6. Омела
13 апреля 2024 г., 15:36
Достойно, главное достойно Любые встретить времена, Когда эпоха то застойна, То взбаламучена до дна. Достойно, главное, достойно, Чтоб раздаватели щедрот Не довели тебя до стойла И не заткнули сеном рот. Страх перед временем — паденье, На трусость душу не потрать, Но приготовь себя к потере Всего, что страшно потерять. И если всё переломалось, Как невозможно предрешить, Скажи себе такую малость: «И это надо пережить…» Евгений Евтушенко
***
Шашлыки у Серёжи — это уже тоже своего рода ритуал. Сидят сегодня впятером. Из открытой машины Серёжи играет музыка, Шеминов, уже в меру пьяный, рассказывает о том, как прошёл их карательный поход к Трасянкину. Поз хотел, чтобы тот только припугнул, чтобы поговорил серьёзно с этим идиотом и втолковал ему доступным языком, что на него половина деревни пойдёт с вилами, если он не перестанет резать цветы с могилы бабушки Шаста. Всё-таки его бабулю тут все знали, она тут была самой старшей, самой мудрой и вообще самой-самой. Её любили всей душой все, знали, ходили в гости, делились душевными ранами и лечили их в цветущем саду. Когда пассия Трасянкина, к которой он ходил со срезанными белыми розами, узнала о том, откуда тот носит цветы, поколотила его прямо у них на глазах первым попавшимся под руку предметом. Метлой. Так что пусть Антон с Арсением выдохнут, физическое насилие отомщено. — Женщины. Вот она главная русская сила, — говорит вместо тоста Поз, поднимая стакан с коньяком. Они с Арсением и Стасом чокаются, выпивают залпом. Сказать, что Антон успокоился, пока нельзя. Но после новостей о том, что Трасянкина поколотили и написали жалобу в сельсовет, после чего его наверняка ждёт публичное унижение и понижение в должности, глаза Шаста всё-таки переливаются удовлетворением. Только вот, в чём Арсений уверен на сто процентов, если Шаст пересечётся с этим мужиком где-то в деревне, всё равно себя не сдержит. Подойдёт побеседовать с ним сам, хорошо, если без кулаков. — В целом, бойкот от деревенских ему обеспечен, — путаясь в словах, говорит Шеминов. — Так что… Чтобы вы не это, не того. — Да мы и не это, ёптыть, не того, — дразнит пьяного главу совета Антон. Арсений пихает его под столом коленкой, вздёргивает брови, когда Шаст смотрит на него, но тот только смеётся с этих мимических сигналов со стороны Арса. — Вы как сами? — интересуется Шеминов, подливая Арсению, себе и Диме ещё коньяка. — Кто его потом домой потащит? — лаконично осведомляется Шаст. — Я, — вызывается Серый. — И Поза тоже подкину я. Всех развезу, не переживай. — Мы нормально уже, — отвечает Стасу Арсений, придерживая за локоть, когда тот, опасно шатаясь, пытается сесть обратно на лавку. — Если он опять, если кому-то из вас чего-то, ну, этого, — заявляет во весь голос Шеминов. — Вы мне, а я ему! — Информативно, — тянет с нескрываемым сарказмом Антон, не отрывая взгляда от покрасневшего от алкоголя Арсения. — Я на перекур. — Я с тобой, — вызывается Поз, но едва встаёт на ноги, тут же усаживается обратно. — Отмена. Не сегодня. — Ухряпались как ненормальные, — фыркает недовольно Серёжа. — Я с тобой, — вызывается следующим Арс, выкарабкиваясь из беседки. — Арс, ты не куришь, — напоминает Серёжа. — Пра-а-авда? — тянет Арс. — А я что-то забыл, — покачиваясь, пожимает он плечами. — Я не курю? — спрашивает у Антона, который, понимая, что это спектакль, начинает хохотать, ловя за плечи. Утыкается лбом в плечо. Арсений ещё не настолько пьяный, чтобы не помнить, что он не курит. Просто это замечание Серёжи породило желание поехидничать. Арс вообще один из трезвейших за столом, на третьем месте после непьющих Серёжи и Антона. — Точно нормально? — с улыбкой спрашивает Антон, когда они заходят за дом, подальше от шума и света, садятся на скамейку. — Нормально, — улыбается Арс, закидывая назад голову, чтобы посмотреть на небо. — Астры сегодня яркие. — Да, — улыбаясь, выдыхает дым из лёгких. — Вот, кстати… Чуть поёрзав на скамейке, Антон вытаскивает из кармана джемпера новый рисунок, отдаёт Арсению. В этой цветочной зарисовке