стереотип, мол, художники могут всю ночь. Лучше бы это, хотя почему лучше? В этом Арсений бы услышал открытый призыв к действию, а с подрезанными коньяком тормозами остановить бы себя не смог. Закончилось бы ещё хуже. А так лишь отрезвляющая пощёчина.    Это же славная добрая Россия, в которой Арсений и ему подобные не нормальны, лечиться должны или сдохнуть от ударов в живот где-нибудь в подворотне, истекая кровью на снегу. Арсений уже проходил через это, и через такую смерть тоже. В любимом родном Омске. Откачали, с того света достали, спасибо, а что делать с этим дальше, как себя вести, не рассказали.    Нужно ли подавать заявление? Конечно, нужно! Станет ли его кто-то защищать, когда все поймут, из-за чего вообще был тот случай и почему на Арсения набросились в старшей школе?    Арс не рассказал, что произошло, не стал тыкать пальцем, за что от тех ублюдков получал фразы «молодца, не стукач» и уважение, которое разъедало ядом все внутренности.    «Педик». Конечно. Называйте так, сколько захотите. Арсений — терпила, Арсений воспитанный мальчик, не огрызнётся, не оторвёт зубами руку. Конечно, называйте так, Арсений же не стукач, вы хоть забить ногами на снегу до смерти можете, никому не расскажет, он же «молодца».    И пусть Антон не говорил это в его адрес, но, как кажется Арсению, использование таких слов, этой дворовой лексики — определённый показатель отношения к такому явлению, как нетрадиционная ориентация.    Вспоминается ещё замечание про джинсы вчера, и совсем паршиво становится. Ну и пожалуйста, ну и не полезет Арсений больше к этому кошачьему королю с его садом и рисунками. Оно ему не надо, новых обидчиков с красивым личиком не хочется больше в жизни, слишком много их было. Уйдёт завтра в лес, чтобы глаза его этого Шастуна не видели.    Научился ли Арсений сдерживать свои эмоции, не показывать? Да.    Научился ли Арсений не принимать всё близко к сердцу и своими же чувствами себя травмировать? Если бы.

***

   Просыпается Арсений, как и всегда рано. Трезвость приходит, опьянение пропадает, а вот вчерашние выводы и упрямые убеждения остаются. Не полезет он больше к этому человеку, и вообще, пора бы и честь знать, что он навязывается к нему, как впечатлённый мальчишка к мужику на крутом байке? Хватит этого.    Арсений уходит на пробежку в том же направлении, куда бегал и вчера утром. Природа сегодня не отвлекает почему-то от настойчивых мыслей, ещё и жара крепчает с каждым днём, воздух совсем сухой, тяжёлый, Арсений слишком быстро выдыхается.    Когда возвращается домой, Серёжа уже варганит завтрак на кухне, спрашивает, как Арсений себя чувствует, а то вчера он больно быстро спать убежал. Арсений говорит «Прекрасно!», но его голос и интонация кричат «Отъебись, мне и так херово, Серёжа, блять, не беси!».    — Та-а-ак, — тянет Серый, проходя в ванную, где Арсений загружает стиралку, прямо с миской теста в руках. — Что случилось?    — Ничего, — пыхтит зло Арс, запихивая в стирку штаны. — Я в трусах, Серёж, выйди…    — Что я там не видел? — лаконично интересуется Серёжа, взбалтывая вилкой тесто. — Рассказывай, что случилось уже. Если это опять Антон с работой, блять, обоим бошки откручу.    — Антон, но не с работой, — захлопывая громко выдвижную ёмкость для порошка, говорит, получается, сдаваясь, Арсений. — С цветами, то есть, с садом, Шастун, блять, короче.    — И что уже случилось? — хмурится ещё сильнее Серый.    — Он сказал запрещённое слово, — взмахивая руками, заявляет категорично Арсений, труся в одних трусах (ха-ха) мимо Серёжи в гостиную, где принимается одеваться.    — Так, в смысле? В каком контексте? — хмурится ещё сильнее Серый. — Тебе, что ли? Назвал так?    — Что? Нет, — бурчит Арс из-за майки, которую натягивает на себя. — Он, — Арсений прерывается на поправление волос перед зеркалом. — В общем, я слабо помню контекст, я как-то пьяно подкатил в шутку…    — Арсений, — прерывает Серёжа голосом матери, узнавшей, что у её сына очередная двойка.    — Да я, блять, Серёж, я же говорю в шутку!    — Точно ли в шутку? — наседает Матвиенко. Вылитая мать, ещё в этом фартучке своём, ужасно комичное зрелище, если бы не контекст.    — Теперь, после этого слова, это точно было в шутку, — фыркает недовольно Арсений, застёгивая пуговицу на бежево-кофейных шортах. — Пойду погуляю, в лес, один.    — Сначала завтрак, — настаивает Серёжа, преграждая собой путь. — И мы не разобрались. Что именно он сказал, Арс?    — Он сказал, мол, если я подкатываю с расчётом на стереотип о том, что все художники — пи-и-ип, — тянет Арсений, обозначая цензуру. — Вот.    — То есть, он говорил это не про тебя, — кивает Серёжа.    — Да какая разница! Это слово показывает всё отношение. Браво, ты как всегда оказался прав, а я снова купился на милое личико, давай я пойду, хорошо?    — Арс, успокойся, пожалуйста, — со вздохом просит Серёжа, кивая на стол, чтобы Арсений сел. — Не все люди придают такое важное значение этому и похожим словам. Он же не знает твоего отношения к подобной лексике. Ну, вспомни ты, сколько у нас есть знакомых, которые слово «пидорас» используют даже не в значение слова «гей».    — Но он использовал в этом, — настаивает Арсений.    — Пусть, — медленно кивает Серёжа, отворачиваясь к плите и принимаясь выливать на разогретую сковородку кругляши теста, печёт оладушки. — Но даже мы с тобой знаем одного гея, который называет себя петухом абсолютно спокойно. Арс, я знаю твою историю, я знаю твоё отношение к таким словам, в частности к пи-и-ип, — тянет Серёжа, повторяя, выбивая наконец из Арсения улыбку. — Но другие люди не знают того, что у тебя в голове, могут не разделять твоих взглядов, отношения к какому-то слову. Я более, чем уверен, что Тоха не хотел тебя или вообще какого гея обидеть, он просто такой… Ну, блять, не знаю, прямой. Да и вырос он в Воронеже с мамой, так что, подумай сам, что есть Воронеж.    — Не имею ни малейшего представления о тамошнем менталитете, — фыркает Арсений. — В любом случае, ничего не меняется. Я завтракаю и ухожу в лес. Хочу посмотреть, что здесь растёт.    — Только иди вдоль дороги, не отходи в чащу, а то заблудишься же, — сдаётся со вздохом Серёжа, накладывая в тарелку первую порцию оладьев и ставя их перед Арсом. — Возьми в холодильнике варенье и сок.    Слушая наставления о том, что в лес надо идти в более закрытой одежде, потому что и клещи, и крапива, и змеи, хер ещё знает что, Арсений завтракает. В итоге он правда переодевается в более закрытую одежду, прихватывает с собой рюкзак, в который складывает питьевую воду, телефон, нож и бинокль, найденный у Серёжи в сарайчике. Нацепливает кепку и уходит в своё путешествие длиной в весь день.    В лесу связи, конечно, никакой нет, но когда удаётся где-то словить, отписывается Серёже, что он ещё жив, его не сожрали кабаны, медведи, психи-людоеды и прочие небезопасные существа.    