Сад акварельных снов

"Знаете, что помогло бы удержать власть? Если бы строились дороги в стране, если бы налаживалось здравоохранение, если бы у нас не было африканского уровня смертности. В моей родной области, Ярославской, где я теперь депутат, умирают люди от онкоболезней, знаете, почему? Да потому что нет лекарств, обезболивающих лекарств". Борис Немцов

***

   Просыпаясь, Арсений пугается, не понимая, где он находится. Незнакомый потолок и стены вгоняют в чувство паники, запах старого дерева врезается в ноздри. Слышится из соседней комнаты тихая мелодия на гитаре.    Просыпается окончательно. Вспоминает вчерашний вечер.    Остался ночевать у Антона, который укладывал его как напуганного тенью от дерева в темноте ребёнка, успокаивая, говоря, что здесь всё нормально, здесь всё страшное не достанет.    Арсений кутается в пустой пододеяльник, вжимается покрепче лицом в огромную подушку. Пытается разглядеть комнату, которую вчера разглядывать было некогда за бурей обрушившихся эмоций.    Возле разложенного дивана, на котором ему постелил вчера Антон, стоит маленький столик, стоит опустить глаза к ножкам, увидеть металлическую конструкцию, педаль, становится ясно, что столик — сложенная старая швейная машинка. За ней — стул, на котором сложена одежда Арса, в углу — старый маленький морозильник.    Напротив дивана у стены стоит сервант из тёмного дерева: нижняя часть — шкафчики с ящиками, верхняя — застеклённый буфет, в котором стоят рюмочки, чашечки и прочий сервиз, стоят фотографии, какие-то более новые, какие-то совсем старые, пожелтевшие. Виднеются в этом буфете валяющиеся в беспорядке на полочке кольца и браслеты, на нижней полке торчат из банки кисти, стоит боком, упираясь в стенку, пластмассовая палитра для акварели.    В ногах у себя Арсений видит спящего Хвоста. Привычные мысли о чистоте бродячих животных вообще не посещают сейчас голову.    За нижней частью дивана Арсений видит большой, длиной в стену старый шкаф из такого же тёмного дерева, как сервант. Синяя шторка над проходом на кухню, оранжевая — в комнату Антона. В углу между ними — задняя часть круглой металлической печки.    На верхней части шкафа стоит коробочка, из которой торчат огромные швейные ножницы, скорее всего, коробка с нитками и пуговицами, у его бабушки тоже такая была. Да и у всех дома сейчас есть такая, только не большая деревянная, а металлическая из-под конфет или печенья. Рядом с этим ящичком валяются шапки и шарфы, какой-то чехол и покрывшаяся пылью мухобойка.    Висит на стене у дивана пара помятых рубашек на крючке, рядом с ними, не касаясь, хлопушка для выбивания ковров.    Столько деталей в чужом доме, совсем не так, как у Серёжи. Но оно и понятно, Серый только начал обживать свою дачу, только построил. Хотя, зная его, в этом доме всё равно будет всё в таком идеальном порядке, что сойти с ума можно. А здесь целые истории, сразу видно, чем занимается хозяин дома, видно его отношение к забою мух, становится понятно отношение к родственникам по вымытым, стоящим без единой пылинки фотографиям в рамках за стеклом.    Арсений поднимается медленно с дивана, стараясь не издать ни малейшего звука, чувствует пальцами жёсткий ковёр-дорожку. Выцветший, в полосочку, у бабушки тоже такие были, она называла их «половики». Арсению в детстве казалось, что это название какой-то магической сущности, как домовики, только половики.    Тело ещё не проснулось, руки натягивают одежду как-то заторможенно и тяжело, будто бы кожа отталкивает ткань. Наверно, такое непослушание тела — отголосок вчерашнего стресса.    Но в итоге одевается, осматривается еще раз, видит висящую в углу над подушкой икону, украшенную вышитым рушником. Рождение Христа. А рядом с ним, в том же углу плетёт себе домик паук.    Арсений подходит тихо к серванту, ступая беззвучно босыми ногами, не становится на швы между досками, как в детстве. Но тогда он ещё раскидывал подушки и прыгал по ним, потому что пол — это лава.    Из серванта забирает свой телефон, убирает в задний карман шортов, рассматривая фотографии в рамках. Самые старые, чёрно-белые со странным эффектом, будто бы лица нарисованы — бабушка с дедушкой. Ракурс в анфас, лёгкая улыбка, убранные волосы, костюм и сарафан. Точно бабушка с дедушкой.    Рядом более живая, пусть и пожелтевшая фотография, девушка в знакомой старой школьной форме, сарафан с белым передничком, банты на хвостиках и большой букет. Первый класс, это точно, подписано «Майечка». Стоит вглядеться в лицо девочки, как находятся поразительные сходства с Антоном. Видимо, мама. Арсений ловит себя на тихом умиленном вздохе, на улыбке.    Следующая фотография уже ближе к современной, но тоже видно, что всё-таки старая, хоть и цветная. Фотография со свадьбы с подписью «Майечка и Андрюша». Арсений вспоминает, что вчера Антон назвал своё отчество: Андреевич — ну точно, его родители. На маму похож безумно.    И последние фотографии — новые. Фотографии, на которых можно увидеть целый процесс взросления Антона, метаморфозы от мальчика с выпавшим зубом до статного молодого человека, перегнавшего по росту своих родителей.    