5. Белые астры
13 апреля 2024 г., 15:36
"Жестокость - тяжелейшая инфекция, склонная к пандемии". Анна Политковская
***
Дни текут своим чередом, каждый быстрее предыдущего. Арсений бегает по утрам, помогает Серёже с тем, с чем тот даёт себе помочь по дому. За завтраками они обсуждают всё, что только можно. Оставшийся далеко отсюда город — с нескрываемым недовольством и бурчанием на вечно недовольных москвичей. Работу — с надеждами на то, что там, в городе, без них всё не рухнет. Все разговоры с Зоханом начинались и заканчивались уверением Арса в том, что всё под контролем, студенты оказались не такими уж плохими помощниками, а за культурой, которую они выращивают с Арсением, он следит сам. Обсуждают с Серёжей и Антона. Шастуна. Арсений пересказывает, как прошёл день с Шастом, куда они ходили, делится и особенно тёплыми моментами, которые произошли с Антоном за день. Гулять с Антоном они повадились почти каждый день, только один раз Шаст отказался, а по его бледному лицу причина отказа сразу была понятна. Сегодня мучают боли. Арсений, не умеющий чувствовать границы и не навязываться с помощью, в стороне, конечно, остаться не мог. Сидел весь тот день с Антоном, помогал ему, носил к дивану чай и еду, на что Шаст бурчал, что не настолько ещё ему плохо, в целом, не умирает пока. Но Арс, может, с зачатками синдрома спасателя, может, с избыточным неравнодушием к тем, к кому успел привязаться, не мог этого всего не делать. Остаётся за плечами десять дней отпуска. Впереди ещё двадцать, а время уже сейчас хочется остановить. Арсению здесь слишком хорошо. Вдалеке от надоевшего города, рядом с понимающим и тёплым Серёжей, с Антоном, с которым они выбираются на регулярной основе в лес. Шаст за это время показал ему ещё много удивительных мест. Как оказалось, та волшебная заводь была не единственным таким местом, он показал ещё маленькую лесную речку, отвёл к освященному источнику, рядом с которым была купальня. Антон рассказывает о том, как на все церковные праздники сюда сходятся бабушки из их деревни, съезжаются из соседской. В целом это место очень старое, но недавно его «облагородили», обновили покраску и оформление маленькой церквушки, обновили купальню. В целом, вроде, и хорошо, но Антон говорит, что это место потеряло свою древнюю эстетичность, которая была, когда он был ещё ребёнком. Антон показывает ему заброшенный дом, на территорию которого Арсений вот прямо не хочет, но его туда затягивают. Шаст рассказывает, что в этом домике когда-то жила одна женщина, рыжая тётя Анюта, к которой подросток Антон ходил в гости, потому что — невиданное диво — компьютер в деревне! Тогда это было прямо вау, тогда это было настоящее чудо. И четырнадцатилетка Антон бегал сюда играть в игры на дисках почти каждый вечер, тайно, потому что бабушка не отпускала, но очень желанно, потому что видеоигры же. А ещё, как рассказывает Шаст, как ему кажется, рыжая тётя Аня была его первой влюблённостью с таким отрывом в возрасте, что лучше не задумываться. Хотя сейчас Антон склонен думать, что это был обычный пубертат, а тут как бы женщина с компьютерными играми, вот его и занесло. Между ними, конечно, ничего не было. Шаст, если ему и не хватило бы ума понимать, что это попахивает педофилией, по факту ему не хватило смелости, он в делах романтичных долгое время был тем ещё мямлей. Если кто-то нравился чисто внешне, он, конечно, включал режим альфача, хотя, как сам теперь вспоминает свои старые подкаты, так скорее режим долбача, не суть важно. А вот когда кто-то начинал нравиться на уровне тонкой душевной организации, то это всё, пискнуть рядом с человеком боялся, превращался в Хвоста, который везде бегает за Лапкой. И смотрит долго своим коронным взглядом. Когда Арсений просит показать «коронный» взгляд, Антон состраивает лицо маньяка-насильника под тяжёлыми веществами. Ещё долгое время Арса разбирает истеричным хохотом, а Шаст недовольно кудахчет о том, что в его глазах это выглядит круто. Возле заброшенного дома рыжей Анюты, которая уехала из страны, они сидят на скамейке, переговариваясь, чуть ли не полдня. Антон много чего рассказывает о детстве и подростковом возрасте в деревне. Арсения давно интересует вопрос, как так вышло, что деревня бабушки пусть и за несколько часов езды от Москвы, но всё-таки обалдеть как далеко от Воронежа, в котором Антон ходил в школу, рос, жил с родителями. Антон пытается рассказать, пусть и путается сам в соответствии дат и перемещении своей семьи. Давным-давно, задолго до рождения Шаста, ещё молодая бабушка жила в деревне под городом, который сейчас называется Валуйки. Время было другое, другие традиции, был у них какой-то праздник, название которого Антон не помнит. И на этот праздник собирались с деревень и вдоль речки Оскол доходили до места, где устраивали ярмарку. Туда стекались местные и со стороны Украины, тогда плевать было на границу, тогда не было стены. Только праздничная ярмарка, музыка на баяне и танцы. Арсений в голове пытается прикинуть, какой это был год, потому что с рассказа Антона у него в голове рисуются древние славяне, а бабушка у него точно не такая старая… Что-то он не обратил внимания на даты жизни на надгробии. — Какого года рождения?! — переспрашивает громко Арсений, услышав только что цифру от Антона. — Ты уверен??? — Да, сто лет прожила, — хохочет с чужой реакции Антон. — 1926-ого, я серьёзно. Вот на ярмарке познакомилась с дедом, — улыбается довольно Антон, закуривая сигарету. — Он с Украины был, у меня его фамилия, — тянет всё так же довольно. — Она его с собой украла, — снова хохочет. — Все вернулись домой со сладостями, платьями, баранками, а она с мужиком, представляешь себе, какая была девушка? — Представляю, — смеётся Арсений. — Ну, а если прикинуть даты, то можешь, наверно, понять, почему им пришлось уезжать подальше от своей деревни и Воронежа. Арсений прикидывает мысленно, чуть хмурясь. — Вторая мировая, — кивает Арс. — Те территории и половина Воронежа были под оккупацией. — Верно, — кивает Антон. — Дед отвёз её подальше, поближе к Москве, подальше от войны, а сам на фронт. — Так у тебя ещё и дедушка ветеран Второй мировой… — Ага. Вернулся с неё даже, я его помню в детстве. Но здоровье после войны у него было слабое, постоянно были какие-то проблемы с организмом. Но держался, долго и упрямо, на хую смерть вертел, — улыбается Шаст. — Я помню его совсем немного, помню, как при упоминании какого-то Кастуся от бабушки дед, весьма мужественно сжав кулаки, уходил на двор рубить дрова. Наверное в каждом бревне этого Кастуся представлял, — смеётся Шаст. — Они многое