День в лесу удаётся приятным и насыщенным. Арсений находит много интересных растений, чуть ли не падает замертво, находя чуть в глуби леса целую поляну прострела раскрытого. Он же сон-трава в народе. Удивительно яркие фиолетовые цветы с желтыми тычинками внутри, с большим соцветием и, что куда более завораживающе, пушистыми стеблями и листьями. Будто бы какое-то промежуточное создание между обычными растениями и пушистыми животными.    Животных Арсений тоже встречает немало, в основном птицы: журавли, синицы, скворцы, ласточки и соловьи. Но и зверей тоже находит, встречает пару белок, зайца, который убегает от него с такой скоростью и прыткостью, что Арсений сам его пугается. Кто кого больше испугался: заяц Арсения или Арсений зайца — сказать сложно.    После того, как Арсений находит возле лесного дуба взрытую явно бивнями и свиным рылом почву и кучу следов, маршрут резко меняется. Это однозначный признак присутствия кабанов, а они, как Арсу известно, создания очень агрессивные. И убить человека им ничего с их силой не стоит.    Арсений присматривается к небу, смотрит на часы и понимает, что уже надо бы выдвигаться в сторону дома.    Так проходит третий день. Серёжа копошится в пристройке, Арсений снимает свои вещи с построенной вчера сушки. На чужой участок старается не смотреть. Не хочет. Но видит боковым зрением, что Антон выходит из дома, слышит это «вываливание» из-за дверей. Сам торопится скрыться в доме.    Уже в прихожей прижимается спиной к двери, ударяет себя затылком об дверь, чуть морщась. Абсурд, нелепость. Он теперь будет как школьник от Антона бегать? Бред.        После душа, уже переодевшись, когда включает скаченный на ноутбук сериал, Арсений видит входящий от Серёжи. Отвечает, говоря, что он вернулся, дома, в своей спальне.    — Чего не показался на глаза? — бурчит Серый, заходя к нему в комнату, держа что-то в руках. — Тебе передали.    — Что? — Арсений хмурится, перенимая средних размеров конверт.    — Антон, — кивает Серёжа. — Спрашивал сегодня, где ты, как ты. Мол, тебе вчера не очень хорошо было, беспокоился, короче. Э, Арс, ты только не злись…    — Что ты сказал ему? — резко поднимает лицо к Серёже Арсений, пронзая глазами.    — Да я, да ничего такого, — начинает оправдываться Серый, выставляя вперёд ладони. — Он сам начал этот разговор.    — Что ты ему сказал, Серёжа? — закипает уже не на шутку Арсений, вставая с кровати и надвигаясь на Серого маленькими шагами.    — Он сам подметил, что ты вчера как-то странно быстро ретировался, он поинтересовался, не сказал ли он чего лишнего, ему показалось, что он тебя обидел…    — Ему не показалось, — шипит Арс.    — Арс, мы говорили об этом с утра, — отрезает Серёжа. — У людей разные взгляды и отношение к разным вещам, включая слова. Я сказал ему прямо, как есть.    — Ты что? — вылупливается на Серёжу в полном шоке Арсений.    — Люди не умеют читать мысли, Арс! Всё должно решаться через разговоры, словами, через рот, Арс! Я не рассказывал никаких подробностей, я лишь сказал, что ты очень херово относишься к лексике, дискриминирующей кого угодно! — взмахивает ладонями Серёжа. — Всё, я заработался на сегодня, сил нет, посмотри, что он там тебе передал и подумай о том, насколько твоя обида на человека из-за того, чему он вероятно даже значения не придаёт никакого, обоснована. Спокойной ночи, — отрезает все попытки сопротивления Серый, взмахивая ладонью и уходя из комнаты, прикрывая за собой дверь.    Где-то пять минут Арсений переваривает всё услышанное. Где-то минут семь смотрит на конверт, будто бы тот заминирован. Ещё минут пять упрямо игнорирует послание кошачьего короля. Две минуты ругает себя за этот театр не пойми перед кем. Ещё две — негодует на собственное любопытство, когда открывает-таки лежащий на кровати конверт.    Первым вытаскивает маленькую сложенную записку с простейшими словами, которые, как оказалось, Арсению было необходимо получить именно от Антона, а не с предположений Серёжи.    «Прости, что так вышло, я не имел в виду никакого херового подтекста. Я отношусь нормально к людям вне зависимости от их пола, цвета кожи, ориентации и других признаков, по которым часто судят людей, навешивая на них какие-то ярлыки. Я не хотел тебя обидеть, никогда не воспринимал подобные слова близко к сердцу, вот и ляпнул, не подумав, что кого-то это может задеть. Ты видел, у меня кончики белые до сих пор, о том, что я (нехорошее слово, которое тебе не нравится), из-за покрашенных волос я слышал в Москве чаще, чем «привет», так что оно как-то, не знаю, привыклось это слово, что ли. Я правда не вкладывал ничего плохого, прости моё тугодумие, Арс».    Арсений валится спиной на кровать, прижимает записку, написанную кривоватым мелким почерком, к своей груди. Выдыхает. Первые минуты — полное осмысление. Следующие — уже привычные мысли «Серёжа был прав». Ещё несколько минут — самобичевания из-за любви накручивать себя и неумения не принимать всё на свой счёт и перерабатывать адекватно эмоции.    Чувствует ли Арс сейчас себя дураком? Если честно, не сильно. К своей голове и своему ощущению мира Арсений привык уже давно. Да и знает прекрасно, откуда растут ноги каждого его таракана. Понимание рождает оправдание. Я почувствовал себя так, потому что когда-то то-то и то-то. Мысли о том, что за сорок лет Арсений почти не справился с собственным травмами и даже не пытался, немного вгоняют в тоску. Его терапией вместо психологов давно стали беседы с Серёжей и новые исследования в ботанике.    А Антон говорил, что его терапия — это рисование цветов. Видимо, каждому своё.    Арсу надо чаще прислушиваться к Серёже. И этот вывод он делает уже далеко не в первый раз и всё равно наступает на одни и те же грабли. Когда-нибудь Арсений займётся всем этим, своим прошлым, своей головой, своим сердцем. А сейчас он хочет только пойти и поговорить с Антоном. Это ведь тоже шаг в миссии «прислушиваться к Серёже». Это ведь его слова, мол, надо всё решать через разговоры.    Арсений тянется к конверту, чтобы сложить записку обратно, но замечает, что там есть что-то ещё. Вытаскивает новый акварельный рисунок: ветка лещины. В отличие от предыдущих рисунков, в этом больше чувствуется ботаническая иллюстрация, потому что изображена и ветвь с листьями, и цветок, и плод в виде лесного ореха. Но несмотря на это, в иллюстрации сохраняется уже узнаваемый авторский почерк Антона. Акварельные разводы, переливающиеся разными цветами; контуры, играющие толщиной пера.    Даже в этой фактически ботанической иллюстрации Арсений видит художественный образ растения, который хотел отобразить Шаст. Лещина в его глазах — сильное и независимое создание, тем не менее преклоняющее ветви перед другими древесными обитателями леса будто бы в уважении.    