минимум цвета, от акварели только зелёные стебли и листья, большая часть нарисована чёрной тушью. Белые астры. — Они похожи на фей, — говорит Арсений, совершенно не подумав о том, стоит ли такое говорить. Только вот он немного пьяный, пусть и немного, но язык развязался. Антон смотрит удивлённо, явно ждёт каких-то объяснений. Была не была, Шаст обычно его понимает, мысли у них одни на двоих. — В каждом твоём рисунке я будто бы вижу каких-то сказочных существ, — признаётся с улыбкой Арсений, разглядывая белые астры. — Будто бы ты делаешь цветы героями сказок и легенд. И здесь, в астрах, есть что-то от фей. Я не знаю, как это объяснить, просто чувствую. — Верю, — кивает с улыбкой Антон. И стоило бы на этом остановиться, но язык, паскуда такая, почувствовав, что на него сейчас никакой управы, продолжает молоть откровения. Глупые и наивные, тайные и чувственные. — С тех пор, как приехал сюда, с тех пор, как впервые тебя увидел, впервые поговорил, мне снятся потрясающе красивые сны… Где ты разукрашиваешь акварелью цветы. По-волшебному так. Как-то мне снилось, что ты русалка, принесшая мне на ладонях цветок белой водяной лилии. Такое всякое… — У тебя очень красивое мышление. Комплимент получается сомнительный, но Арсению очень приятно. Такого ему точно никто не говорил, такого не слышал. — А… В городе что снится? — Ужасы кромешные, — смеётся тихо Арс, прикрывая глаза. — Лабиринты, из которых… Не выбраться. — Кажется, тебе тоже надо сменить обстановку. В чужом улыбающемся голосе Арсению слышится настоящая надежда. Если Антон только что попросил его остаться, никуда не уезжать, то Арс точно пропал. — Посиди здесь, я кое-что хочу тебе принести из дома, — просит сбитым шёпотом Антон, вставая со скамейки. Тёмный, чуть сгорбленный чужой силуэт прячется за дверями дома. Думая о том, что Шаст может принести, Арсений почти засыпает на скамье. Но Шаст возвращается довольно быстро. Не с рисунком, что неожиданно, а с книгой о цветах, что заставляет губы расползтись в довольной улыбке. Ворочает в своих руках старую книжицу в потрёпанной шершавой обложке. «Цветы в культуре». — Там, тебе может показаться, очень поверхностно, но, может, не так много информации, зато та, которая есть, — кратко и по делу. Никакой воды. — Такое сейчас редкость, — усмехается тихо Арсений, разглядывая потёртую обложку. — Методички и учебники сейчас, как человек, на восемьдесят процентов — вода. — Ага, — подхватывает его улыбку Антон, но выглядит он сейчас отчего-то слишком нервным. — Всё нормально? — Да, — кивает уверенно. А вот про голос того же не скажешь. — Ты выпил таблетку вечером? — обеспокоенно хмурится Арсений. — Болит что-то? — Выпил, ничего не болит, всё хорошо, Арс, — заверяет Антон, ворочая кольца на пальцах. — Почитаешь? Мне кажется, тебе будет интересно. — Ты так волнуешься, будто бы эту книгу ты писал, — улыбается мягко Арсений. — Или иллюстрировал, — тут же хмурится Арс, понимая возможную причину волнения. — Если только в прошлой жизни, — хмыкает Шаст, — я ещё пешком под стол ходил, когда эта книга издавалась. Вряд ли бы мои каракули в том возрасте взяли для оформления чего-либо. — Я почитаю, — обещает Арсений, прижимая книгу к животу. — Там разное, упорядоченно и чётко. Типа первый раздел: какие-то культуры, в которых определённые растения, цветы играли важную роль в определённых ритуалах. Потом есть часть про развитие ботанической иллюстрации, такое тебе точно понравится. Хотя там ты, наверно, и так всё знаешь. — А вдруг чего-то да не знаю, — с улыбкой тянет нараспев Арсений. — Спасибо, Шаст, я прочитаю обязательно. В ответ только кивание. Антон зарывается по привычке в отросшие завивающиеся пряди русых волос, для Арсения это всегда выглядит невыносимой провокацией. То, как пальцы Антона проходятся сквозь густые волосы, встрёпывают их. Воздух застревает в лёгких. Книгу Арсений заносит в дом, оставляет на кухонном столе, а потом возвращается к Антону, нервно ворочающему кольца, стоя на крыльце. От колец и крыльца у Арсения всплывает в памяти старая игра «колечко, колечко, выйди на крылечко». Он озвучивает это вслух, Шаст посмеивается тихо и складывает ладони, как для игры. Арс чужому примеру следует и складывает ладони так же. Антон проводит лодочкой из ладоней по его, Арсений чувствует упавшее в пальцы кольцо. Если Шаст зовёт его так замуж, то Арс в целом полностью согласен. «Мы же на «ты»?», «Пока только знакомимся». Вспоминается само собой. Вернув кольцо усмехающемуся в ностальгии Антону, Арсений возвращается ко всем за стол. Впрочем, даже сесть не успевает, как Шаст утягивает его за локти назад, затаскивает в сторону, полностью игнорируя удивлённый взгляд Серёжи. Ввязывает абсолютно бесцеремонно Арсения в танцы под играющую из машины музыку. Пора бы уже Арсу признаться: ему нравится бесцеремонность Антона. — Дайте-ка я сниму очки, чтобы это не видеть, — пьяно бурчит Поз, снимая с носа оправу. — А мне что делать? Глаза из себя достать? — бормочет Серёжа, прикрывая лицо ладонью. Через час Серёжа командует всем отбой, держит открытую дверь, приказывая Стасу и Позу заползать на задние сидения машины. Наставляет Антона присмотреть за пьяным Арсением до его возвращения. Снова они сидят только вдвоём на скамейке позади дома Серёжи. Антон курит, а Арсений мурлычет застрявшую в голове песню с припевом «секс-бомб», под которую Шаст утащил его танцевать. День начался ужасно, но Арсу сейчас хорошо до безумия. Ужин, выпивка, танцы. Серёжа было затеял разговор о возрасте лишения девственности, и на учтивое уточнение «анальной?» ли от Арсения Шаст хохотал в голос добрую минуту. А на разговорах с Димой о футболе, говоря, что ему нравится Роналду, как-то уж больно красноречиво посмотрел на Арсения. Но это всё кажется. Это всё алкоголь и приятная дружеская атмосфера. Это всё окрепшая безумная влюблённость в Антона. Вот и всё. Всего-то. Помогая Арсению взобраться по лестнице на второй этаж, Антон проводит прямо до спальни. И глупость в виде предложения зайти, остаться с ним слишком назойливо маячит в мыслях Арсения. Песенка на английском исполнительницы «girl in red» навязчиво играет в голове. «Это было плохой идеей, позвать тебя наверх...». И все песни этой девушки звучат слишком назойливо в голове. И руки Арсения тянутся к чужой шее в желании повиснуть на ней. Останавливает резкое осознание: нельзя, Антону будет больно. Только вот руки Шаста тоже к нему тянутся, ловят за талию, когда в попытке отстраниться Арсений теряет равновесие. Чужое сердцебиение ощущается собственной грудной клеткой. А частое горячее дыхание обжигает кожу щеки. Арсению нужно отстраниться, нужно протрезветь. Зелёные глаза цепкие бесконечно, вонзаются в него внимательно, а взгляд собственных соскальзывает к покусанным губам. Язык проходится по ним нервно, и Арсу кажется, что более открытого призыва к действию не может быть. Но стоит потянуться к чужим губам, Антон резко поворачивает голову вбок, чуть отстраняясь. Наверное так и правильно, наверное так и нужно, когда человек тянется целоваться, будучи в опьянённом состоянии. Пока Арсений стягивает с себя одежду возле кровати, Шаст стоит, отвернувшись к мансардному окну. Арс видит, как у него горят уши и шея, опьянеть от его дыхания Антон точно не мог. Только после того, как Арсений заползает в кровать, устраивается под одеялом, Шаст смотрит на него. Так и стоит на месте. Оно и правильно. Они — два намагниченных камня, им нужно сохранять дистанцию, чтобы не вцепиться друг в друга. До беспамятства. Пожелав шёпотом спокойной ночи, Антон выходит из комнаты. Прикрыв глаза, Арсений вслушивается в удаляющиеся шаги по лестнице, в хлопок входной двери. Надеется, что не спугнул опасливого лесного зверька своей одержимой тягой к нему. Засыпает.***