пережили, оба. Жаль, что я дедушку совсем плохо знал. Его в Украине похоронили, он так просил, рядом с родителями хотел быть. А сейчас это всё… Даже не могу о его могиле позаботиться, — тихо говорит Антон, теряя всю весёлость. — Хоть о бабушке… Для меня розы у её могилы — это что-то вроде, знаешь, символа. Потому что бабушка ассоциировала их с дедом любовь с белыми розами, он их ей дарил на всякие там годовщины и эти все праздники. Они захоронены отдельно, но хоть так будто бы вместе. Вздох тяжёлый, горький дрожит в груди при взгляде на Антона. Руки сами тянутся его приобнять, хоть так поддержку проявить. Шаст не против, прижимается виском к виску Арсения, пока сигарета догорает в мелко дрожащих пальцах. — А сейчас какая-то тварь эти розы срезает… И не хочу я везде эти ебучие символы видеть, но будто бы, блять, сами напрашиваются, — выдыхает он прерывисто, прикрывая глаза устало. — Мои бабушка с дедушкой, любившие друг друга, с разных сторон границы, а кто-то эти белые розы, их любовь, режет прямо с могилы. Не знаю, что сделаю, когда узнаю, кто это… Арсений гладит успокаивающе по спине, ближе к пояснице, чтобы не тревожить болезненные точки фибромиалгии, успокаивает Антона как может, как умеет. Так и сидят под трухлявой грушей у дома уехавшей тёти Ани. Арсений гладит по спине, успокаивая, Антон дышит с непостоянным ритмом вдохов и выдохов, старается унять бурю внутри. Арс понимает, что вспышка стресса чревата для Антона последствиями в виде вспыхивающих в теле болей, поэтому через какое-то время старается отвлечь. Спрашивает о ржавой машине без колёс у дома, о телеге, заросшей репейником и крапивой. Антон рассказывает, хоть рассказывать об этом ему особо и нечего. Телега и телега, была в таком состоянии ещё в детстве Антона и удивительным образом не сгнила до сих пор, хотя наверняка гнилая внутри на самом деле. Ржавая машина в кустах колючего шиповника тоже стоит с тех времён, запорожец, который давно уже умер. Арсений слышит чужой голос, видит взгляд Шаста и понимает, что тот снова начинает наделять растения и предметы какими-то значениями, награждает их смыслом и символизмом, которые рвут его изнутри. Перехватывая мягко ладони Антона, поднимает его с лавочки, предлагает сходить к тому солнечному сосновому бору на мховых холмах. К тому, возле которого они в прошлый раз потерялись, но точно не заблудятся снова, ведь запомнили уже, как там ходить. Шаст не упрямится.***
В один из дней Антон ведёт Арсения в деревню, они, в целом, ходили, чтобы закупить Шасту хлеба и макарон, но перед этим Шаст показывает Арсу здешнюю церковь. Сколько ей лет, с какого века, никто из них определить не берётся. Она не деревянная, каменная, так что определённый возраст автоматически сбрасывается, да и оформление внешнее склоняет к веку девятнадцатому. Тем не менее, постройка старая, несмотря на новую штукатурку. В церкви висят несколько выцветшие иконы на позолоченном алтаре, разукрашены ликами святых стены. Арсений замечает странные выбоины на росписи, а от них идут трещины по краске. Не спросить, что это, не получается. Шаст отвечает не сразу, лишь когда они выходят из холодной церкви с эхом, от которого можно сойти с ума. — Это большевики, — начинает Антон. — Когда начали сражаться с церковью и восславлять вождя, вот так боролись, — хмыкает Шаст, закуривая. — Расстреливали иконы, это следы от выстрелов. — Впервые о таком слышу… — Да я тоже впервые услышал, когда у бабушки об этом спросил, — кивает Антон. — Охуел, конечно. Когда спросил, почему не замажут новым слоем краски, почему не реставрируют, бабушка сказала, что за это никто не возьмётся в этой глуши, да и… Опять же, символизм. Говорила, что это хорошее напоминание, а ещё пощёчина тем, кто хочет через страх у людей веру забрать. Пришли, иконы с росписью расстреляли, а люди в церковь ходить после этого не перестали, собирались по ночам, молились. Вот так. — И правда, — вздыхает Арсений. — Символично… — В соседней деревне есть большой красный костёл, такой прям готический. Но ты мне не верь, я в стилях архитектуры плаваю, как и в стилях живописи, — посмеивается Шаст, выбрасывая окурок в урну возле магазина. — Туда либо полдня идти, либо час на великах. Рискнём? — Это предложение на сегодня или на завтра? — расплывается в улыбке Арсений, придерживая перед Антоном дверь провинциального магазинчика, который по всем правилам таких мест назван в честь продавщицы, то есть, магазин «Светлана». — На завтра, на сегодня я уже запланировал рисовать-рисовать-рисовать иллюстрации. — Значит, завтра топаем смотреть готический костёл, — кивает Арсений. — Но, если что, я тебе не верю. — И правильно, — усмехается довольно Шаст, заходя следом в магазин.***
Несмотря на то, что Антон сказал не верить ему, в этот раз его чуйка не подвела. Костёл действительно готический, табличка у входа заверяет, что построен в первой половине шестнадцатого века. Снаружи горит красным пламенем на солнце кирпич, острые формы тянутся к небу. Это ведь главный признак готического стиля: заострённые вытянутые формы, символ тяги земного к небу, людей — к Богу. Снаружи высокие витражные окна выглядят скорее угнетающе, покрылись пылью, а вот внутри отбрасывают на пол разноцветные пятна, рисунки стеклянной мозаики складываются в библейские мотивы отсветами на полу. Для местных костёл и церковь — всё-таки дом божий, место для молитв и разговора с Богом. Для Антона с Арсением — это фактически объект экскурсии, искусство. И от их восхищённого шёпота друг другу, когда они замечают интересные детали в оформлении костёла, местные бабушки стреляют в них разгневанными взглядами, фонят что-то себе под нос недовольно. Пока их выставят из костёла, не дожидаются, сами выходят, чувствуя нарастающее бабушкинское негодование. — А ты православный или католик? — Крестили как православного, а вообще я ботаник, — усмехается тихо Арсений. — Я тоже православный. Прикинь, как они бы нас метлой погнали оттуда, узнав, что мы даже не католики, — смеётся в кулак Шаст, утягивая Арсения с территории костёла. — Ты кОтолик, — расплывается в улыбке Арс, а Антон, пусть и пытается глаза на чужой каламбур закатить, а всё ж таки смеётся. Арсений смеётся с ним. На самом деле, каламбур свой шуточный вставил из-за чувства неизбежности возникновения в голове Антона новых мрачных мыслей, к которым точно бы пришёл. Потому что они с Арсом единых взглядов, потому что Арсений сам об этом подумал и неминуемо подумал бы Антон, мысли у них одинаковые в голове появляются. И о том, что люди даже в единой религии, в христианстве, умудрились себя раздробить на враждующие группы, Антон бы точно начал размышлять вслух. Люди дробят себя постоянно, как можно ждать от представителей буддизма и ислама понимания друг друга, если даже внутри одного христианства умудряются спорить меж собой?***