Арсений сегодня в лесу видел лещину. Правда, уже отцвела, а лесные орехи разграблены белками. Только скорлупки валяются у тонкого гибкого ствола.    Поставив аккуратно рисунок на прикроватной полке, Арсений выбирается из комнаты, спускается на первый этаж, накидывая на себя ветровку. Выскальзывает из дома тихо-тихо, чтобы не потревожить сон Серёжи.    На улице уже стемнело, на соседском участке никого не видно, только коты спят на скамейке. Но Арсений видит блуждающий у горящих окон силуэт, понимает, что Антон не спит, и бесцеремонно проходит через калитку на чужой участок. Решает, что стучать в двери или окна не будет, Антон наверняка выйдет покурить перед сном, решает, что дождётся так.    Коты смотрят на него с таким подозрением, с каким смотрят обычно пограничники на контрольном пункте. Ну да, Арс же пересёк границу и проник на чужую территорию фактически незаконно, без разрешения. Но коты на него не шипят, не рычат, да и с чего им? Они не сторожевые собаки, они коты.    Один кот, хотя скорее кошка, судя по телосложению и черепашьей трёхцветной окраске, снисходит милосердно, усаживается Арсению на ноги, грея лапы. О том, что он сейчас в светлых шортах, которые придётся стирать от следов чёрных из-за земли лап, старается не думать. Только гладит кошку, ластящуюся мордой к прикосновениям, ткнётся в ладонь остренькой утончённой мордочкой.    Увидев это, другие коты тоже подползают, окружают Арсения со всех сторон, а один наглеет уж слишком. Забирается тоже на ноги и зачем-то встаёт, уперевшись передними лапами в грудь Арсения, обнюхивает подозрительно его лицо. Арс от таких интимных нежностей, пытается отклониться, тихо скуля от уверенности в том, что на белой майке за расстёгнутой ветровкой следы останутся особенно чёткие.    Так и сидят с котами. Поют кузнечики со сверчками, шумит в лесу ветер, звенит над ухом надоедливый комар, которого можно было бы уже пять раз прибить, но у Арсения пацифизм распространяется даже на этих настойчивых кровососов. Они не виноваты в своей природе, не виноваты, что им нужна кровь для потомства. Не виноваты же.    Не переставая гладить мурчащих котов со всех сторон, Арсений следит за движущейся тенью, блуждающей в прямоугольнике света, падающего на землю возле окна. Тень скользит влево, слышится наконец шум возле дверей, большой человек, почему-то обувающийся вечно на ходу, снова вываливается из дома, хватаясь рукой за дверной проём.    Арсения замечают не сразу, он следит молча за тем, как Антон поджигает сигарету, вглядывается во тьму дома напротив. От этого зрелища Арс улыбки не сдерживает, обнаруживает всё-таки себя учтивым покашливанием, от которого у Антона валится сигарета изо рта и заходится в ужасном испуге сердце.    — Прости, не хотел напугать, — искренне говорит Арсений, наблюдая за тем, как Шаст поднимает быстро сигарету с земли, отряхивает её, притаптывая траву, чтобы та, не дай Бог, не загорелась. Всё-таки духота стоит второй день.    — Зуб за зуб? — спрашивает с одышкой после испуга Антон, поворачиваясь к нему всем телом, Арс только плечами пожимает, виновато улыбаясь. — Так, это что такое? Саботаж, революция? Это мои коты.    — А у тебя тут диктатура? Тоталитаризм? — с усмешкой дёргает бровью Арсений.    — Я за демократию, — заявляет больно уж серьёзно для этого разговора Антон. — Котократия. Или как коты на греческом будут?    — "Гатес", получается, гатекратия? Звучит, как-то уж сильно похоже на гадократию.    — С гадократией мы знакомы прекрасно, — хмыкает Шаст. — А откуда знаешь греческий?    — Греческий не знаю, пару слов, был как-то в Греции, запомнил. А котов у них очень много, валяются возле моря, на скалах, по городу бродят. Вот и запомнил, потому что котов часто подзывали покормить. И зовут их там не «кс-кс-кс», а «пс-пс-пс», но главное, что «с» сохранено, коты на высокие шипящие реагируют.    Антон улыбается ему совсем нерешительно. Когда подносит к губам сигарету для очередной затяжки, в свете огонька Арс видит раскусанные губы. Надеется в глубине души, что это не из-за него. Не из-за него Шаст волновался, не из-за обиды и игнорирования целый день переживал, не из-за него губы кусал до крови.    — Арс, слушай, — начинает было Антон, замолкает, начиная губы кусать. Выходит, всё-таки из-за него, из-за этой ситуации. — Я не хотел быть грубым.    — Я прочитал то, что ты написал, — качает головой Арсений. — Пофиг. Проехали.    — Не пофиг, — настаивает Шаст, заметно хмурясь. — Серёжа сказал, что ты придаёшь такому большое значение, сказал, что тебя такое цепляет. Не пофиг, тебе это важно, — выделяя интонацией последнее слово, произносит быстро Антон.    Всё-таки хороший, может, не всегда думающий головой, поддающийся эмоциям, но хороший.    — У Серёжи длинный язык, — вздыхает тяжело Арс, пододвигаясь с котами на скамейке, намекая, чтобы Антон присел рядом, тот и садится.    — Серёжа — тысячелистник, — улыбается грустно Шаст, разглядывая в тусклом свете крылечного фонаря лицо Арсения. — Горький, но лечит.    — Это уж точно, — кивает с такой же грустной улыбкой Арсений. — А ты какой цветок?    — Пока не разобрался, — пожимает плечами Шаст, будто бы и правда задумывался над этим. — А ты?    — Мне кажется, что я Helianthus… Подсолнечник, — говорит более доступно Арсений, ловя на себе непонимающий взгляд. — Всегда стараюсь быть на свету, следую за солнцем, во всех смыслах.    — Наверно, мы все следуем за солнцем, просто у каждого оно своё, — пожимает плечами Шаст. — Но тебе подходит, — улыбается он, глядя на Арсения. — И не… Не отмахивайся от того, что тебе важно. Мне стоит лучше следить за словами.    — А мне меньше обижаться на всякую херню, — хмыкает горько Арсений, зарываясь пальцами в шерсть лежащей на ногах кошки. — Слишком близко всё принимаю к сердцу. Мне не пять лет, чтобы так… Вообще обида — тупое чувство.    — Мне кажется, что обида бывает двух видов, — говорит тихо Антон, подтягивая к себе ноги, устраивая пятки на скамейке, обнимает колени двумя руками, спрятав окурок в пачку. — Ну, это моё личное, субъективное мнение. Бывает обида демонстрационная, то есть, для манипуляции, чтобы вызвать чувство вины и заставить человека делать то, что тебе нужно. А есть обида не как махинация, сознательная или нет, а именно как эмоция, чувство. Когда происходящее действительно ранит тебя, чувство несправедливости, наверно, всегда будет рядом с такой обидой. Это лишь показывает тебя, ну, таким человеком.    — Нытиком? — морщится Арсений.    — Чувствительным, — качает головой Шаст. — И уязвимым. Что-то наверняка на это повлияло, что-то сделало таким, но жить с этим тебе, так что… В общем, надо что-то делать, а то ведь не хватит эмоций на всё болезненно реагировать. Я снова звучу грубо?    — Нет, совсем нет, ты звучишь честно, — улыбается мягко Арсений. — Все художники — психологи?    — А то, — тянет Антон, расплываясь в какой-то довольной улыбке, чуть запрокинув голову. — Как без определённых знаний психологии, знаний внутреннего мира человека создавать искусство, творить? Типа у нас даже была такая дисциплина в вузе: психология дизайна. Про то, как какие-то формы, цвета и расположение предметов в пространстве влияют психологически на человека. Знаешь, эти тесты, где какая-то херня нарисована, а ты должен выбрать, какая картинка тебе больше всего нравится?    — Знаю, — кивает Арс.    — Ну вот. Эти тесты во многом построены как раз на этом, на изученных закономерностях человеческого восприятия. Каким людям комфортнее находящиеся поодаль друг от друга чёрные квадраты, кому больше нравятся наслаивающиеся друг на друга красный треугольник и жёлтый круг. Поразительно, конечно, нам кажется магией, как по выбранной картинке о нас строят целый психологический портрет. Только вот не магия никакая, а наука, которая долго и кропотливо выстраивала свои законы.    — Ты пользуешься этими знаниями в своих иллюстрациях? — любопытствует открыто Арсений.    — Да. Не всегда сознательно, чаще просто, как чувствую, — пожимает плечами, улыбаясь. — Детям нравится изобилие ярких цветов, а не красно-чёрная графика, с подростками тяжело, там уже на тематику издания смотреть надо. Где хард-рок лютый, а где-то пастельные тона, вон, как в той же «Мятной сказке» Полярного. Я не литературный критик, так что не будем про книгу, я про иллюстрации.    — А над иллюстрированием какой книги ты сам сейчас работаешь? — задаёт вопрос, пришедший в голову два дня назад, Арсений.    — Энциклопедия, посвящённая Цою, — кивает медленно Шаст. — Меня попросили какие-то подходящие к тексту рисунки в стиле, в котором были его картины.    — У Цоя были картины???    — Ага, — усмехается тихо Шаст. — Кубизм типа, но ты мне не верь. Несмотря на то, что я художник, в стилях живописи я пиздец плаваю. Вроде как кубизм. Яркий, чуть ли не психодел местами, но с читаемым тяжёлым подтекстом.    — Из разряда остросоциального? — хмуря брови, спрашивает шёпотом Арсений.    — А чего ты ещё от Цоя ждал?    И правда. Но дело в том, что Арсений в принципе не ждал того, что, как оказалось, Виктор Цой, солист группы «Кино», занимался ещё и живописью. Песни-то Арс до дыр прослушал, но у него была немая клятва самому себе не узнавать биографию деятелей искусства, которые ему понравились. Потому что с ними всегда что-то неладное, кто детей в приюты отдавал, кто сексистом был, кто убийцей, кто наркоманом. Творческие личности, конечно. Но Арсению восхищаться музыкой, фильмом, картиной как-то проще, не зная того, что автор этого был тем ещё… Кхм.    Вот и избегал всегда чтения биографий о тех, чью музыку слушал, чьи стихи читал. Конечно, иногда любопытство не давало оставить что-то за ширмой тайны. Всё равно лез в интернет, чтобы почитать о ком-то. Но о Цое информацию принял в своё время очень дозировано и избирательно.    — Ты… Можно будет посмотреть? — нерешительно спрашивает Арсений.    — Картины Цоя?    — Твои иллюстрации.    — Мои иллюстрации в кубизме, — тянет скептично Шаст. — Даже не знаю. Ты видел, как я рисую от себя, а в иллюстрациях надо подстраиваться под стиль того, о чём или о ком пишут. Да и… Есть кое-какие проблемы с этой работой.    — Какие?    — Во-первых, сроки ещё не горят, времени много, а из-за этого я пиздец как откладываю всё на потом. Типа рисовать спокойно потихоньку? Не-е-ет, нарисовать всё за трое суток до дедлайна, не смыкая глаз и прерываясь только на туалет с перекуром. Во тема! — показывая большой палец, саркастично заявляет Антон.    — Это похоже на синдром отложенной жизни.    — О, ботаники — тоже психологи? — усмехается весело Шаст, переводя к Арсу немного удивлённый взгляд.    — Скорее полные психи, — тихо смеётся Арсений, качая головой.    Арс ловит на себе новый взгляд, снова, цепкий-цепкий, как было прошлым вечером. От этого взгляда вздрагивает сердце и разливается по грудной клетке тепло, от этого взгляда в животе тревожно трепещут бабочки, а пальцы тянутся к чужой коже.    — Мне кажется, что у меня только синдром проёбщика, — хмыкает Шаст, опуская взгляд к кошке, лежащей у Арса на ногах. — Не могу я не в последний момент всё делать. Не получается. Пытался заняться сразу, но мне всю малину похерили, сбили мотивацию.    — В смысле? — хмурится Арсений. — Кто? Как?    — Отклонили одну из первых иллюстраций. Сказали «это слишком жёстко». А у Цоя же прям всё мило и пушисто было. «Нет-нет, Антон Андреевич, как у Цоя, да, нарисуйте как у Цоя по графике, но по-другому, а то нас за такое прикроют», — дразнит высокий девичий голос Антон.    Спросить, что там такое Антон нарисовал, что издательство начало бояться за свою безопасность, язык так и чешется. Но Шаст сейчас выглядит так, будто это последнее, что он хочет рассказывать.    — Все беспокоятся за свою безопасность. Сам знаешь, как оно сейчас…    — Я не беспокоюсь, — пожимает плечами Антон. — Нет, типа херово будет, понимаю, но заебало уже слишком. Теперь ещё над каждой линией трястись? Бояться два цвета рядом в рисунке поставить, потому что на флаг якобы похоже? Заебал этот маразм.    В груди сердце заходится взволнованно и слишком понимающе, Арсений только кивает. Действительно, маразм заебал.    — Слышал про недавний случай, где женщину в московском метро задержали за брошь с сине-жёлтой фиалкой? Наши анютины глазки… А у меня таких рисунков дома ещё ого-го, интересно, на сколько посадят, если найдут, — шипит ядовито. — В детской книжке радугу сказали убрать, совсем охуели. Интересно, когда на небе уже цензурить начнут.    — Антон…    — Прости, — тут же осекает себя Шаст, будто бы только сейчас в реальность возвращается, моргает учащённо, глядя на Арсения, словно бы проснулся.    — Всё нормально, — качает головой Арс, чуть ближе по скамейке к Шасту придвигаясь. — Можно тебя обнять? — спрашивает шёпотом. — Мне кажется, тебе сейчас это нужно.    Тяжёлый рваный вздох заставляет болезненно сжиматься сердце. Слишком много знакомых чувств и мыслей. Антон кивает несколько раз, придвигаясь по скамейке вплотную, прижимается виском к шее, когда Арсений обнимает сгорбленную напряжённую фигуру, чуть поглаживая по спине.    — У тебя очень напряжённые мышцы, — хмурится Арс, даже сквозь одежду чувствуя нездоровую окаменелость чужой спины. — Может, я, конечно, не массажист, но хоть плечи размять.    — Пожалуйста, без этого, — тихо просит Антон, чуть толкая, будто бы бодая головой Арсения в плечо.    — Почему? Был негативный опыт с непрофессиональным массажем? У Серёжи, вон, был, ему зажали мышцу во время массажа, только хуже сделали…    — Нет, я просто не переношу эту процедуру, — вяло качает головой Шаст, так и оставаясь сгорбленной фигурой в успокаивающих руках Арсения.    — Массаж?    — Да… Мне больно.    — А, ты наверное про остеопатов? — предполагает Арс, не понимая, как может быть больно от обычного массажа. Ну, максимум не совсем приятно в первые минуты, пока мышцы не разогрелись, но не больно.    — К остеопатам вообще в жизни не пойду, пусть себе кости вправляют, — бурчит Шаст.    То есть, речь всё-таки шла именно о массаже? Арсений пытается вспомнить причины, по которым обычный массаж может быть болезненным для человека. В целом это всё очень херовые звоночки от загибающегося здоровья. Болезни мышц, связок, суставов. Гиперчувствительность кожи, но она проявляется и при минимальном прикосновении. А сейчас Антон не дёргается болезненно от поглаживания по спине. Вспоминаются различные заболевания из разряда синдрома бабочки, но при таком остаются видимые повреждения кожи, как от серьёзных ожогов, у Шаста такого нет.    — Я буквально слышу, как ты думаешь. Если я попрошу скинуть на то, что мне просто не нравится, когда меня трогают, перестанешь придумывать причины? — шёпотом и с надеждой спрашивает Антон.    — Я тебя сейчас трогаю… Стоило сказать, а не терпеть, если…    — Блять, хорошо, мне не неприятно, когда меня трогают, просто я не люблю массаж, окей? Не ищи какие-то диагнозы…    — Ладно, хорошо, — сдаётся Арсений, но сам прекрасно знает, что ночью будет шерстить гугл на возможные теории. Сюда же подключит ещё отказ от алкоголя и головные боли. Ага, и получит что-то смертельное или страшное. Вот так Серёжа ему аутизм диагностировал, ну бред же.    — У тебя замёрзли руки, ты долго здесь сидишь? — спрашивает обеспокоенно Шаст, отстраняясь от Арсения, заглядывает ему в глаза, чуть хмурясь.    — Угу, я же даже с котами успел подружиться. У них, кстати, есть имена?    — На ногах у тебя Лапа, ласково Лапка. Это Хвост, Ус, Ушко и Коготь.    — Ты назвал котов просто по частям их тела? — спрашивает с лицом а-ля статуи на острове Пасхи Арсений.    — А что такого! — взмахивает ладонями Шастун.    — А если бы тебя назвали Нога, нормально тебе было бы?    — Ну, бля, скажи ещё, что Лапка и Ушко не звучат как прикольные клички для котов, — бурчит Антон, смотря на котов явно в ожидании поддержки. — Коготь вообще круто звучит, он как будто какой-то босс мафиози. А Хвост, блять, так даже персонажа в «Гарри Поттере» называли, Хвост везде ходит хвостом за Лапкой.    — А Ус мотает на ус всё, что ты говоришь? — усмехается Арсений.    — Не, у него просто только один ус остался, — Антон поднимает кота по кличке Ус с земли, придерживая под передними лапами, показывает мордочку серого одноусого кота Арсению. — Он хулиганьё, передрался со всеми местными собаками, чужими котами. Главный вышибала, короче. Вот с одним усом и остался. Лапка хромает немного, но уже почти вылечилась, когда я только приехал, впервые её увидел, она вообще не наступала на лапу. Поз помог на ноги поставить, в прямом и переносном смысле. У Ушка одно ухо белое, а сам весь чёрный.    — А Коготь? — с мягкой улыбкой спрашивает Арс.    — Ногти грызёт постоянно. Думал назвать Когтегрыз, но когда предложил ему, он так на меня посмотрел… Взгляд буквально кричал «ну назови меня так, и следующие когти я сгрызу с твоих пальцев».    — И правда, криминальный авторитет, — смеётся Арсений. — Ну, Лапка проявила ко мне снисходительность быстрее остальных. Потом на меня залез Хвост. А остальные просто окружили.    — Вот и всё. Получается, не выйдешь, никто больше не увидит, — кивает Антон, напуская на себя максимально мрачный вид.    — Кошачий король со свитой не отпустят? — изображает испуг Арсений, подыгрывая чужому спектаклю.    — Только после кружки чая, — улыбается уголком губ Антон, кивая головой в сторону дома.    — Не хочу навязываться…    — Я же сам предложил, — фыркает громко Антон, поднимаясь со скамейки. — Серьёзно. Ты долго ждал, коты тебя признали, я всё ещё чувствую себя виноватым идиотом, не умеющим вовремя подумать о словах. Ты долго ждал, у тебя холодные руки. Пошли, короче, блять, Арс, не ломайся. Или ты боишься, что потом не выйдешь?    — А есть возможность, что ты меня потом не выпустишь? — дёргает бровью, усмехаясь, Арсений.    Антон молчит с минуту, вздыхает прерывисто, разглядывая Арсения с котами. Уже как-то и паника начинает находить, потому что выглядит Шаст так, будто бы всерьёз задумался о такой прерогативе.    — Мне с тобой уютно, — говорит неожиданно Антон, опуская взгляд вниз. — Во время разговора приходит спокойствие, как при рисовании или… В общем, будто бы новая терапия, — бормочет он в край смущённо. — Так что в интересах своего комфорта, может, и не выпускал бы. Но я, вроде как, не маньяк какой-то, так что, как только ты захочешь уйти, ты можешь уйти. Хоть прямо сейчас.    — А если не захочу? — едва слышным шёпотом спрашивает Арсений, замирая всем телом, глазами снова за взволнованные глаза Антона цепляется.    — У меня есть чай собственной сборки, — расплывается в довольной улыбке Антон, лучики вокруг искрящихся глаз собираются, губы собираются в кошачью моську. — С луга у леса.    — Какие травы?    — А пойдём домой, заварю, а ты попытаешься определить, — посмеивается Шаст, отходя к двери дома и открывая её перед Арсением. — Ну так?    Антона разглядывать хочется часами, красивый и живой до бесконечности, со своими тайнами, которые пока не светят Арсу открытием. С искренностью, но осторожностью в том, что открывать пока не готов. Шаст может ранить словом, но по незнанию, по случайности. Это Арсений ставит себе мысленно в заметки тоже запомнить, если ему что-то не понравится в словах Антона, он скажет ему об этом прямо.    А сейчас хочется с этим человеком уйти куда угодно: в дом, на луг, в лес — остаться здесь или пойти гулять в темноте ночи, без разницы, лишь бы с ним.    Влюблённость не даёт звоночков, а дубасит со всей силы в огромные колокола, сердце вибрацией звона отдаёт в каждом своём частом ударе. И отдаться бы этому чувству целиком, но Арсений помнит слова Серёжи. Антон здесь живёт, а Арсений здесь на время. Антон слишком хороший, чтобы использовать его для удовлетворения чувства собственного достоинства, для укрепления пошатнувшейся самооценки. Шаст такого не заслуживает, а Арсений не имеет никакого права пользоваться в своих интересах таким тёплым человеком.    И стоило бы отказаться от приглашения в дом, от чаепития и лишних разговоров, в ходе которых, Арсений не сомневается, он будет всё больше к Антону прикипать. Стоило бы дать шанс себе, да и Антону, у которого, очевидно, тоже быстро формируется привязанность. Но Арс плохо контролирует чувства, слишком часто идёт у них на поводу, пусть и прикрывается разумом.    И сейчас, вставая со скамейки, аккуратно убрав Лапку в сторону, Арсений идёт на поводу у лихорадочно стучащего сердца. Кивает Антону, который расплывается в такой довольной и счастливой улыбке, что цена собственной ошибки моментально осознаётся, но не воспринимается всерьёз.    Арсений заходит в дом.