Кажется, Арсений уже немного наглеет, нельзя вот так чужой дом тайком разглядывать. С другой стороны, он же не шарится по ящикам, он разглядывает то, что стоит на виду. А это показатель того, что хозяин не против того, чтобы это видели глаза гостей. Наверно…    Подходит тихо к оранжевой шторке, из-за которой всё ещё звучит мелодия на гитаре, стучится в стену рядом со шторкой и только после «да-да, заходи!» проходит в комнату, отодвигая с прохода ткань.    Глазам открывается большой зал. По левую руку у стены — незаправленная большая кровать со смятыми простынями. У дальней стены — новый телевизор с игровой приставкой, вот здесь видно, что Антон обжился. Возле телевизора, в углу, — большой круглый стол, на половине которого сушатся разложенные травы, среди которых Арсений замечает лекарственную ромашку и валериану, к которой чудом не притянуло спящего в соседней комнате Хвоста.    На второй половине стола стоит ноутбук, валяются листы бумаги и принадлежности для рисования. У одной стены — трельяж, у бабушки Арсения тоже такой был, и он постоянно игрался в детстве с тройным зеркалом, за что в один день получил крепкий подзатыльник от деда.    У другой стены — книжный шкаф. Комната солнечная до бесконечности, и непонятно светится тут всё от солнца или от Антона, сидящего на одном из кресел с гитарой.    — Доброе утро, — улыбается ему Шаст, коротко взмахивая ладонью. — Я разбудил гитарой?    — Доброе, выспался, — пожимает плечами Арсений, не зная, проснулся ли он сам, потому что пора, или его действительно вывела из сна мелодия.    Сегодня Арсению снился волшебный сад, каждый цветок в котором переливался разводами акварели. И Антон, окружённый котами, хлопотал вокруг нарисованных растений, поливая красками, отчего лепестки становились ярче.    — Как самочувствие? — спрашивают у Арса с мягкой улыбкой, когда он усаживается в одном из старых кресел, укрытых покрывалом.    Из-за кресел напротив друг друга и этого вопроса с мягкой улыбкой у Арсения рождается ощущение, будто бы он у психолога. Правдиво отчасти, Антон сам говорил, что художники — психологи те ещё, а Шаст точно действует на его душу исцеляющим, успокаивающим образом. Как подорожник, приложенный к сердечной ране.    — Хорошо, — кивает Арсений. — Спасибо. Ты сам как?    — Играю, — улыбается Антон, чуть подбрасывая на ноге корпус гитары из светлого дерева.    — Серёжа меня не искал?    — Я ночью написал, что ты у меня, — успокаивает Шаст. — Сыграть тебе что-нибудь?    — Было бы замечательно, — кивает Арсений.    То ли от того, что Антон работает с этой тематикой сейчас, над энциклопедией про Цоя, то ли у него такое настроение, но петь он начинает именно песню группы «Кино». Причём ту, которая заставляет Арсения немного зажато, смущённо улыбаться, потому что складывается ощущение, будто бы Антон посвящает эту песню ему. Даже если не может посвящать чужую песню кому-то, своё исполнение, по крайней мере.    Арсений прикрывает глаза, вслушиваясь в музыку и чужое пение, подпевает одними только губами. Но не смотреть сейчас на Шаста не получается, поднимает к нему взгляд, зависает. Расплывается шире в улыбке на припеве.    «Доброе утро, последний герой, доброе утро, тебе и таким, как ты».    Всё-таки Антон своё исполнение посвящает. И не только Арсу, но и себе. Им вместе.    — Музыкотерапия? — с улыбкой спрашивает Арсений, когда Антон доигрывает и получает от Арсения свою дозу оваций.    — Да, музыка тоже здорово помогает, — кивает Антон. — Я на рассвете отправил несколько иллюстраций, ну, в книгу. Которые нарисовал после… В общем, после того, как мы с тобой поговорили об этом, меня как-то попёрло, что ли.    — Ты не спал? — обеспокоенно спрашивает Арсений.    — Не хотелось, — пожимает плечами Шаст. — Такое бывает, не смотри на меня, как на смертельно больного, — фыркает он. — Я прекрасно себя чувствую. Какие у тебя планы на сегодня? Не хочешь прогуляться? В лес сходить? Покажешь мне сон-траву.    — Хочу, — кивает оживлённо Арсений.    Тихо смеясь, Антон откладывает в сторону гитару, ставит её на пол, упирая грифом в столик трельяжа. Он говорит, что сейчас немного приведёт себя в порядок, потом попьют кофе и пойдут. Если Арсению надо сбегать зачем-то домой, к Серёже, то он его подождёт. Арс качает головой, подождёт здесь, а когда они уже с Антоном пойдут, он забежит отчитаться перед Серым, что жив и здоров.    Когда Антон, прихватив с собой косметичку, уходит из дома, Арсений сидит примерным мальчиком в кресле ровно минуту. Не выдерживает. Подпрыгивает с кресла, бродит по комнате, разглядывая сушащиеся на столе травы, корешки книг в шкафу. Находит какой-то дух детства и Арсений подходит к трельяжу, нет, он, конечно, не будет дурачиться так, как то было раньше, но посмотреться в тройное зеркало находит прямо-таки непреодолимый соблазн.    Вспоминаются слова дедушки о том, что долго в зеркало смотреться нельзя, иначе оно красоту начнёт забирать. Когда дед ему это сказал, бабушка из соседней комнаты крикнула: «Теперь ясен хер, чего ты такой страшный!». Сейчас это вспоминать смешно, сейчас это греет приятной ностальгией изнутри. Тогда Арсений охнул от того, что бабушка сказала слово «хер» и ретировался вон из дома, чтобы не слышать перепалку.    