Дни текут своим чередом. Прогулки по лесу, по полям и лугам, где Арсений кружит вокруг всех растений, которые только успевают ухватить его глаза, становятся жизненно необходимыми. И наличие рядом Антона — тоже. Рисунки свои очаровательные акварелью Антон продолжает Арсению дарить каждый день. Больше от этих подарков Арс не пытается отвертеться словами о том, что ему уже неловко перед Шастом. Принимает каждый из них с искренней благодарностью и широкой улыбкой. Для Антона это терапия, для него это способ выразить свои чувства и мысли, для него это способ проявления симпатии. И для Арсения это становится таким же значимым, важным и незаменимым пунктом их общения, как разговоры по вечерам и дневные прогулки. На полке у кровати всё-таки собирается настоящий акварельный букет. Арсений пересматривает все рисунки перед сном: его новый маленький ритуал, после которого спится особенно сладко. За это время его душа разгрузилась окончательно. Сбросило груз тяжести городской жизни сердце. Арсению в городе постоянно снятся сны о том, что он блуждает по незнакомому лабиринту одинаковых многоэтажек. Снятся кошмары, в которых он видит со стороны своё истекающее кровью на снегу тело. Изводят до удушья сновидения, в которых Арсений заперт в подвале, который превращается в лабиринт с ржавыми трубами, и идти по этим трубам, как по ниточке Ариадны в лабиринте Минотавра, — нет никакого смысла. Арсений никогда не находит выход. Здесь же ему снятся сны, в которых он дышит полной грудью в поле, набирает полные лёгкие аромата тимьяна, он же в народе чабрец. Щекочут его голые ступни стебли ромашек и лютика ползучего. Бабочки кружат над головой, то и дело опускаясь на тёмные волосы, божьи коровки и кузнечики рассказывают ему сплетни жителей луга. Здесь Арсению снится Антон, играющий на гитаре в акварельном саду, раскрашивающий своей кистью серый мир. Снится Шаст в образах сказочных существ. Русалкой, приносящей Арсению бутоны кувшинок и лотосов, лепестки которых переливаются разными цветами, акварельными разливами. Снится Антон лешим, духом, охраняющим лес, выглядит он в этом сне, как тролли в «Холодном сердце»: палочка-посох, накидка из мха в россыпь цветов. Снится Антон болотной ведьмочкой, варящей вкусные до безумия чаи на своей пёстрой кухне. Арсению хорошо. Сердце снова бьётся, лёгкие дышат, а не пытаются хоть немного воздуха ухватить. Аппетит не пропадает, как это вечно случается в городе. Кофе по-восточному с пряностями будит мозг и заставляет его работать на тысячу процентов, а не кое-как крутить шестерёнками, как кофе в Москве. Пересматривая в своём маленьком ритуале акварельный букет перед сном, Арсений улыбается слишком живо и молодо. Анютины глазки, тысячелистник, лещина, подсолнечник с крапивой, красная цинния, черемуха, жёлтая хризантема, роза Гран-При. Папоротник, жёлтый нарцисс, мимоза, плющ, бутон красной розы, розовая сирень и белая фиалка. Ритуал перед сном для волшебных сновидений окончен. Пальцы складывают особенно любовно собравшийся акварельный букет в стопочку, поправляют его на полке у кровати. Дёрнув за шнурок ночника, Арсений выключает свет.***
Серёжа просыпается привычно по будильнику на десять, вытягивается, встав с кровати. Натянув на себя белый шёлковый халат, который Арсений назвал «дед-гей на Мальдивах», Серёжа плетётся в ванную. По приготовлении завтрака смотрит хмуро на часы. Арсений давным-давно должен был вернуться с пробежки. В комнате его нет, на улице тоже не видно, о планах на день Арс его всегда предупреждает заранее. Никаких записок на столе, сообщений в телеграме от него нет. Оставаясь на ночь у Антона, Арсений или же Шаст всегда отписывались. И либо Арс всё-таки своего добился, сбежал ночью к Шастуну и им там было не до сообщений в телеге, либо всё-таки что-то случилось. Серёжа одевается нормально, переходит на участок Антона через калитку. Коты возле дома приветствуют его подозрительными взглядами, Серый просит прощения у «адской свиты» и проходит к дому. Стучится несколько раз в дверь, в окно, в доме тишина. Через две минуты настойчивого стука в дверь в доме слышится хоть какое-то движение, Антон проснулся или ожил, кто его знает, собирается быстро, крича из дома, что сейчас выйдет, не надо к нему с ноги ломиться. Серёжа ждёт, смотрит скептично и хмуро на высунувшегося заспанного Антона с настоящим гнездом на голове. Выглядит не выспавшимся, неужто правда уже с Арсением..? — Арс у тебя? — спрашивает Серёжа более раздражённо, чем хотел бы. — Что? Нет, — хмурится тут же Антон. В этот момент Серёжа понимает, что лучше было так, как ему подумалось изначально. Пусть бы этот непутёвый лучше в постели Шастуна потерялся, а не хер знает где. Как его вот теперь вылавливать, какие уже нашёл приключения на свою жопу? — Ты его потерял? Вопрос Антона заставляет беситься. Что, блять, значит «потерял»? Серёжа не родитель, Арсений не его ребёнок, которого он по тупости и безответственности забыл на вокзале. Арсений — взрослый самостоятельный человек! Но природу собственного раздражения Серёжа понимает быстро. Не из-за этого он бесится, не из-за Антона с его вопросами, не из-за того, что Арсений взрослый. В том-то и дело, что взрослый и ответственный и всегда предупреждает, если задерживается, всегда говорит, куда собирается пойти, чтобы Серёжа не беспокоился. А сейчас вот куда-то делся без всяких предупреждений. Явно же недобрый звоночек. И природа Серёжиного раздражения лишь в беспокойстве за друга и в зарождающейся панике. — Он обычно давно уже дома после пробежки в такое время, — тяжело вздыхает Серёжа. — Я думал, может, он у тебя. Он всегда предупреждает, если задерживается или куда-то уходит. — Думаешь, что-то случилось? — взволнованно спрашивает Антон. — Нет, блять, думаю, что он выиграл у зайцев в лотерею и переехал жить в Ирландию! Шаст, не беси меня такими вопросами! — Понял, прости, — тут же сжёванно извиняется Антон, опуская голову. — Оденусь и пойдём поищем его, хорошо? Лучше вместе. — Давай быстрее, — машет ладонью Серёжа, падая на скамейку рядом с котами. — Вы его не видели? — совсем угнетённо спрашивает Серый у пушистых, но те только глаза прикрывают, млея на жарком сегодня солнце. Дождавшись Антона, Серёжа идёт быстрым шагом вдоль дороги в сторону, куда бегает Арсений. Что он, что Шаст уже маршрут Арсовых пробежек знают. Только вот ни по дороге, ни возле неё не находят ничего, включая