***

   На кухне у Шаста совсем по-домашнему, нет педантичной упорядоченности, как у Серёжи или у Арса в квартире, вещам здесь позволено находиться немного в хаосе, пусть и не в вопиющем беспорядке. Не стоят ровно баночки, словно выровненные по линеечке, нет минимализма ни в цвете, ни в формах мебели. Нет, вырви глаз цветов в комнате тоже нет, но всё равно какая-то пестрота и изобилие цвета присутствует. Чувствуется в доме что-то бабушкинское, может, Антон не менял здесь ничего особо под себя.    Колышутся над проходом с кухни в другие комнаты шторки в цветочек, стол застелен клеёнкой по традициям деревенских домов. На клеёнке рисунки еловых веток и шишек, обои зелёные в полоску, над столом — календарь, круглые белые часы и выцветшая картина с английским пейзажем. Виднеется сбоку за одной из шторок, оранжевой, выбеленная большая печка, а рядом с ней, не за шторкой, круглая, металлическая. Пол выкрашен блекло-оранжевым и где-то краска протёрлась, где-то видны неровности дерева. Живое такое всё, деревенское и уютное.    Антон, усадив Арса за стол, постоянно подпрыгивает с табуретки, высовывается головой в сени, проверяя, не закипел ли чайник на газовой плите. Шаст говорит, что было бы, конечно, проще оставить дверь открытой и смотреть так, но он боится напустить в дом комаров.    Коты все оставлены на улице, сами не захотели идти в дом. Впрочем, Антон говорит, что они так всегда. До зимы ровным счётом, а с наступлением холодов вообще из дома не вылезают. А так, пока на улице тепло, конечно, им на улице веселее. Они там и охотятся, и гуляют, и свежим воздухом дышат.    Без котов Арсений вдруг чувствует иррациональную неловкость, будто бы только сейчас они с Шастом остались наедине. В целом, так оно и есть, до этого они же сидели в целой компании. Пусть и немых пушистых слушателей, но тем не менее с ними.    В ожидании того, когда чайник вскипятится, Антон возится с кружками и сложенными в баночки сушенными травами. Отмеряет ложкой, смешивает травы между собой, химичит, короче, в полную меру. Арсению подглядеть, какие там травы, не даёт, говорит, пускай Арсений угадывает, когда уже кипяток зальётся в кружки.    Будь они в городе, будь это такой же недавний знакомый, как Антон, Арсений бы непременно напрягся. Пить то, не знаешь что. Ещё и факт того, что Шаст не даёт смотреть, что там намешивает. Напрягло бы, но здесь, в деревенском домике, на старой кухне, за клеёнчатым столом с кошачьим королём Антоном, совсем не чувствуется тревоги. И Арсений вдруг понимает, что испытывает к Шасту доверие на интуитивном уровне. Чувствует, что можно.    — Итак, — тянет Антон, заливая смесь засушенных трав кипятком. — Начинай ботаническую дегустацию. Хотя ладно, пока не дегустацию, кипяток же. Чисто внешне.    — Впервые вижу, чтобы кто-то использовал для чаёв клевер, — учащённо от удивления моргает Арсений, видя раскрывшийся в кипятке розовый цветок.    — Клевер, вообще-то, тоже лекарственный, — поднимает поучительно палец Антон. — И противовоспалительный, и антисептический, и хуй знает, какой ещё там.    — Ага, — расплывается в улыбке Арсений.    Он берёт оставленную возле кружки чайную ложечку, начинает двигать всплывшие на поверхность травинки и цветочки. Чувствует себя так, будто бы минимум участвует в раскопках Помпей.    — Клевер, несколько листьев тысячелистника вижу, м, тимьян… Зверобой…    — Зверобоя там нет, — хмурится Шаст, заглядывая в кружку Арсения.    — Это зверобой, — поднимая на ложечке жёлтый цветочек, уверенно говорит Арс.    — Это пожарница.    — Пожарница — это и есть зверобой, дурень, — прыскает со смеху Арсений. — Народное название.    — А, блять, неловко вышло, — смеётся тихо Антон, чуть краснея щеками.    — Он, кстати, в Красную книгу занесён, — тянет с толикой осуждения Арс.    — Он у меня растёт сзади дома, бабушка сама его развела, а я продолжаю, так что мы скорее распространяем его, — начинает всерьёз оправдываться Антон, краснея сильнее.    Арсению даже как-то неловко становится, загнал тут Шаста в краску и чувство вины, которое по факту не обосновано даже. А Антон продолжает себя с хорошей стороны всё больше раскрывать.    — Кстати, о Красной книге, — резко вспоминает Арсений, надеясь, что это спасёт обстановку. — Я нашёл в лесу поляну прострела. Сон-трава.    — Бля, я находил их как-то в детстве, — расплывается в мечтательной улыбке Шаст. — Не здесь, в Воронеже, когда с мамой жили, на её даче. А потом не смог найти второй раз и мне не поверили, что я действительно их находил, — усмехается он грустно.    — Детям вообще часто не верят, скидывая на то, что они напридумывали, — кивает Арсений, всеми силами пытаясь спрятать тяжёлый вздох.    Но Антон будто бы замечает, смотрит обеспокоенно. Точно понял, что Арсений сейчас говорит не об истории из разряда находки красивых цветов или жука размером с ладонь, явно понял, что у Арсения с этим какая-то более тяжёлая история. У Арса их вообще целый вагон и маленькая тележка, как на все рассказы и жалобы о школе от родителей прилетало что-то вроде «не придумывай давай» или «тебе показалось», как потом Арсений, уже взрослый и прекрасно помнящий о том, как его воспитывали, спрашивал, зачем надо было быть такими жестокими, получал в ответ «не придумывай, не было такого».    Антон рассматривает поникшее лицо, пытается найти опущенный взгляд — Арсений видит это боковым зрением, продолжая скрупулёзно изучать травы, плавающие в окрашивающемся кипятке. Попросив подождать пару минут, Шаст неожиданно встаёт из-за стола и исчезает за одной из шторок, прикрывающих проход в другую комнату, сгибаясь в стенном проёме чуть ли не пополам.    Арсений ждёт, мешает чай, разглядывает выложенные на тарелку гостинцы: печенье, конфеты и вафли. Да уж, Антон в уюте от Серёжи не отстаёт ни на шаг. Только вот у Серёжи уют современный, а у Антона — комфорт болотной ведьмы. В хорошем смысле. Не та, которая с бородавчатым носом и злобным смехом, не баба Яга, а какая-нибудь смешливая молоденькая ведьмочка в зелёном растянутом платье с ожерельем из пуговиц, шапочкой в виде мухомора и вязаной сумочкой-жабкой. Вот такой образ рисуется у атмосферы дома Антона. Так бы выглядел дух-хранитель его домашнего очага.    — Вот, — вернувшийся Антон кладёт перед Арсением на стол маленький плотный лист акварельной бумаги, чистый. Кладёт рядом с ним карандаш, заточенный остро то ли лезвием, то ли ножом, ластик и чёрную гелевую ручку. — Рисуй цветок, который ассоциируется с мыслями, заставляющими тебя так мрачно хмуриться.    — Чего? — со смехом переспрашивает Арсений, глядя удивлённо на Шаста.    — Я серьёзно. Вот каким цветком чувствуешь то, о чём думал, рисуй.    — Я не художник, Шаст…    — Ты ботаник, и ты сам говорил, что ботанические иллюстрации ты рисовал, — настаивает Антон. — Цветок, который ассоциируется с эмоциями и мыслями, которые посетили только что твою голову.    Поиграв с Антоном ещё с минуту в гляделки, Арсений раскалывается, берёт в руки чёрную гелевую ручку, подтаскивает к себе листок бумаги и принимается за работу.    — Сразу ручкой? — удивлённо доносится вопрос откуда-то сверху, из-за спины.    Арсений кивает чуть замедленно, чувствуя на задней части шеи чужое тёплое дыхание, разбредающееся мурашками по всей спине. Старается сосредоточиться на иллюстрации. Вырисовывает стебли с большими широкими листьями, круглые колючки и лепестки с острыми кончиками.    Намечает штриховыми линиями тень, подчёркивая объём крупных листьев, обводит что-то вторым слоем гелевой ручки, чтобы выделить, стараясь полностью игнорировать то, что происходит за спиной. Не обращать внимание на касающееся шеи дыхание, не обращать внимание на лёгшие на плечи, чуть сжимающиеся ладони и большие пальцы, проводящие по верхней линии лопаток.    Только вот дыхание сбивается, а голова почти не соображает, что вообще сейчас происходит. Ручку из дрожащих пальцев слишком уж хочется отложить в сторону и поддаться назад, прильнув спиной под чужие расслабляющие движения пальцев. От этих касаний у Арсения в голове — каша кисельная.    Большие пальцы проходятся по лопаткам, указательный и средний очерчивают сквозь майку ключицы. Мурашки и тёплые волны разбредаются по всему телу, отзываются жаром у бёдер и низа живота, стягиваясь к паху.    Антон вообще понимает сейчас, что трогает… Так? Понимает ли вообще, что касается Арсения или делает это на каком-то автомате, неосознанно?    Когда-то Арсений проходил в своей жизни этап, когда все прикосновения были нежелательными. Он находился в таком постоянном внутреннем напряжении, что ощущал своё тело перетянутой струной, оголённым проводом, касание к которому со стороны кого-то постороннего закончится бедой либо для него, либо для Арсения. Со временем это прошло, со временем Арс стал настолько тактильным и голодным до прикосновений, что это стало новой проблемой.    С Антоном он чувствует себя застрявшим между двумя этими крайностями, но не так будто бы нашёл золотую середину, а наоборот чувствует два этих состоянии одновременно. В один момент хочется этих прикосновений бесконечно и хочется от них сбежать, потому что уже слишком.    На рисунке сосредоточиться не получается от слова совсем. Пальцы рисуют будто бы на автомате, мозг переключился на ощущения чужих рук на спине и плечах. И в момент, когда большими пальцами Антон касается шеи, проводя к ушам, пружина Арсения всё-таки лопается.    Гелевая ручка кладётся пальцами резко на стол, громко стуча. От этого звука Антон вздрагивает, убирает руки. Арсений на него боится посмотреть, не оборачивается, сидит замершей мраморной статуей.    — Это чертополох или репейник? — тихо спрашивает Антон из-за спины. — Я их путаю…    — Репейник, — глухо отзывается Арсений, чувствуя до сих пор огнём чужие пальцы на коже шеи. — Он же лопух большой, репей.    — На языке цветов лопух означает «назойливый», — хмыкает тихо Антон, медленно садясь на табуретку, отодвигаясь на ней на дальний угол стола. Будто бы пытается себя как можно дальше от Арсения отсадить.    — Это наверное из-за того, что колючие шарики цепляются так, что не отцепишь, — кивает Арсений, и только сейчас он чувствует, что у него безумно горит всё лицо.    Чтобы скрыть краску на лице от смущения Арсений принимается пить большими глотками чай, чтобы можно было скинуть на то, что его просто распарило, разогрело горячим напитком.    — Тебе… Стало лучше после рисунка? — спрашивает нерешительно Антон, Арс видит боковым зрением, что Шаст поднял к нему взгляд, но встретиться с ним сейчас глазами Арсений не находит в себе сил.    — Если честно, не знаю, — пожимает плечами Арсений.    Если это был какой-то акт арт-терапии, то при рисовании Арс должен был полностью сконцентрироваться на процессе и своих эмоциях, мыслях. А он рисовал больше на автомате, пока мысли лихорадочно кружились вокруг рук на плечах.    — А тебе становится легче после рисунков?    — Я уже говорил, это моя терапия, — кивает Антон, грея ладони о кружку чая, стучит звонко кольцами о стекло, играя какую-то свою, импровизационную музыку. — В целом, арт-терапия на сегодня довольно разнообразна, — выходит, всё-таки Шаст хотел устроить ему арт-терапию, но вот что произошло в это время и что это были за касания — это остаётся на самостоятельный анализ. — Каждый может найти себе свою ветку арт-терапии. Типа вот, я когда в википедии в последний раз читал об этом, э, могу что-то забыть, так что не верь мне. Точно была изотерапия, то есть рисование. Ещё со скульптурой, музыкой, библиотерапия — это типа книжные кружки, что-то в таком роде, читаешь, обсуждаешь истории, что тебя в них больше зацепило, или сам пишешь что-то. Что ещё… Танцы! — щёлкает пальцами Шаст. — Драматерапия. Театральные кружки, постановки, нацеленные на переживание каких-то тяжёлых моментов. Ещё фотография.    — А бабушки со своими вышивками и вязанием?    — Это не совсем то по определению и особенностям арт-терапии, но я уверен, что для бабушек, да и не только, — это терапия точно, — улыбается мягко Антон.    Снова взглядом цепляет, зря Арсений поднял глаза, зря. Что-то ему кажется, что он в этой зелёной лесной воде утопится.    — Можно посмотреть другие твои рисунки цветов? — отчего-то боязливо спрашивает, будто бы предлагает своей первой любви по парку прогуляться, а не расходиться прямо сейчас по домам.    