Опущенный к столику трельяжа взгляд бегает по кружевной салфетке. Кольца. Очень много колец. Стопка иллюстраций, которые Антон ему вчера показывал. Обезболивающее, какие-то витамины, зарядка, флешка.    Взгляд цепляется за пузырёк лекарств, наверно, те самые антибиотики, которые Антон пьёт после гриппа. Стоп. Арсений же сам уверен, что то была ложь, и не пил Шаст не из-за антибиотиков.    Чуть хмурясь, подбирает пальцами стеклянный пузырёк. Глаза расширяются резко, увидев название препарата.    — Слушай! — доносится из кухни голос вернувшегося Антона. — А ты когда-нибудь пил кофе по-восточному?    Арсений отходит от ступора, ставит быстро пузырёк с таблетками на столик трельяжа, поворачивается к нему спиной, состраивая перед Антоном максимально непричастный вид.    — Что? — чуть хрипя, переспрашивает у Шаста, поправляя нервно волосы.    — Кофе по… Ты чего? — хмурится Антон, замечая на чужом лице тень испуга.    — Ничего, — качает головой Арсений, выставляет резко вперёд руки из-за спины.    Цепляет при этом пальцами пузырёк, который валится, скатывается на пол. Расстояние до пола низкое, да и доски покрыты ковром, пузырёк из плотного стекла, не разбивается, но ударяется о пол слышно.    Первый звук — стук о пол пузырька. Второй — тяжёлый глоток Арсения. Третий — прерывистый вдох Антона после взгляда вниз.    — Знаешь этот препарат, да? — шёпотом говорит он, поднимая с пола лекарство и ставя его обратно. Арсений отмалчивается, уводя взгляд в сторону. — Какой уже сделал вывод?    Антон ещё не злится, но голос его начинает звучать раздражённо. Арсению не хочется усугублять ситуацию, да и теперь встаёт вопрос, насколько безопасно что-либо усугублять, если речь об Антоне.    — Это антидепрессанты, — всё, что удаётся сказать.    — Да, я в курсе. И ты, очевидно, тоже, — всё-таки Антон начинает злиться. — Я не это спросил. Что ты уже придумать успел, какой диагноз навесил?    — Это «лирика», — кивает на пузырёк Арсений, не решаясь продолжить.    — Я в курсе, написано на упаковке.    — Трициклический антидепрессант. Его обычно прописывают при… Депрессивных, тревожных и эпилептических расстройствах.    — Ну и на кого я больше похож? — улыбается с ощутимой агрессией Антон. — На депрессника, тревожного или эпилептика?    — Антон…    — Встретились как-то шизик и педик, вот так анекдот, да?    Арсения встряхивает недобро изнутри, он делает шаг назад, но натыкается на шкафчик, на котором опасно дрожит зеркало. В горле встаёт ком, внутри всё скручивается болезненно. Учащённое моргание не помогает избавиться от жжения в глазах.    Всё-таки никакой Антон не подорожник, он — крапива, самая настоящая.    Не надо здесь больше оставаться, задерживаться здесь небезопасно, а чужое учащённое от злости дыхание и тихий зубной скрежет поднимает инстинкт самосохранения к высшим показателям.    Арсений порывается быстрым шагом из комнаты, но прямо перед оранжевой шторкой его ловят за локти чужие ладони, оттаскивают назад. Крик испуга и злости режет горло, но не вырывается, застревает в онемевших голосовых связках.    — Стой, не надо, — просит тихо Антон, заслоняя спиной выход из комнаты, сжимая пальцами предплечья.    — Пусти, — не говорит, а сипит, скорее.    — Прости, прости, пожалуйста, — просят шёпотом. — Я идиот, я… Блять. Прости.    Арсений чувствует себя замершим кроликом, чья шея находится ровно меж клыков лисы. Шевельнуться боится, когда Антон обнимает за плечи, прижимаясь всем телом в россыпи тихих извинений.    Первая мысль: он психически неуравновешен. У него что-то из названных Арсением расстройств, он не может контролировать ни эмоций, ни собственных слов по медицинским показаниям.    Вторая мысль: Антон — крапива, которая начинает целенаправленно жечь всех, кто к нему приблизится больше, чем он это позволяет. Вцепливается микроколючками в кожу, впускает яд, вызывающий жжение. Отравляет каждого, кто вторгается в его пространство.    Третья мысль, окончательная, настоящая и самая разумная: Антон — человек. У которого тоже хватает дерьма за плечами. У которого не лучшие защитные механизмы. У которого тоже что-то болит, как и у Арсения.    К нетерпимости слова «педик» привёл целый ряд событий в жизни. К излишней обидчивости и уязвимости в отношении всего окружающего мира привела среда, в которой Арсений формировался первые годы жизни.    Разве не ясно, что у Антона так же? Что у него тоже есть свои цепочки событий, которые заставляют так болезненно реагировать на подозрения в ментальной нестабильности? Не ясно, что у него тоже была среда, которая сформировала принцип «лучшая защита — это нападение»?    — Хочешь меня побить? — тихо спрашивает Шаст.    — Нет, — искренне отвечает Арсений, хотя ещё пару мгновений назад ответ точно был бы противоположным. — Но мне хочется дать тебе щелбан, — всё-таки обида не отступает быстро.    Но Арсений борется с ней, старается бороться, становится на чужое место. Руки, всё ещё дрожащие, касаются чужой сгорбленной спины, проводят нерешительно вдоль линии позвоночника.    — Не убежишь?    — Не убегу, — обещает шёпотом Арсений, медленно отходя от Антона, когда тот выпускает из своих рук.    Демонстрируя то, что действительно не убежит и не уйдёт, не услышав никаких объяснений, Арсений усаживается в кресло. Антон стоит над ним тенью, просит дать ему минуту, отходит к столу и на несколько минут комната погружается в шорох простого карандаша по бумаге.    