Арсения. Серёжа уже лихорадочно вспоминает все байки про цыган, начинает думать, насколько реально то, что Арсения спиздили. Антон говорит, что вероятность того, что Арсений что-то увидел из растительности и пошёл вглубь леса, чтобы это изучить, больше. В этот момент Шаст как-то недобро косится в сторону болота, мимо которого они проходят, у Серёжи подпрыгивает испуганно сердце. Нет, Арс не настолько дурной, не полез бы он в болото. Шасту вспоминается фильм «Мост в Терабитию», девочка, перепрыгивающая речку на трухлявом канате, сорвавшаяся в буйную речку, погибшая таким образом. Антону вспоминаются рассказы бабы Гали о всех нелепых смертях по неосторожности в этой деревне и лесу. Вспоминаются в целом все возможные опасности, начиная от кабанов, заканчивая бурной после недавних дождей речкой. Серёже ничего этого вслух не говорит, сам видит, что тому и без таких мыслей Антона дурно. Шаст сам волноваться начинает не на шутку. В висках уже начинает болезненно тянуть, а спину простреливает первыми болезненными разрядами. Он забыл выпить с утра таблетку и сейчас на нервах. С одной стороны, если они найдут Арсения… Нет! Когда они найдут Арсения! Когда они найдут его, если окажется, что он просто завозился с каким-нибудь прикольным папоротником, Антон точно его побьёт. Но лучше так… Лучше бы просто завозился с каким-то цветком, залюбовался растением, мхом, завис на каком-нибудь интересном дереве. Лучше это, чем какая-то херня, из-за которой человек мог не вернуться домой. — Он обычно добегает досюда, — вздыхает прерывисто Антон, останавливаясь на мосту речки. Старается оглядеться по сторонам, но ничего не находит. Даже глубоких следов от бега нет рядом с мокрым после ночного дождя песке. Если Арсений и бегал с утра, то досюда он сегодня не добежал. Обратную дорогу они с Серёжей уже кричат, зовут по имени, обращаясь к лесу с разных сторон от дороги. Отвечают только кукушки, и Антон молится, чтобы это не было знаком, упрашивает природу не оглашать какие-то часы, а сам не может перестать считать звонкие «ку-ку». Когда проходят поворот к кладбищу, идут рядом с тропинкой, уходящей к волшебной заводи, неожиданно и наконец-таки слышится ответный оклик. Антон с Серёжей переглядываются испуганно, Шаст командует идти за ним, а сам фактически бежит к своему любимому месту, к мостику меж лесом и затопленным бором. Стоит выбежать к мостику, глаза сразу цепляются за лежащего, распластавшегося на нём Арсения с опущенными в воду ногами. Хочется накричать, хочется поднять его с земли рывком и встряхнуть за грудки. Хочется наорать, обвинив в страхе, который пережил за этот час поисков. Хочется обнять до хруста во всём теле, сжимая в своих руках. — Арс, какого хера?! — вскрикивает Серёжа, отводя замершего Антона за плечо вбок. Шаст морщится от обострившейся боли, ускользает из-под чужих пальцев, коснувшихся болевой точки. Арсений не отвечает, смотрит на него потухшими глазами. Серёжа с Антоном не знают, что думать. Подойдя к лежащему на мостике Арсу, Шаст не сдерживает удивлённого вздоха. Даже сквозь воду, в которую чужие ноги погружены почти по колено, видны расцветающие синяки-гематомы, колени с локтями счёсаны до крови. Одна рука Арсения лежит на ребре, Антону в память врезается, как старалась прикрывать одной лапой вторую больную Лапка, когда была травмирована. Он опускается рядом с Арсением на колени, убирает осторожно руку в сторону, видит измазанную в грязи майку, задирает её и видит ещё одну полосу расцветающих синяков. — Что случилось? — одними губами спрашивает Антон. Арсений молчит упрямо, зажмуривается, крепко поджав губы, головой коротко качает. — Арс, — шёпотом зовёт Серёжа, садясь с другой стороны, касаясь мягко пальцами плеча. — Ты упал где-то? — снова короткое качание головой, жмурится сильнее. — Животное какое-то? Арсений качает головой ускоренно, пряча за руками побитый бок. Серёжа знает, как оно с Арсом бывает, как на него находит это упрямое молчание, когда он переживает дикий стресс, остаточный после какого-то пиздеца адреналин. Что с Арсением случилось, сейчас остаётся только гадать, потому что прямо он сам не ответит. И раз это было не падение, не нападение животных и уж точно не рухнувшее на Арса каким-то образом дерево, то остаётся только один вариант. Люди. — Арс, какой мудак это сделал? — спрашивает шёпотом тихо и мягко, помогая Арсению сесть, придерживая под спину. — Почему я такой слабый? — вместо ответа вырывается из чужих бледных губ. И Серёжа уже готов разнестись целой проповедью, ораторской речью, потому что никакой Арсений не слабый, потому что он вообще самый сильный человек, которого Серёжа знает. — Прости меня, — извиняется он за что-то, поднимая глаза к Антону. — За что? — Шаст тяжело сглатывает, ловит дрожащими ладонями чужие пальцы, начинающие ковырять свежую корку на раздёртых коленях. — Я эмоциональный идиот, не умеющий никак физически постоять за себя, — проглатывая гласные, выдавливает из себя Арсений. — В драках я только получать умею, видимо… — В какую драку и зачем ты ввязался? — спрашивает, хмурясь, Серёжа. Арсений настойчиво буравит взглядом воду, пытается унять дрожь в теле, отвлечься от ноющей в побитых частях боли. — Когда бегал, — шёпотом говорит он, всё так же не отрывая глаз от воды. — Увидел мужика, который выходит из-за поворота кладбища со срезанными белыми розами… Серёжа хмурится непонимающе, переводит взгляд на Антона, у которого в глазах беспокойство в момент сменяется горящими от гнева лесами, хочется спросить, о чём речь, хочется уточнить. Только вот Серёжа не дурак, каким его в шутках привыкли выставлять друзья, Серёжа умный на самом деле, и картина у него выстраивается полная без особых усилий. — Я не мог просто проигнорировать, — тяжело сглатывает Арсений. — А стоило бы, хотя бы в целях самосохранения, мужик в два раза шире меня. Ну я… Поговорил, — хмыкает горько Арс, вздёргивая в воде ногами с синяками и ссадинами. — Ты запомнил, как он выглядел? — Серёжа мочит в воде одну руку, обмывает полосу грязи у Арса на щеке. — Запоминать тех, кто пиздит меня ногами, — это моё призвание, Серёж. — Накатаем на него заяву. — Куда? — усмехается горько Арсений. — В ближайшую ментуру? А где она? Да и если есть тут какой-то законодательный местный орган, наверняка с этим мужиком тамошние выпивают каждый вечер, нахер я куда пойду с заявами, Серёж? — Нет смысла, — кивает Антон. — Кто это был? Как выглядел? — Широкий, в теле, — пытается описать Арсений. — Волос мало, седоватые. Большая волосатая родинка на щеке. — Трасянкин, — скрежет зубами Шаст, поднимаясь на ноги. — Так мы знаем, кто