Антон, несколько раз кивнув и сёрбнув громко чаем, поднимается из-за стола, скрывается снова за шторкой, пригнувшись. Арсений слышит, как копошатся в соседней комнате, выдвигают ящик стола, перебирают, шурша стопки бумаги. В соседней комнате шуршит и копошится Антон в своих рисунках, а у Арсения в это время копошатся и шуршат в голове и сердце мысли. Мысли об Антоне. Отчего и складывается ощущение, что копошится Шаст не в своих бумагах, а прямо в сердце Арсения.    — Это не все, но вот, — тянет Антон, проходя обратно на кухню, почему-то не пригнувшись, отчего бьётся со звучным деревянным «бух!» о проход. — Блять! Сука, ой, сука, — скулит он тихо, резко сев на корточки.    Сам за собой действий не замечая, Арсений вскакивает из-за стола, уже через мгновение оказывается рядом с Антоном, разглядывает его лицо с красной полоской от грани доски, в которую вписался лбом. Ворочает в своих ладонях обеспокоенно чужое лицо, сердце сжимается от вида навернувшихся от боли слёз.    — Надо холод приложить, — помогая Антону подняться, лепечет Арсений.    При первой встрече с Шастом обратил внимание на его бесцеремонность, а сам сейчас открывает морозилку советского холодильника, не думая даже мимоходом о том, что лазить по чужому дому вот так — верх бесцеремонности. Находит в морозилке пакет овощей, заворачивает быстро в оторванный квадратик бумажного полотенца и прижимает холод ко лбу заползшего кое-как на табуретку Антона.    Шаста смехом пробирает. Над чем он смеётся: над ситуацией в целом, над лихорадочным беспокойством и суетой Арсения или над собственной неуклюжестью — непонятно. Только вот смех у него такой заразительный, что не засмеяться вместе с ним не получается. Ласковое «дурень» смешивается с этим смехом слишком естественно, уютно.    — Всё никак не займусь этим, а пора бы, — кивает он на низкий проход. — Бабушка тоже была высокой, но не с меня, конечно, нормально проходила. Ух, блять, нормально приложился. Хороший был звук, записал бы кто, так прямо бит для трека.    — Ага, — отсмеявшись, выдыхает с улыбкой Арсений, перенимая замороженные овощи другой рукой, продолжая ко лбу Шаста прижимать. — Как сейчас делают в интернете какую-то музыку из зацикленных звуков из видео.    — Прикинь с видео, где я бьюсь головой? На «We Will Rock You» Квин? Там где топ-топ-тыщ. На топ-топ я бьюсь головой, на тыщ ты хлопаешь морозилкой.    — А коты поют «ви велл, ви велл рак ю», — подхватывает чужую задумку Арсений.    — Ага, мяу-мяу мяу-мяу у-у-у, — напевает Антон.    — Сильно головой ударился, да? — тянет нарочито жалостливо Арс.    — Котов на вокале ты предложил! — возмущается тут же Шаст, так искренне и по-детски открыто, будто бы Арсений всерьёз это всё.    В момент, когда Антон поднимает к нему глаза, приходит понимание, что бояться утопиться в лесной воде нет никакого смысла. Арсений уже в этой воде по горло, и русалка тянет его настойчиво ко дну. Арс уже в этом всём, нет смысла бояться, перед смертью не надышишься.    — Спасибо, — улыбается Шаст, перенимая в свои руки холод так, что пальцы с пальцами Арсения всего на минуту (на целую минуту!) переплетаются. — Рисунки, — кивает с улыбкой на стол.    Арсению бы хотелось, чтобы его руки не отдёрнулись от Антона так резко, будто бы испугались, будто бы его только что из сна выдернули. Вспоминается, как отдёрнулись так же прытко и хлёстко пальцы Антона, когда Арсений положил резко на стол ручку. Может, у Шаста было такое же состояние, может, он правда не совсем понимал то, что делает? Притянуло, примагнитило. Может, они те самые два магнитных камня, заряженных противоположно, вот и склеиваются, едва дозволенная черта физической близости нарушается.    Если Арс продолжит об этом думать сейчас, он точно сойдёт с ума и сделает какую-то неоправданную глупость. Поэтому и возвращает своё внимание такому безопасному занятию как разглядывание рисунков Шаста. Насколько концентрация на этом — безопасное занятие — тоже вопрос большой.    Арсений видит в каждом цветке чувства, эмоции. Где-то положительные, где-то будто бы разрывающие болезненно изнутри. Множество зарисовок цветов с клумб и сада, лишь передача действительности. Множество художественных иллюстраций, в которых Антон стремится передать некий образ цветка, наделяя их магическими, сказочными чертами.    Это будто бы целый акварельный гербарий чувств, с которыми Арсений со своей цветочной эмпатией начинает не справляться. Потому что начинает видеть слишком много. И много чувств, и много образов, которые Антон вкладывает в, казалось бы, обычные растения. Но больнее становится, когда Арс начинает видеть, замечать и читать заложенные сюжеты на некоторых иллюстрациях.    Крапива, отрастившая себе ядовитые колючки, отчего другие растения не могут к ней приблизиться, боятся обжечься, уколоться. Сохнущие в тени на растрескавшейся сухой земле ромашки. Розы, истекающие соком из-за срезанных шипов. Завядающий истоптанный цветок белой лилии, на лепестках которого остался след сапог.    На последней в стопке иллюстрации Арсения не хватает, слёзы наворачиваются на глаза, желваки крупно вздрагивают под кожей. Вишня и цветы шафрана, прижавшиеся крепко друг к другу, охваченные огнём.    Арсений встречается с обеспокоенным взглядом Антона, в его глазах нет слёз, только усталость и притупленный страх.    — Ты понял…    Эти слова режут ножом по сердцу. Арсений прячет лицо в ладонях, давит подушечками пальцев на уголки глаз, зажимая слёзные железы.    Скрипит по полу табуретка. Ложатся на плечи тёплые ладони, руки прижимают к себе. Арсений не сопротивляется, поддаётся вбок, полностью приникая корпусом к чужой груди.    — Прости, — извиняется шёпотом Антон.    За что, Арсений не знает. Может, за то, что заставил сердце так болезненно ныть. Может, за навернувшиеся слёзы. Может, за то, что превратил единственное, что Арсения от всего ужаса отвлекало, в символы, кричащие о том, что зло никуда не уходит.    Дыхание скачет в горле, сердце встало на середине пути, будто бы зажало путь кислорода к лёгким. Пальцы, мелко дрожащие, сжимают ткань на рукавах чужой рубашки.    — Оставайся сегодня, — просит шёпотом Антон, прижимаясь щекой к макушке. — Не хочу тебя сейчас никуда отпускать.    Арсений кивает несколько раз.    Сейчас не хочется, чтобы Антон его отпускал.