Сегодня Серёжа уезжает в ближайший провинциальный городок, чтобы закупиться продуктами, мясом для шашлыков. А ещё ему нужно найти аптеку, в которой надо купить мазь, которую порекомендовал Арсению от гематом Дима. Серый предлагает поехать Арсению с ним, но вопрос этот скорее риторический. Он знает ответ, понимает его до того, как задаёт вопрос вслух. Конечно, Арс хочет остаться тут, конечно, хочет провести время с Антоном. Серёжа-то у него и в городе есть, и без отпусков, и без выездов куда-то. А вот Антон, как и сад, есть только здесь. Арсений остаётся. Серёжа уезжает в город. Небо с самого утра тёмное, мутное на горизонте, на дворе стоит духота. К вечеру точно будет ливень с грозой. Арсений бродит по дому, не зная, чем себя занять, Антон ещё точно спит, Серёжа уехал в город. Думает сначала посмотреть что-то на ноутбуке, но это ему быстро надоедает, это он и в городе сделать может. Недолго думая, выходит на улицу, переходит через калитку на участок Антона, играется, сидя на голубой скамейке, с котами, дразня их солнечным зайчиком от карманного зеркала. И пока Хвост с Усом, словно обезумевшие, пытаются поймать солнечное пятно, Лапа громко мурлычет у Арсения на коленях. Коготь в это время, как и подобает криминальному авторитету, сидит, гордо держа вздёрнутой морду, и наблюдает за своими братьями-котами с переполняющим его превосходством. Только иногда прерывается, чтобы когти погрызть. Через полчаса привычно вываливается из дома Антон, натягивая указательным пальцем кроссовок на пятку. Смотрит с широкой улыбкой на Арсения, играющегося с котами, садится рядом, закуривая. К сожалению, как выясняется в течение разговора, Антон сегодня не свободен, будет рисовать иллюстрации для книги, сегодня есть силы, мотивация и настроение, а такое, будучи художником, как говорит Шаст, упускать нельзя. Арсений, пусть и сдерживая тихое разочарование, кивает понимающе. Не будет отвлекать Антона от работы. Но его изменение настроения не остаётся без внимания, а потому Шаст уже всё хочет отложить, бросить. Арсений с таким не согласен, говорит, чтобы Антон работал, пока есть желание, а он уж найдёт чем себя занять. Не маленький мальчик в конце концов, да и будучи маленьким мальчиком, Арсений никогда не требовал к себе внимания. Слишком остро на такие желания реагировали родители. Играть один в песочнице Арс привык. Гулять один и книги читать в тишине своей закрытой комнаты. Всё это привычно, и Арсению не стоило бы это так драматизировать сейчас. Антон сказал, что с этой чувствительностью надо что-то делать, иначе Арсения не хватит, если всё вокруг будет ранить его так глубоко. Вот Арс и поступает по-взрослому. Отправляет Шаста работать, а сам, недолго ещё посидев в телефоне рядом с котами, уходит к себе со сваренной будто бы в извинение кружкой кофе по-восточному от Антона. О вчерашнем вечере Арсений старается не вспоминать, но о нём настойчиво напоминает лежащая на кухне книга, которую вчера принёс Антон. Вспоминаются взгляды, шутки, танцы. Касания и неудавшийся поцелуй. Не настолько Арсений был пьян, чтобы не помнить, пусть не совсем чётко, но всё же. Мысли о том, увернулся ли Антон от поцелуя из-за принципов касательно поведения рядом с нетрезвым человеком, каким-то пунктом в его воспитании или всё-таки из-за того, что Арсений ему в таком ключе неинтересен, мучают голову. Может, кофе, который Арсений сейчас пьёт, всё-таки сварен в извинение? Только извиняется Антон не за загруженный работой день, а за то, что не может ответить на чужие чувства? А может, Шаст на самом деле только прикрылся на сегодня работой, а на самом деле решил Арсения избегать, увидев однозначность в чужих действиях? Нет. Арсению противопоказано думать. Он только накрутит себя. Серёжа говорил, что надо через разговоры такое решать. Да и что тут решать вообще? Встаёт вопрос о признании Шасту в чувствах? Точно нет. Антон, в отличие от Арсения, прямой. Он бы не стал придумывать отмазки, чтобы не видеться. С другой стороны, Шаст придумал отмазку, чтобы не рассказывать о причинах отказа от алкоголя. Но эту отмазку Арсений заметил сразу, почувствовал же ложь! А когда Антон говорил о том, что у него сегодня запланирована большая работа, никакой лжи не чувствовалось. Да и выглядел он правда воодушевлённым, заряженным целый день творить. И кофе, пытаясь кого-то отшить, не варят. И не разговаривают так приветливо с теми, кого решили избегать. Причём