это, получается. Надо заявить, — упрямо говорит Серёжа. — Не надо. Я сам разберусь, — закуривая, обещает Шаст. — Тут один язык понимают, Серёж. Возьму Поза, Макара, поговорим. — Шаст, — умоляет не делать глупостей одной лишь интонацией Арсений. — Никаких зуб за зуб, не надо… — Никаких зуб за зуб, — кивает Антон, куря рваными движениями. — Он мои розы поломал, я его розы поломаю. Цветочное возмездие, Арс. — Антон, пожалуйста, — просит Арсений, вскакивая на ноги. От вида конкретной хромоты зелёные глаза темнеют окончательно, заволакиваются дымом горящего леса. Желваки дёргаются у Антона под кожей, взгляд тяжёлый неотрывно по обитым частям тела бегает. — Я с тобой пойду, — говорит Серёжа, подхватывая Арсения под руку, закидывая себе её на плечо. — Донесём свою мысль ясно, но без мордобоя, понятно? — Не особо, — кривится Шаст, сгибаясь пополам, чтобы сигарету о землю потушить, так и замирает с измученным болезненным вдохом. — Блять… — Боль находит? — спрашивает тоскливо Арсений, будто бы это всё его вина, будто бы он сам себя поколотил, будто бы он розы у могилы срезал, будто бы это он таблетки с утра Антону не дал выпить. — Идёмте домой, — командует Серёжа, уволакивая Арсения на своём плече и Шаста, поддерживая за поясницу. Тянет буквально на одном только своём горбу двух заходящихся болью здоровых мужиков, которым ростом по грудь. И не такое тянули, и не такое на своём горбу тащили, не с таким справлялись. Серёжа тянет на себе тяжёлую жизнь не только свою, а вообще всех, кто рядом. И это, как бы тяжело ни было, ощущается правильно.***
Когда Арсения, как и Антона, Серёжа усаживает на скамейке у дома Шастуна, идти куда-то разбираться не хочется совсем. Только Шаст, несмотря на растущую боль, всё рвётся кому-то что-то идти доказывать и добиваться правосудия. В нём сила от боли, которую терпит, не иссякает. Арсению страшно за него, страшно, потому что Антон явно не ощущает собственный предел. Как и Арсений своего тела не чувствует, истощая его до момента, когда уже не заметить невозможно, а предотвратить — поздно. Наседая настойчиво, Арс заставляет выпить лекарство, когда узнаёт, что Антон забыл с утра. Серёжа из дому приносит в это время аптечку, хлопочет вокруг Арсения, промывая перекисью раны, но этого недостаточно, сразу понимал. Расплывающиеся у Арсения на ногах и ребре синяки пугают своим размером и цветом, с таким Серёжа не знает, что делать, поэтому звонит Позу. Тот приезжает буквально через пять минут, вот она, настоящая скорая помощь. Дима обрабатывает ссадины, забинтовывает Арсению ноги. На расплывающиеся синяки Позов приносит из морозилки Антона холод, приказывает Арсу держать. В это время Дима отходит к своей машине, вытаскивает из багажника какой-то ящик, открывает его, там куча ампул, шприцы, всё для уколов. — Это не тебе, — говорит он напрягшемуся, сжавшемуся всем телом Арсению, вытаскивая жгут. — Это мне, — болезненно улыбается рядом Антон, вытягивая вперёд правую руку. Позов проходится быстро смоченной спиртом салфеткой по внутренней части локтя, затягивает на плече жгут, заставляя Антона работать кулаком. Шаст шутит что-то про то, что из всех работ кулаком эта — самая его нелюбимая. Арсений даже прыскает со смеху, но скорее побито, чем весело. После обезболивающего укола Антону, заставив Шаста согнуть руку в локте, зажать приложенную ватку, Дима возвращается к Арсению, убирает холод в сторону на скамейку. Обмазывает бок какой-то мазью, говоря, что это нестероидное противовоспалительное, используемое при гематомах. Арсений знает. Арсению не впервой. — Вот и готово, — вытирая руки антисептиком говорит Поз, разглядывая Шаста, которому начал возвращаться нормальный оттенок лица, и перемотанного в бинте Арсения. — А теперь рассказывайте, что за хуйня вообще случилась. Поз уже с ними подружиться успел близко. С Антоном-то они давно друзья, Шаст даже говорит, что лучшие, с Серёжей познакомились и подружились ещё с начала постройки дома. А вот с Арсом Дима успел подружиться за две недели отпуска, навещая регулярно у Матвиенко ужины, шашлыки и чаепития. Дима был единственным, с кем Арсений мог немного выпить, вот на почве алкоголизма, видимо, и сдружились. Ладно. Это всё шутки. С Позом действительно приятно общаться, он произвёл приятное впечатление с первой встречи, и чем больше Арсений с ним разговаривал, чем больше узнавал, тем больше проникался симпатией и уважением. В один день Позов пригласил их всех к себе на ужин. И дома у него Арс чувствовал себя комфортно — тоже показатель. Познакомился с семьёй Димы, с его женой, дочерью и сыном. Приятные, очень тёплые люди, которые действительно любят друг друга. Такая семья — огромная редкость в современном мире. Редкость, которая внушает Арсу веру в то, что бывают настоящие, крепкие семьи. Думая об этом, Арсений совсем выпадает из мира. Выныривает из своих мыслей уже на окончании рассказа, когда возмущённый Серёжа затихает, а Дима вытаскивает из нагрудного кармана рубашки пачку сигарет с зажигалкой и задумчиво закуривает. — Я возьму Шеминова, — говорит Поз, — побеседуем с Трасянкиным, обсудим его должностное место в сельсовете. — Я с тобой, — упрямо говорит Шаст, вскакивая со скамейки, тут же обхватывая себя руками, болезненно вздыхая. — Ты, мой дорогой, — угрюмо начинает Дима. — Сидишь дома, рисуешь и пьёшь травяные чаи. — Я с тобой, — продолжает упорствовать Шастун. — За Арсением надо смотреть сейчас, — отрезает Дима. — Серёжа поедет со мной. Головой ударялся? — спрашивает он у Арсения. Арс точно не помнит, в какой момент, как и чем он ударялся, не помнит, как вообще огребал за своё неравнодушие и повышенные тона в попытке призвать к совести. Но понимает, к чему Позов это спрашивает. Если у Арсения возможная черепно-мозговая травма, то за ним надо сейчас беспрерывно приглядывать. И пусть голова не болит, Арсу приходится соврать. Это единственная возможность оставить Антона, не подпустить к этому всему. Может, это неправильно. Может, эгоистично. Но Арсений так хочет уберечь, так хочет, чтобы Антон чувствовал свой предел, который сейчас явно не ощущает за кипящей злостью. Благими намерениями, как известно, вымощена дорога в ад. Арсений врёт. — Немного приложился виском, — кивает Арс. — Но, вроде, не сильно, я не помню. — Следи за ним, — командует Позов, смотря на Антона. — А ты — за ним, — смотрит на Арса, кивая на Антона. — Поехали, Серёж. Матвиенко кивает несколько раз, наставляет двух болезных пострадавших отдыхать и присматривать друг за другом и убегает вслед за ушедшим в машину Димой. — Отправили двух полторашек на поле боя, — кривится Антон, провожая взглядом