Так Шаст про арт-терапию всё-таки говорил всерьёз, не метафорично. Он действительно использует это как часть своего лечения. Знать бы ещё, что он лечит, чтобы хоть немного расслабиться. Но пока надо подождать. Пусть Антон выпустит в образ какого-нибудь цветка свои вспыхнувшие эмоции.    Через несколько минут разворачивается к Арсению, укладывается подбородком на сложенных на спинке стула ладонях. Прикрывает глаза, делая размеренный вдох-выдох.    — У меня фибромиалгия, — говорит наконец, Арсений едва сдерживает облегчённый выдох. — Это…    — Хронические, как правило, симметричные боли во всем теле, — кивает Арс, замечая, как удивлённо на него таращатся зелёные глаза. — Я знаю, что это. Я совсем забыл, что подобные препараты могут прописываться при болях и судорогах. Ты не пьёшь, потому что на антидепрессантах, а на них, потому что они снижают боль мышц скелета… И голова из-за этого болит периодически? Мигрени? — Арсений видит, как завороженно Антон кивает, чуть ёрзая на стуле. — Ясно, — кивает Арс. — Почему не сказал прямо?    — Многие не воспринимают это всерьёз, — лепечет едва ли разборчиво Антон.    — Как и учёных-ботаников, — хмыкает Арсений, зарываясь в волосы сбоку пальцами. — Ты все анализы сдавал? Точно нет причины этих болей, точно фибромиалгия?    — Сдавал, что только можно, — вздыхает тяжело Шаст. — Нет точной диагностики этой херни, как и лечения, как и точных причин возникновения. Её даже не признают болезнью, Арс. Когда врачи не находят ничего, когда не понимают причину, почему тебе что-то болит, они всё скидывают на психосоматику. Я с этой хернёй с подросткового возраста… Одна из врачих прямо на приёме при маме говорит: «Просто мальчику внимания не хватает, вот он и придумывает себе болячки, чтобы вы с ним побегали».    — Прекрасная русская медицина и тактичность, — кривится Арсений.    — Да… У нас в семье отношения охуенные, я единственный ребёнок, прекрасно всё было в этом плане. Но мне. Пиздец как. Болит нахуй. Всё тело, — с расстановкой, тыча в стол пальцем, шипит Антон. — Нет, вы здоровы, пиздуйте нахуй отсюда!    Кресло подвинуть к Антону Арс не решается, то слишком тяжёлое, массивное, поэтому он подходит сам, усаживается рядом с Шастом на корточки, перехватывая его ладони на коленях, сжимает чужие пальцы в своих, проявляя хоть так поддержку.    — Короче, да… Шизик я, который внимания хочет и играется в ипохондрию, — хмыкает горько Антон. — Только в некоторые дни от боли с кровати встать не могу, а мигрень склоняет к мысли о самоубийстве. Это Поз, — тихо на выдохе говорит Шаст, прикрывая глаза, когда Арсений начинает поглаживать круговыми движениями костяшки. — Он об этой херне рассказал. Точной диагностики нет, но есть типа приблизительная.    — Это как?    — Во-первых, надо было исключить на сто процентов другие заболевания, из-за которых могло быть так херово. Поз просмотрел, какие я анализы сдавал, я уже сказал, везде нормальные были результаты. Но он мне ещё пару сверху накинул. На содержание тяжёлых металлов, гормоны и ещё какая-то херня была, не помню. А потом… При фибромиалгии есть так называемые чувствительные, болезненные точки.    Антон открывает глаза, смотрит на Арсения в открытом поиске поддержки. Арс кивает, он знает о болезненных точках.    — Симметрично центральной линии тела, позвоночнику… Над ключицами, под ключицами, у затылка, на плечах, на лопатках, колени, локти, ну и задница ещё, там тоже есть.    — Поэтому массаж для тебя болезнен, — доходит резко до Арсения, резко зажмурившего глаза. — Массаж плеч — это же буквально давление на добрую часть болезненных точек.    — Да, — выдыхает с благодарной улыбкой за понимание Антон. — Для подтверждения фибромиалгии хотя бы восемьдесят процентов болезненных точек должны совпадать. У меня совпали почти все. Кроме локтей. И на том спасибо… Впрочем, когда боль обостряется, она не чувствуется очаговой, знаешь, типа… Когда начинается этот пиздец, тебе просто ломает к хуям всё тело так, что кажется, что ты умираешь и болит тебе вообще всё.    — То есть, в спокойном состоянии эти точки болят, только если на них с силой надавить, — Арсений дожидается кивка. — А в момент обострения боли кажется, что болит вообще абсолютно всё, — снова кивок. — От лекарств лучше? Боли меньше, реже?    — И меньше, и реже, — кивает Шаст. — Только вот проблема, блять, "лирика" — не совсем подходящий мне препарат, но это всё, что сейчас есть для моей проблемы... Из-за санкций доброй части лекарств нет... Нервы поднимаются, стресс растёт каждый день, а с ним и боли. Ни нормальных условий для жизни, ни лекарств. Но кому есть до этого дело, да? — горько усмехается Антон. — Точно не тем, кто сверху. Мне вот интересно, болит ли у них что-нибудь... Хоть иногда так, как болит у меня каждую неделю, а иногда и каждый день... Хотелось бы, чтобы болело, — кривится Шаст. — Отчасти переехал сюда по рекомендации Поза. Сменить обстановку и всё такое. Но это второстепенно, в первую очередь, сад.    — И как? Деревня помогает? — пряча тяжёлый вздох, спрашивает Арсений, подбадривающе сжимая чужие пальцы.    — Здесь спокойнее. Намного лучше, чем в Москве. Пока меня здесь бесит только то, что какой-то ублюдок с могилы цветы срезает… Ну и новости, которые я продолжаю просматривать, конечно, — вздыхает прерывисто Антон.    — В твоём переезде сюда однозначно есть плюсы, но и минус очевидный: ты с кем-то общаешься вживую?    — Да. Прямо сейчас, — смешливо вздёргивает брови Антон.    — Ты понял, о чём я, — бурчит Арсений, поднимаясь с корточек, ноги затекли.    — С котами, — пожимает плечами Шаст, но под испытывающим взглядом Арса раскалывается всё-таки. — Да с соседями, с продавцами в магазине, тут мою бабушку знали, меня помнят, знают теперь. Поз здесь, его семья — близкие друзья для меня.    — Хорошо, — кивает удовлетворённо Арсений. — Не держишь всё это в себе, да?    — Да, — заверяет Антон, вставая на ноги. — Прости, что опять… Наговорил, — просит прощения, опуская виновато взгляд. — Это от раздражения, от того, что по жизни шизиком считают из-за болей из ниоткуда якобы.    — Я всё понял, — снова кивает Арсений, приобнимая Антона за плечи. — Но ещё раз — и точно начну давать щелбаны, ясно?    — Ясно, — улыбается облегчённо Шаст, принимая чужие объятия.    — И я не педик, — говорит, резко отстраняя Антона от себя, аккуратно держа за плечи.    — Ага, ты гей, — хмыкает тот, щуря на Арсения глаза.    — А у Серёжи всё-таки пиздец длинный язык, — шипит недовольно Арс.    Теряется, видя резко поджавшиеся чужие губы в попытке спрятать расплывающуюся улыбку.    — Что?    — Серёжа не говорил. Это был выстрел с закрытыми глазами, — Антон всё-таки улыбки, расплывающейся, не сдерживает.    — Вот же блять, — вздыхает громко Арс, заливаясь краской. Антон заходится смехом, хватается руками за зардевшегося Арсения, утыкается макушкой в его шею, хохоча. — Вот же блять, — повторяет одними губами.    — Видел бы ты своё лицо, — хохочет Шаст.    — Это… Для тебя это не проблема? — спрашивает боязливо.    — Я же художник, — со смешком вкидывает Антон, хлопая ладонью Арсения по плечу, обходя его. — Так кофе по-восточному пил когда-нибудь?    Арсений зарывается лицом в свои ладони, выдыхая измученно.    — Как это?    — Пошли на улицу, покажу.

***

   Кофе по-восточному, как оказывается, предполагает варение в турке на прокаленном песке. Антон, растопивший маленькую уличную печку, ссыпает на противень, лежащий над огнём, песок из ведра, сгребает его лопаткой в горку. Подождав, пока песок нагреется, Антон ставит в горку обычную металлическую турку, варит кофе почти привычно. Только вот не на газовой плите, а на песке, раскалённом огнём.    Арсений следит внимательно за каждым чужим движением, за приправами, которые Антон добавляет в напиток, за помешиванием бурлящего кофе. Запах уже такой, что у Арсения начинают течь слюни.    Когда Антон возвращается с кружками, добавляет ещё прямо в турку молоко, давая ему покипеть с кофе какое-то время, а затем разливает готовый кофе по кружкам. Арсений терпеливо сидит с кружкой в руке, понимает, что если сербанёт сейчас, только рот себе обожжёт.    Через несколько минут, когда сидящий рядом на скамейке Антон делает первый глоток, Арсений принимает это за некое разрешение пить. От первого глотка складывается ощущение, что у него взорвались вкусовые рецепторы. Это, видимо, то, что Серёжа называет гастрономическим оргазмом. Хотя Серёжа много чего называет оргазмами и вообще у него такой юмор, что лучше не вспоминать. Но сейчас Арсений понимает это выражение.    — Это конец, — чуть ли не стонет Арс, растекаясь спиной по спинке скамьи.    — Чего? — прыскают со смеху рядом.    — Как мне после этого пить капучино из кофикса, скажи, пожалуйста, — с напускной претензией обращается к Антону Арсений, а тот только хохотать начинает. — Всё, закончилась эра, никакого кофикса больше. Я бы сказал, что мне придётся запихнуть тебя в свой чемодан…    — Но ты теперь знаешь, что город херово влияет на моё здоровье, — хмыкает Шаст. — А поездка в чемодане — уж точно.    — Да, — кивает Арсений, делая ещё один глоток. — Блять… Ну, получается, остаюсь здесь. Никакой Москвы.    — Никакой Москвы, — повторяет, грустно улыбаясь, Антон. — Сколько тебе осталось до пенсионного возраста? — Арсений взглядом изощрённо убивает. — Боже, да шучу я, шучу! — вскрикивает Шаст, снова заходясь смехом. — Что это было? Господи…    Шутит… А Арсений уже всерьёз начинает задумываться о том, что хотел бы тут остаться до… До конца? До зимы? До чего? Просто хотел бы остаться. В тишине, вдали от городского холодного равнодушия и пассивной агрессии, рядом с Антоном. Примагнитились всё-таки.    — Кого я вижу? — ехидно спрашивает возле калитки Серёжа. — Мальчик, ты потерялся?    — Ну пап, ну что ты начинаешь, — подыгрывает недовольным детским бубнежом Арсений.    — А ну домой марш, — кивает в сторону дома Серёжа. — И чтобы я тебя с этим Антоном больше не видел.    — А что Антон? — подключается к этой постановке Шаст. — Это всё из-за того, что я художник, да?    — Ага, знаем мы таких, — продолжает нарочито ругаться родительским тоном Серёжа. — Сопьёшься, без квартиры оставишь, в ящик сыграешь, а кредиты нашей семье плати.    — У него какой-то пиздец трешовый опыт с художниками, — хмыкает весело Антон, шепча это, склонившись к уху Арсения.    — Думаешь, какая-то травма? Художница обокрала и укатила в закат?    — Взяла на него пять кредитов, — поддакивает Антон. — И ипотеку.    — Сто процентов, Серёжа постоянно паспорт теряет, — кивает быстро Арсений.    — Так может, не теряет? У него художницы крадут, чтобы кредиты взять.    — То-о-о-очно, а я-то думал… Вроде, рано для Альцгеймера.    — Вы, я посмотрю, совсем охуели, — раздаётся голос Серёжи неожиданно прямо над их головами.    Арсений с Шастом поднимают медленно головы к нависшему над ними тенью Матвиенко, натягивают синхронно на свои лица самые невинные улыбки.    — Мы кофе пьём, никакой запрещённой деятельности, дядь, — заверяет Антон.    — А потом гулять пойдём, я сон-траву обещал показать, — подключается Арсений.    — Песенку напеть? — уже всерьёз спрашивает Серёжа, смотря на Арса, не моргая.    Антон хмурится непонимающе, переводит взгляд к Арсению, а тот только хмыкает да плечами пожимает.    — Поздно, — говорит, вставая со скамейки, держась за Серёжино плечо. — Шаст, я сбегаю переоденусь, окей?    — Да, конечно, кофе пей по пути, а то остынет, — улыбается, подтаскивая к себе на ноги одного из котов, вроде, это Ус.

***

   — Должен ли я что-то говорить? — тянет с нескрываемым осуждением Серёжа, стоя у Арсения над душой, пока тот переодевается в более закрытую одежду для похода в лес. — Ты хоть не умудрился с ним потрахаться уже, Арс?    — Всю ночь глаз не смыкали, — заверяет Арсений. — Правду говорят, что художники могут всю ночь.    — Арсений, — строго окликает Серёжа.    — Не было ничего, Серёж, выдохни! — всплёскивает руками Арсений. — Знаешь, кого ты напоминаешь сейчас? Хозяина ебливого пса, который оттягивает кобеля от всех сучек.    — А ты чувствуешь себя ебливым псом?    — Серёжа, не беси меня! — переходит на высокие ноты Арсений из-за нервов. — Он мне нравится, правда нравится, что я могу с этим сделать?    — Ты звучишь как подросток, а не сорокалетний взрослый мужик, — хмуро говорит Серёжа, не сводя с Арса тяжёлого взгляда. — Нравится, не можешь ничего с этим сделать, Арс, ты себя слышишь? У тебя пубертат запоздалый?    — Что ты хочешь от меня? — резко спрашивает Арсений, влезая в одно движение в майку. — Что, Серёж?    — Чтобы ты головой думал и вёл себя как взрослый мужик.    — Как показывает практика, взрослые мужики урезают свободу слова, начинают войны и…    — Арсений, прекрати, ты понял, о чём я говорю, — прерывает Матвиенко. — Ну что ты делаешь? Мы же говорили об этом. Он хороший, привяжешь его к себе, что потом? Ответь мне, Арс, что ты потом делать будешь? Укатишь в Москву? С ним типа? Или так, попрощаешься и забудешь через месяц?    — Серёжа, — вздыхает тяжело Арс, ловя Серого за плечи, в глаза ему заглядывает серьёзно. — Ты — мой друг. А я — твой друг. И я понимаю, что ты беспокоишься обо мне, а ещё ты хороший человек и беспокоишься об Антоне, но не разводи ты панику на ровном месте. С его стороны даже нет почти никаких подвижек ни к чему такому.    — Что ещё значит «почти»? — взвинчивается Серёжа.    — Дай мне почувствовать себя живым, — умоляет Арсений, крепче сжимая чужие плечи. — Пожалуйста. Мне это так нужно, ты же знаешь. Я последние годы умираю медленно изнутри, а сейчас хоть дышу полной грудью. Пожалуйста, Серёж.    — Я не хочу быть тем, кто отдал овечку в жертву своему богу, — качает головой Серёжа, отступая назад. — Даже если он без овечек начинает чахнуть.    — Не драматизируй. Я ничего ему не сделаю, обещаю, я буду вести себя максимально однозначно. Насколько только могу, оставаясь собой, быть его дружеским другом по дружбе.    — Ты даёшь мне слово, Арс?    — Какое именно? — нервно прокашливаясь, просит уточнения Арсений.    — Что ты не играешься просто, что не высасываешь из человека жизненные соки, что не превратишь его в жвачку, из которой весь вкус выкачаешь и выплюнешь.    — Ты сейчас звучишь так, будто бы просишь меня серьёзно отнестись к чувствам, а не не чувствовать вовсе, — потерянно отзывается Арс.    — Потому что об этом я и прошу, — твёрдо говорит Серёжа, тыча пальцем в грудь. — Я не Господь, чтобы распоряжаться тем, как и что выйдет, я не знаю, что из этого может получиться. Я знаю, что ты не волшебник, ни зельями, ни заклинаниями не обладаешь, против воли Шаста сделать ничего не сможешь. Но если вдруг, если вдруг срастётся, это же не в моих силах повлиять на это. В моих силах только попросить тебя быть умным человеком и ценить чувства и силы другого.    Губы Арса трогает лёгкая улыбка, мягкий изгиб губ и сведённые брови в полной мере демонстрируют, насколько он сейчас тронут.    — Спасибо, Серёж, — говорит, обнимая Серого за плечи. — Я даю слово, что не пользуюсь и не буду пользоваться Шастом. Обещаю.    — Хорошо, — кивает Серёжа. — Если нарушишь слово, я буду пиздец в тебе разочарован, Арс… Даже если звучит жестоко, но как есть. Это в городе там остались серые и бездушные картонки. Это там поебаться и разойтись, а здесь… Здесь всё по-другому, Арс, он живой. Слишком. Не обижай его, ладно?    — Я так сильно тебя люблю, — шепчет Арсений, обнимая крепче и зажмуривая глаза.    — Да… Я тебя тоже, только штаны надень, пожалуйста.    — Выходит, не настолько сильно, да?    — Арсений.