приветливость и весёлость Антона точно были искренними, не натянутая была улыбка. Точно. Снова Арсений себя накручивает. Во избежание рецидивов тревожных мыслей и накручивания Арсений хватает в руки лежащую перед ним книгу. Надо чем-то занять голову. Не мешать никому, не делать хуже самому себе. Он сам говорил, что такое — не бездействие, а тоже большой шаг в том, чтобы сделать мир лучше. Вспоминаются слова одного их общего с Серёжей друга. Тот рассказывал о том, что начал работать с психотерапевтом и в целом хочет многое в себе исправить. Да, наши любимые люди всё стерпят, потому что «они нас, блять, любят!». Но ведь и ты их любишь, так что сделай уж, будь добр, что-то, чтобы твоим близким не приходилось тебя терпеть. Если бы каждый человек начал смотреть в первую очередь на себя, а не пытался закинуть камней в чужой огород, если бы каждый задумался о работе над собой, мир стал бы лучше. Меньше травм, меньше тараканов — меньше проблем. Как говорится, начни с себя. Арсений успокаивает дыхание и плохие мысли, допивает сваренный ему Антоном кофе по-восточному и открывает книгу. Вот так. Цветы — твоя терапия, начни с себя.***
К трём часам дня Арсений прочитывает книгу почти полностью, Серёжа звонил в двенадцать, сказал, что задержится. Его затянуло в городе в один строительный магазин, потом он встретился неожиданно с каким-то другом и тот предложил сходить в кафе. В целом, Арс не против, не скучает. Книга затянула. Теперь у Арсения в голове на сотню больше рандомных фактов о растениях, которые он будет неуместно вкидывать в разговор, если повиснет тишина. Дочитав предпоследний раздел, решает сделать перерыв, дать глазам немного отдохнуть. Только страницу переворачивает, чтобы оставить закладку в следующем разделе. И после этого действия замирает, смотря удивлённо на страницу. На развороте нового раздела, посвящённого языку цветов, лежит тонкий, почти что прозрачный лист, на котором уже знакомым стилем остро заточенным карандашом нарисована маленькая иллюстрация. Это не цветок, не растение в целом, что Арсений уже привык видеть в исполнении Антона. На листике нарисован тонкими линиями будто бы кружевной ключ, оплетённый виноградной лозой и белым вьюнком. Арсений поднимает рисунок, рассматривает его зачем-то на просвет. Разумеется, кроме рисунка ключа, ничего нет. Но почему именно ключ? Арсений опускает снова взгляд к разделу. «Язык цветов». Зарождающаяся теория заставляет внутри всё встрепенуться, не нужен сейчас глазам никакой отдых. Дрожащие пальцы пролистывают вступление и значимость с разностью языка и символизма цветов в разных народах. Долистывает до таблички, в которой напротив названия цветка буквально написана какая-то фраза, будто бы реплика, которую за этим цветком, как за персонажем пьесы, закрепили. Самая первая строчка, первая героиня, цветок азалия говорит: «Я верю тебе!». И далее по алфавиту в этой драматичной постановке все цветы высказывают какие-то свои чувства, кричат со сцены-страницы свои реплики. Арсений уносится быстро на второй этаж, возвращается на кухню с собранными в стопку чужими рисунками. Раскладывает их по столу, пытаясь восстановить порядок, в котором Шаст их дарил, оставлял, передавал. Вспомнить точную последовательность помогают события, происходящие в этот день. Первыми были анютины глазки. Второй день, когда они ходили на кладбище и сидели потом у волшебной заводи, — тысячелистник. Постепенно Арсений выстраивает цветочную хронологию, собирает акварельный пазл. Чувствует он себя сейчас, конечно, как Чарли Келли в сериале «В Филадельфии всегда солнечно». Тот самый обезумевший мужик у доски, пытающийся объяснить взаимосвязь прикреплённых листков бумаги. Может, сходит с ума. Сейчас будет ясно. Арсений оглядывает ещё раз разложенные на столе акварельные рисунки, становится над ними с раскрытой книгой, ей Богу, как священник в церкви. Хорошо, что Серёжа уехал, точно бы в дурку его повёз. Арсений находит в порядке хронологии, когда Антон это дарил, цветок по алфавиту в книге. И лишь сейчас, на восемнадцатый день