выезжающую со двора машину. — Шеминов тоже не богатырь нихуя. Троих полторашек отправили. — Может, они сложатся в большого трансформера, — вздыхает прерывисто Арсений. Антон прыскает со смеху, кивает, мол, ага, конечно. Сидят на лавочке в окружении обеспокоенно вьющихся рядом котов. Чужой цепкий обеспокоенный взгляд Арсений на себе замечает только спустя несколько минут. А едва встречаются глазами, Антон тут же взгляд отводит в сторону, сжимая крепко зубы, отчего обостряются линии скул. — Это не твоя вина, ты же знаешь? — тихо спрашивает Арс, ловя чужие беспокойные пальцы, лупящие сухую краску на голубой скамейке. — Моя вина в том, что я ничего не делаю, — скрежещет тихо зубами, пряча тяжёлый вздох. — Действие — это не только бой с врагом, это и помощь тем, кто рядом, — шёпотом говорит Арсений, придвигаясь по лавочке вплотную к боку Антона. — И себе в том числе. Его слова Шаст переваривает несколько минут, видно, как успокаивается понемногу, кивает наконец, признав высказывание Арсения разумным. Арс надеется, что Антон его услышал и понял правильно, признал то, что отнюдь не бездействует, заботясь о нём, заботясь о самом себе. Если бы так начали делать все, если бы так начал действовать каждый, много бы душ было бы спасено. — Пошли в дом, — шёпотом просит Антон, сжимая в пальцах ладонь Арсения. — Порисуем. — Порисуем, — улыбается грустно Арсений, вставая вслед за Шастом со скамьи. Тёплые пальцы всё ещё сжимают крепко его ладонь. Чужая уверенность чувствуется крепкой опорой для слишком шаткого сейчас эмоционального состояния.***
Сидя в комнате Антона за круглым столом, они рисуют. Может, работает и на Арсения арт-терапия, а может, он уже надышался лекарственной ромашкой и валерианой, сушащейся на столе, но становится легче. Арсений выводит линиями ботаническую иллюстрацию венериной мухоловки, а Антон чёркает что-то абсолютно абстрактное, не смотря при этом даже на лист, неотрывно за руками Арса следит. — Что это за современное искусство? — спрашивает с улыбкой Арсений, кивая на лист, испещрённый каракулями и кривыми фигурами. — Это игра такая, — улыбается Шаст, откладывая в сторону чёрную ручку. — Рисуешь неразбериху, потом смотришь и пытаешься увидеть в ней что-то. Обводишь найденные в линиях образы, получаешь картину. — О. Интересно. И что ты тут видишь? — с нескрываемым любопытством спрашивает Арсений. — Хм, дай-ка я посмотрю, — состраивая максимально серьёзную мину, тянет Антон, беря лист за угол и отставляя его от себя, вытянув руку. С этой серьёзности и чуть надутых губ Арсения прорывает смехом, ребро немного болит, но веселье, накатившее волной действует как обезболивающее для всего его тела. — Я вижу-у-у, — тянет Шаст, щурясь. — Вижу, что мне надо к психотерапевту, — фыркает Антон, приближая резко лист к себе. — О! Лиса! — Что? Где здесь лиса? — моргает учащённо от удивления Арс. Антон берёт быстро со стола ручку, начинает обводить жирной линией контуры найденной лисы, и уже через пару мгновений она действительно появляется на листе с каракулями, высовываясь своей хитрой мордочкой из заросли чернильных завитушек. — Потрясающе, — выдыхает Арсений. — Боже, Арс, твоё восхищение бы редакторам в уши, — посмеивается звонко Антон, дорисовывая лисе бусинки-глазки и усы. — Во какая, ля, красотка лесная. — Правда очень красиво, — клянётся Арс. — И это из каракулей ты сложил. Потрясающе. Ты потрясающий. Антон бегает по его лицу изумлёнными, широко раскрытыми глазами. Складывается ощущение, что ему никогда таких слов не говорили и от Арсения он слышит нечто подобное впервые. Но это точно не так, нелепая ошибка, такой человек, как Антон, должен был слышать такое сто раз на дню. От каждого человека, с которым только видится, общается. Арсений чувствует, как обдаёт жаром лицо, может, правда валерианы надышался, пьянеет тут. Хотя у неё активные вещества затормаживают работу мозга, а Арсений сейчас думает быстро, пусть и не совсем связно. — Спасибо, — шепчет Антон. Взгляд зелёных глаз соскальзывает вниз, Арсений чувствует его жжением на своих губах. Щёки горят ярче, жарче. И потянуться вперёд ничего не стоит, но валериана всё-таки затормаживает работу мозга, видимо. Арсений сидит, боясь шевельнуться, спугнуть. Антон сам сейчас — лесной пугливый зверёк, приближающийся слишком медленно, прощупывающий лапами почву при каждом шаге вперёд. С горящими жаром щеками ладонь Антона кажется холодной, успокаивающей. Арсений льнёт ближе к прикосновению чужой ладони к лицу, прижимается щекой к кажущимся холодными пальцам. — Мне жаль, что всё так вышло… Арсений надеется, что Антон про утренний случай. Надеется, что про это, а не про то, что влюбил в себя по уши, не оставив Арсу ни единого шанса на защиту крепости своего сердца. Агентство разбитых сердец ещё одно не потянет. Глаза прикрывает, чтобы не смотреть в слезящуюся зелень, не может сейчас, эмоций не хватает, Арсений слишком чувствительный. Веки прикрытые дрожат, ресницы с ними. Арсений льнёт к поглаживающим его щёку чужим пальцам. Всем своим видом сейчас показывает: «Если хочешь меня поцеловать, сделай это, пожалуйста, я сам не решусь». А может, показывать такое слишком глупо, несправедливо по отношению к себе. Что, если Антон на самом деле не хочет? Кожа щёк вспыхивает жарче, кончик носа буквально колоть начинает от ощущения чужого тепла. Пусть глаза закрыты, но Арсений чувствует: Шаст близко-близко, его лицо в паре сантиметров. Они намагниченные камни и такое расстояние разрывает своим напряжением воздух меж ними. Тёплый выдох чувствуется на губах. И руки уже тянутся в немом крике к чужим плечам. Всё тело дрожит от звенящего внутри «поцелуй меня!». Резкий шум и взвывающий кошачий крик заставляет распахнуть глаза, посмотреть в сторону звука. Антон вскакивает со своего места, начинает оттаскивать кота от скинутого со стола пучка валерианы. — Ушко, фу! — орёт Шаст, пытаясь совладать с животным, которое готово убить за дозу своего кайфа. — Наркоман кошачий, фу, я сказал, фу! Арсений вытаскивает из лап Ушка пучок валерианы, в которую тот вцепился не на жизнь, а на смерть, откидывает на стол, пока Антон выносит кота на улицу, приговаривая, что он его в наркодиспансер сдаст. Когда возвращается к Арсению, тот только сейчас замечает, как Шаст сегодня одет. Светлые широкие шорты, белая майка-безрукавка, сверху которой накинута гавайская рубашка. Ещё и синяк от укола в вену. И тут Арсения пробирает жутким хохотом. — Ты чего? — смотрит на него удивлённо Антон. Арсений подходит к нему, притягивает за руку к зеркалу, машет ладонью, хохоча, на отражение Шаста. — Ты же вылитый наркоторговец