***

   С Шастом день проходит потрясающе. Мало того, что Арсений вышел от Серёжи в хорошем настроении, так и Антон встретил его бурей восторга, рассказывая, что его иллюстрации, которые он отослал на рассвете, утвердили, и сказали работать в том же ключе. Пересказывая похвалу редактора, Антон выглядит до того довольным и голодным до ласки котом, что не похвалить его ещё сверху кажется преступлением.    По лесу гуляют большую часть дня, Арсений показывает поляну сон-травы, у которой Антон чуть ли не лужей растекается от этой красоты (Арс не отстаёт). Что-то подсказывает, что скоро эти прострелы зазнаются — а то что это? — второй день уже к ним люди повадились с восхищениями ходить. Арсений фотографирует, Антон зарисовывает, усевшись на корточки, уложив на колени блокнот, вытащенный из рюкзака. Но даже если и зазнается сон-трава, то ничего страшного, цветам можно, это для людей опасно, а растения от любви и восхищения, как известно, только расцветают ярче.    Снова доходят до волшебного места Антона, сидят на мостике, охлаждая ноги после длительной прогулки в лесу. Шаст курит, внимательно следя за тем, чтобы никуда не отлетел какой-нибудь уголёк, что чревато лесными пожарами. Арсений интересуется, нормально ли сегодня Антон себя чувствует, не болит ли ничего. От этого простого вопроса Шаст прямо-таки расцветает, благодарит за беспокойство с широкой-широкой улыбкой и сощуренными искрящимися глазами.    Вспоминают о том, что не ели ничего плотного со вчерашнего вечера только в тот момент, когда начинают к трём часам дня урчать животы. И встаёт вопрос о возвращении домой, как Антон предлагает альтернативу, дойти по диагонали через лес до соседской деревни и там в магазине купить перекус.    Как известно многим, со слов «я знаю короткий путь» начинаются самые безбашенные приключения, в конце которых участники чудом остаются живыми. Сначала они натыкаются на болото, Шаст уверенно говорит, что знает это место и его надо обойти справа, но в итоге они только мочат кроссовки и нарываются на одичавших, совершенно не доброжелательных бобров.    Приходится развернуться, обойдут с другой стороны. С другой стороны — красивейший сосновый бор на холмистой местности, мох застилает землю, солнце красиво прорезается сквозь иглистые ветви. И всё бы ничего, всё было бы замечательно, если бы не одна фраза Антона. Фраза «впервые это место вижу, где мы, блять?».    Интернет покинул их ещё часа два назад, связи нет никакой, решают идти назад и выйти на дорогу. Бредут, сворачивают куда-то не туда, возвращаются на развилку. Думают, что делать дальше. Арсений всерьёз начинает вспоминать, как строятся шалаши и землянки на случай, если они потерялись (а это, видимо, так!), а Антон вкидывает, чтобы Арс постоял здесь, а он быстро вон тот поворот проверит.    Арсений, конечно, Антона одного не отпускает. Если его чему и научили максимально тупые и бессмысленные ужастики, так это тому, что разделяться и выживать — это полярные понятия, антонимы.    Пока ищут дорогу, которая их сюда привела, натыкаются на дикую грушу, объедаются наглейшим образом полуспелыми плодами, устраивают маленький привал у старого дерева.    — Теперь, когда ты будешь говорить «я знаю, но ты мне не верь», я буду понимать, что к этому надо относиться серьёзно, — заключает Арсений, прикрывая глаза, опёршись спиной на ствол груши.    — Да под контролем всё, — бурчит Шаст, пихая чуть-чуть плечом сидящего рядом Арсения. — Может, я перепутал съезды?    — Может, — кивает Арсений. — Но что-то ты точно перепутал.    — Вода? — протягивает после себя бутылку Антон.    Арсений берёт, даже не задумываясь ни на секунду, прикладывается губами к горлышку, запивает вставшую комом в горле жёсткую дикую грушу.    — Меня в сон клонит.    — В лесу точно нельзя спать, — качает головой Шаст, забирая бутылку, делает ещё пару глотков, а потом закручивает и убирает в рюкзак.    — Давай по очереди. Сначала я посплю, ты посторожишь, потом поменяемся.    — Это что за «Рейтинг Баженова» на канале Моя планета, блять, открыть глаза! — командует Антон, хлопая ладонью по бедру.    — Ты похож на котёнка с мема, — улыбается Арс, глядя на вскочившего, потрёпанного и немного чумазого после дня в лесу Антона. — Который «я выживу, я обязательно выживу».    — Остряк, — цокает языком Шаст, помогая Арсу встать на ноги, придерживая за локоть и спину. — Пошли дальше.    — Куда?    — Блять, почему ты так говоришь, будто бы мы реально уже, всё, навеки в этом лесу.    — И похоронят нас под этой грушей, — кивает трагично Арсений.    — А ну, отставить сопливый пессимизм, идём искать выход, — командует строго и бойко Антон, утягивая Арсения за руку вслед за собой.    Арс не знает, куда они идут теперь, куда его тянет Шаст, но звучит он уверенно. Правда он и в болото их вёл уверенно, и обходил его уверенно, но это не так важно. Важно, что уверенно.    — Мне в восемь надо таблетки выпить, — говорит он Арсению, чуть поникнув. — А сейчас уже почти семь…    — Так, пошли туда, мы с той тропинки точно пришли, — оживает в момент Арс, сам теперь хватает Шаста за руку и ведёт в направлении расходящихся в разные стороны тропинок.    Как говорится, была бы цель, была бы мотивация. Арсению её дали, вот он и включает мозги на все тысячу процентов, начинает лучше анализировать окружение, вспоминает, на какие растения обращал внимание. И через цепочку запомнившихся ему интересных представителей ботаники выводит к дороге. Цветущий жёлтым мох ягель, обросшая голубым лишайником лещина, полянка папоротника обыкновенного, кусты ежевики. Была бы мотивация.    Доводит Антона до дома, наблюдает молча, как тот запихивает что-то в рот, чтобы не было принятия лекарства на пустой желудок, выпивает таблетку и кивает Арсению с благодарной улыбкой. Вот же горе луковое, завёл их в болото, чуть не пропустил приём лекарства, а теперь стоит тут такой довольный и Арсению улыбается!    — После долгой ходьбы могут начаться сильные боли? — обеспокоенно, пусть и запоздало спрашивает Арс.    Стоило подумать об этом раньше, а то он будто кинул горящую спичку в стог сена и решил уточнить, можно ли так делать.    — Хер знает, от физической нагрузки не замечал зависимости, — качает головой Шаст. — Либо погода ебёт, либо стресс.    Арсений кивает несколько раз, обозначая понимание. Хочет ещё что-то спросить, но его прерывает вопрос Серёжи, который зовёт двух лягушек-путешественниц поужинать, а то эти оболтусы целый день без нормальной еды. Серый спрашивает громко, давно ли у Арсения был голодный обморок, скучает ли он по этому состоянию. На нахмуренный и взволнованный взгляд Антона Арс только плечами пожимает, виновато улыбаясь, мол, да, было такое.    Серёжа откармливает своими вкусностями, сегодня у него тушеная с мясом и морковью картошка, сегодня у него салатик из свежих овощей, а ещё чай с пирогом. Серёжа вообще прекрасен и идеален по всем фронтам, только любить и кланяться в благодарность.    Откормив, Серёжа хочет разогнать Антона с Арсением по домам, чтобы отдохнули и поспали нормально. Вот за это в благодарность кланяться совсем не хочется, за это на Серого хочется надуто бурчать. Шаст с Арсением и бурчат, правда никто их бурчание не слушает, Серёжа всё равно по домам разгоняет.    Весьма по-взрослому притворившись спящим, когда Серёжа совершает вечерний обход, Арсений вскакивает с кровати, едва слышит, что Серый закрылся у себя в спальне на первом этаже. Тихо-тихо, чтобы не скрипнуть ни единой досочкой в полу, в одних шортах и накинутом на плечи пледе пробирается из дома на улицу. В соседнем доме потушен свет, а Антону притворяться спящим не перед кем, разве что перед котами, но они, вроде, не осуждают за неправильный режим сна.    Арс вовремя вспоминает, что Шаст же сегодня вообще не спал, рисовал иллюстрации всю ночь, конечно, его отрубило. Удивительно, что это не он в лесу начал носом клевать.    И Арсений уже собирается вернуться в дом, как замечает привязанный к доске забора листок бумаги. Подскакивает резво, чуть не подворачивая себе к чёрту все ноги, путаясь в пледе, отвязывает маленькое послание.    Распаковывает конверт уже у себя в спальне, включив ночник у кровати. В конверте рисунок подсолнечника, рядом с которым лежит срезанная ветка крапивы. И маленькая записка «спокойной ночи, подсолнух».    Арсений, может, не подросток, но чувства, бесконечно затапливающие грудную клетку, заставляют себя чувствовать именно таким. Наивным, немного глупым, молодым, безумно влюблённым. Живым, живущим.    Городская пыль, осевшая на кожу, вымылась давно, а вот городская скорлупа, будто бы только сейчас окончательно спала. Трескалась эти дни, а сейчас ссыпалась старой штукатуркой, показывая, что на стене Арсения, которого выкрасили в мерзкий цвет всех подъездов, скрывается самая настоящая Ренессансная живопись.    Осыпались старой краской усталость, чувство несправедливости, обида и подавленная агрессия. Осыпалась городская штукатурка.    А за ней что-то видно, за ней — жизнь.