из Флориды, — заходится истеричным смехом Арсений. — Сказал Роналду, блять! — всплёскивает руками Шаст, смотря на отражение Арса, который до сих пор в форме для бега. И всё-таки Арсовым смехом заражается, пихается с ним в бока, вырывая всё больше звонкого смеха. Вкидывает совершенно неожиданно, что Арсений красиво смеётся, отчего Арс отмахивается, знает он свой смех, красивого мало. Антон это почему-то воспринимает будто бы на свой счёт, будто бы Арсений только что один из его рисунков оскорбил, а не собственный смех. Так уже Арсу обратное доказывает, а его уверенность заставляет переобуться в воздухе: может, и красивый смех. Видимо, так, раз Шаст так уверенно об этом говорит. Он же художник, ему красота виднее и ближе. Кажется, они сегодня немного сходят с ума. Арсений подозрительно косится на сухую валериану, щурит на неё глаза, пока дурачащийся Антон, поднимая на руки гитару, начинает играть какие-то оскорбительно-шутливые песенки из разряда частушек, вырывая каждой из них из Арсения хохот. Смеяться уже болит живот. — Чай, — объявляет торжественно Антон, вставая на ноги и уходя на кухню. Арсений плетётся за ним, чуть прихрамывая, смотрит искрящимися глазами, как пальцы в кольцах намешивают травы в кружке. Может и правда наркобарон? Кто его знает, выглядит, вон, соответствующе, мешает там что-то уверенно Арсению, заливая кипятком, приговаривая, что пора купить электрический чайник. После чая возвращаются в комнату Антона, он ищет что-то в одном из выдвижных шкафчиков. — Что ты там ищешь? — с улыбкой спрашивает Арс, падая в одно из кресел. — Я мог сюда засунуть один из своих скетчбуков, — бормочет Шаст, перерывая ящик. В Арсения прилетает синий платок, он рассматривает его, спрашивает, бабушкин ли это. Антон говорит, что мамин. Не зная, что им движет в этот момент, Арсений нацепливает платок на голову Шаста. Наверное, уже зная сходство Антона с его мамой, хочет увидеть, как Шаст превратится сейчас в Майю Олеговну. — И что это? — смешливо спрашивает Антон, когда Арсений завязывает бантик на шее. — Думал, превратишься ли ты в Майю Олеговну, — резко поджимая губы, чтобы спрятать улыбку, говорит Арсений. — И как? Похож? — Ты похож на бабку из мема, — взрывается смехом Арсений. — Которая про музыку в аду рассказывала. Антон подходит быстро к зеркалу, осматривает себя с минуту, как разворачивается к Арсению, держа пульт от телевизора будто микрофон. — Я была и в аду, — начинает с серьёзной миной цитировать мем Антон. — И там есть музыка. Когда я сегодня иду по улицам и слышу хард-рок… Мне хочется плакать. Зачем(!) вы славите дьявола? Это его музыка! Это она звучит в аду! Хохот Арсения переходит уже в стадию беззвучного удушья и текущих по щекам слёз. — У меня сейчас порвётся что-то, прекрати! — умоляет, задыхаясь, Арс. — Бля, обожаю эту херню, — смеётся Антон, откладывая пульт и стягивая с себя мамин платок. — Дыши, Арс, только дыши, — просит он со смехом, садясь на один из подлокотников кресла, в котором сидит Арсений. — Дышишь? — с улыбкой спрашивает, глядя искрящимися глазами на отсмеявшегося Арса. — Дышу, — вдыхает полной грудью, демонстрируя нормальный ход кислорода. — Если ты выкинешь ещё что-то такое, я помру. — Очень надеюсь, что нет, — хмыкает Шаст. — Хотя если мы попадём в ад, а там, как известно, хард-рок, — тянет Антон. — Там ничего нет, — качает головой Арсений. — Не веришь в загробную жизнь? — хлопает немного удивлённо глазами. — А как же создание психологической подушки безопасности, чтобы не страшно умирать было? Арсений пожимает легкомысленно плечами. Ему не страшно умереть от старости без веры в загробную жизнь. — О том, что там ничего нет, ты сказал так, будто действительно, на сто процентов это знаешь. — Если я как-то оскорбляю твою веру, во что бы ты ни верил, то прости, — начинает искренне Арсений. — Не хотел обидеть. — Обида — это по вашей части, Арсений Сергеевич. Арсений закатывает показательно глаза, отчего Антон смеётся, но совсем не зло. Арс бодает его лбом в бок, пыхтит на смеющегося громче Шаста недовольно. — Знаешь, я давно хотел у тебя спросить, — начинает Антон, пересаживаясь в кресло напротив. — А сегодня это прям в тему, — хмыкает он, указывая взглядом на забинтованные ноги и свой локоть, где на коже из-за укола расплылся синяк. — Ты уже знаешь мою проблему. Знаешь мой прикол со здоровьем. — Так себе прикол, — вздыхает Арсений, откидываясь спиной на кресло. — Да уж точно. У тебя есть какой-нибудь прикол со здоровьем? — В каком смысле? — Ну не знаю, что-то хроническое, врождённое, что-то из такого разряда. Если не хочешь рассказывать, то я не настаиваю. Это у меня этот странный вопрос к людям. Наверно, из-за того, что мои боли постоянно не воспринимаются многими всерьёз, я стараюсь проявить беспокойство о здоровье тех, кто меня в этом плане поддерживает. — Интересный обмен, — улыбается Арсений. — Нет. У меня нет ничего хронического, врождённого. Ни болезней, ни мутаций, ничего такого. — А ну ладно, оно и хорошо, — улыбается Шаст. — Здоров как бык, а? — Особенно сейчас, — посмеивается Арсений, дёргая перемотанными ногами в бинтах. — Ну да, — хмыкает тихо Антон. Кажется, он сейчас опять начнёт думать о плохом, снова начнёт тонуть в плохих мыслях и эмоциях. — А вообще-то есть кое-что, — резко из-за необходимости вспоминает Арсений. — У меня только одна почка. А о том, что это явно не то, что надо рассказывать в предотовращении чужих плохих мыслей, подумать не успевает. — С рождения? — моргает удивлённо Антон. — Нет. Так… — Я хочу угадать, — прерывает Шаст. — Я со своим телом так долго и много по врачам бегал, что сам уже в каком-то роде врач, знаешь. Улыбка вздрагивает на губах с вырывающимся смешком. Арсений кивает, надеясь, что Антон не угадает. Хотя в таком случае придётся рассказывать самому. А может, не придётся, оставит это Шасту как загадку на долгое разжёвывание. — Ну гадай, — взмахивает в воздухе ладонью Арсений. — Тут не то чтобы много вариантов. Не с рождения, то есть, родился с двумя, а потом одна куда-то проебалась. — Поразительно, Шерлок! — саркастично усмехается Арс. — Давай тут поёрничай, — бухтит Антон, внимательно разглядывая Арсения, будто бы пытается прочесть ответ у Арса на лбу. — У нас тут «Битва экстрасенсов»? — Ага, ща пойдём по багажникам жигули твою почку искать, — закатывает глаза Антон. — Ты же её не продал? — Да лучше б продал, не так обидно потерять было бы, — хмыкает с усмешкой Арс. — Выходит, она у тебя по каким-то независящим от тебя обстоятельствам капутнулась. — Ага. — Инфекция? — Нет. — Хм… В целом какая-то болезнь? — предполагает Антон. — Мг, чужая, — передёргивает плечами Арсений. — Как это? Генетическая типа? От предков? — Нет, не генетическая, просто чужая болезнь, — вздыхает тяжело Арсений, прикрывая глаза. — Отчасти это, отчасти снег. Холод. — Обморожение? Застудил? Типа в детстве на улице в зиму забыли и почки простыли? — Интересный, конечно, вывод, — тянет Арсений. — Но нет. — В каком смысле чужая болезнь? Типа кто-то больной на голову тебе почку вырезал? Арсений с такого предположения даже со смеху прыскает. Только вот смех скорее горький, чем весёлый. И правда, получается ведь именно так. — Что за чужая болезнь, Арс? — уже всерьёз обеспокоенно спрашивает Антон, касаясь своей стопой ноги Арсения. Открыв глаза, Арс смотрит на Антона совсем коротко. Этот обеспокоенный взгляд говорит сам за себя, не даст Шаст открутиться от прямого ответа, не позволит эту загадку оставить на долгое разжёвывание. Всё-таки Арсений крупно облажался, заикнувшись об этом. — Чужая болезнь, — вздыхает тяжело Арс, ёрзая в кресле, чуть сгорбившись. — Под названием «омская гомофобия». Ещё один короткий взгляд на Антона. В глазах моментальное понимание, осознание и слишком болезненное для Арсения сейчас злое бессилие. — В старшей школе. Когда возвращался с музыкальной школы, выловили по пути домой. До последнего пытался свести конфликт к нулю словами, — кивает медленно Арсений. — Но кто же педиков слушает? В России, в Сибири, в то время? Да и сейчас немного поменялось… Возвращаются лихие девяностые, в полном рацсвете, блять… Хотя тот случай был в девяносто девятом, уже двухтысячные, получается. Да неважно, — отмахивается Арсений. — Они забили тебя на снегу до разрыва почки? — осипшим голосом спрашивает Антон. Это утрировано, это слишком упрощённо, но от точного анамнеза участи его почки Арсению точно не станет легче. Поэтому и кивает. Тихо, медленно, угнетённо. — И я был почти десять секунд мёртв. И не слышал я никакой музыки, не видел райских врат… Ни-че-го. Шрам на спине у поясницы и на виске — всё, что осталось. Разглядывает с превеликим интересом собственные пальцы, сдерживает тяжёлый вздох в груди. Прошло, давно прошло, ушло с врачами из палаты. Давно всё зажило, давно уже ведь. А болит до сих пор. Арсений не поднимает взгляда, даже видя боковым зрением, как Антон встаёт медленно со своего кресла, не поднимает глаз, и когда подходит к нему, останавливаясь чуть ли не впритык к ногам. С тяжёлым вздохом Шаст усаживается на полу, рядом с креслом, в ногах Арсения, будто бы пёс, вьющийся рядом с больным хозяином. Он перехватывает ладони Арсения, сжимает их коротко, а потом опускается в них лицом. — Мне так жаль, — шепчет он. Почему так виновато? Почему его голос звучит так, будто он был среди тех, кто Арсения до смерти ногами забивал на снегу? Почему испытывает вину за то, к чему не имеет никакого отношения по сути? Арсений приходит для себя к выводу, что извиняется Антон за слово, которое использовал, слово, которое Арсу болезненно не нравится. А ещё за своё бессилие перед чем-то таким, за неспособность на такое повлиять. Проскальзывает даже мысль о том, что Антон извиняется за своё отсутствие рядом, когда это случилось. Пусть и бессмысленно, глупо о таком думать, но иногда такие мысли людей посещают. Как бы ни были безосновательны и пусты в своём бессилии мысли «если бы я был рядом», «если бы я только мог тебя от этого уберечь» в те моменты, когда ничего не зависело от тебя. Такие мысли разрушают. — Ты не виноват, — заверяет шёпотом Арсений. — Только не ты. Антон поднимается медленно с колен, тянет Арсения за собой, ухватившись цепко за обе ладони. Не спрашивая, куда его ведут, Арс идёт. Слепо и доверчиво. В сенях Шаст снимает висящую на крючке свою белую кепку, надевает её бережно на Арсения, снова берёт за руку и ведёт дальше из дома. Уже через минуту Арс понимает, куда именно Антон его ведёт. Они сворачивают за дальний угол дома. Антон ведёт его в сад, от которого по сей день Арсений видел лишь часть и маленький кусочек из окна комнаты Антона. И сейчас на душе становится легче. Терапия Антона в рисовании цветов, терапия Арсения в их созерцании. Антон разрешает бродить по саду свободно, рассматривать всё, что Арсу только захочется. И пока Арсений разглядывает пышные цветущие кустарники, цветы и деревца, Антон расстилает в центре сада покрывало, приносит вафли и яблочный сок в термокружках для удобства. — Они прекрасны, — шепчет Арсений, когда Шаст подходит к нему. Сыплется лепестками белый цвет вишни, качаются под ветром кусты роз, пионов и хризантем. Разноцветной рябью пестрят цветки астр и пеларгоний. И много-много фиалок, в числе которых анютины глазки. — А вы знаете, что из фиалок раньше делали десерт? — с улыбкой шепчет Арсений, смотря на анютины глазки. Вспоминает их первую с Антоном встречу. — «Вайлетс де Тулуз» называется… — Знаю. Бабушка такие готовила, — с мягкой улыбкой повторяет Шаст то же, что и сказал в первый день, в самый свой первый разговор с Арсением. Только теперь смотрит на него совсем по-другому. Приобнимает за плечи, медленно переводя взгляд от арсениных глазок к анютиным. — Астры получили своё название от однозвучного латинского слова, — тихо говорит Арсений, наклоняя голову вбок, упираясь виском в плечо Шаста. — «Астра» в переводе значит «звезда». — И у меня сразу нарисовалась в голове «Звёздная ночь» Ван Гога. Только с астрами вместо звёзд, — улыбается Антон. — Нарисуешь мне такую картину? У меня завтра День рождения. — Что? Серьёзно??? — резко отклоняется в сторону, таращась на Арсения. — Нет, — заходится смехом Арс. — Он был в марте, я просто картину хотел. — Дурень, — фыркает Антон, прижимая Арсения обратно за плечи к себе. — Нарисую. Прямо в стиле Ван Гога хочешь? — А ты не устал рисовать в стиле кого-то другого? — с грустной улыбкой спрашивает Арсений. — В твоём стиле хочу. — Ваш каприз услышан, — обещает с улыбкой Антон. — Но. Это только тебе, ясно? Художники за деньги рисуют. Не рассказывай Серёже, а то он запросит, блять, целую коллекцию себе для интерьера. — Так у него плохая история с грабящими людей художниками с тобой была, да? — хихикает тихо Арсений. — Ты ему цену за свою картину назвал? — Грабящими, — повторяет, бурча, Антон. — Видели бы вы, сколько нынче масло с нормальным холстом стоит… — Не хочу маслом на холсте, это не твой стиль. На бумаге. Акварелью и чернильным пером. — Хорошо. Я обязательно нарисую тебе «Астровую ночь», Арс, обещаю. Улыбаясь мягко уголками губ, Арсений льнёт к чужому теплу замёрзшим сибирским котом, прижимается лбом к чужой шее в россыпи мелких родинок. Рядом с Антоном болит меньше. И всё-таки подорожник…