этого общения, словно бы получив необходимый языковой пакет, начинает понимать, что с ним общались куда более глубоко, чем казалось всё это время. Читая «реплику» каждого цветка, Арсений медленно оседает на стул. Вот тебе и спектакль… Анютины глазки: «Я думаю о Вас». Тысячелистник: «Не дайте себя ранить». Лещина: «Я был груб, прости, если тебя обидел». Подсолнечник: «Ты — чудо. Я никогда не встречал таких, как ты». Крапива: «Я — неприятный человек». Красная цинния: «Ты — тот человек, которого я долго искал». Черёмуха: «Хочу увидеть тебя как можно скорее!». Жёлтая хризантема: «Спасибо за то, что ты есть». Роза Гран-При: «Вы достойны самого лучшего». Папоротник: «Ты — колдунья, моя жизнь прекраснее, когда ты со мной». Жёлтый нарцисс: «Когда я рядом с тобой, всегда светит солнце». Мимоза: «Я скрываю свои чувства». Плющ: «Мы как будто созданы друг для друга». Бутон красной розы: «С каждым днём мои чувства к тебе всё сильнее». Розовая сирень: «Я люблю тебя». Белая фиалка: «Давай рискнём». Белая астра: «Все мысли о тебе. Скажи, что любишь меня». В ушах от гула цветочных голосов звенит. Сердце дрожит от чужого изобилия чувств. Арсений падает обессиленно грудью на стол, трётся щекой о бумагу в акварельных разводах, крепко жмурясь. Надо переждать эту первую волну ужасающего трепета и удивления. Надо переждать, чтобы не побежать на эмоциях к Антону и не снести его этим ураганом. Излишняя импульсивность и стихийные бедствия пугают лесных зверей. Надо переждать. Подхватывая книгу со стола, Арсений доходит до дивана в столовой, падает на него, крепко вжимая разворот с кричащими о своих чувствах цветами к груди. Успокоить себя удаётся с трудом. Тело рвётся к Антону, кажется у магнитных камней увеличился радиус напряжения. Но Арсений себя сдерживает, прижимает крепче к груди книгу, обнимая, будто бы она — единственное, что прижимает его к дивану и не даёт поддаться импульсивности. Антон всё это время с ним говорил. С самого начала. С первого же дня. Антон желал ему лучшего, откровенничал, просил прощения, признавался в чувствах. Всё это время. С первого вечера. От воспоминаний и мелькающих перед глазами цветов в акварельных разводах Арсений успокаивается. Дышит глубже, покоряет ураган внутри себя. Ураган — это плохо, ураганы пугают лесных зверей и срывают цветы, уничтожают сады. Ураганы ни к чему хорошему не приводили, разве что Элли в Изумрудный город, но это сказка, а Арсений живёт не в ней. Тем не менее в сказке оказывается, когда засыпает. Ему снятся серебряные туфельки и страна с низкими человечками с Позом, Серёжей и Стасом в главных ролях. Страшная ведьма Бастильда с родимым пятном на щеке и срезанными белыми розами в руках. Снится дорога из жёлтого кирпича, в конце которой нет Изумрудного города, но есть дом Антона и его прекрасный сад. Дровосек найдёт сердце. Лев — храбрость. Пугало — мозги. А Арсений найдёт любовь: кошачьего короля, возле которого вьётся в шубах его свита. Вечно недовольный и немного надменный Коготь, грызущий нервно ногти. Утончённая девушка Лапка, неприступной красоты создание, чуть прихрамывающее на одну ногу. Бегающий везде за Лапкой Хвост, кружащий у своей музы. Конечно же, господин Ус, со шрамом на половине лица и усами только над левой стороной губ. И Ушко в виде темнокожего юноши с выбеленным в чьей-то злой шутке ухом. Они пьют травяной чай. Антон играет на гитаре, пока каждый из свиты рассказывает, растягивая, чуть мурча, свои истории. Прекрасная Лапка пострадала от мужчины. Хвост, не оказавшийся рядом в тот момент, окружает теперь её заботой и уютом постоянно, может, из чувства вины, но не оставаясь таким образом в стороне. Коготь рассказывает о том, как пытается избавиться от вредной привычки, но мирская тяжесть так давит на него, что обкусывать пальцы и ногти — единственное, что спасает его голову от безумия. Ус, главный хулиган и драчун, — голос народа, кричащий с первого ряда о том, что не нравится. О том, что происходит, о том, о чём другие боятся говорить. Поэтому он весь в шрамах, поэтому только один ус торчит. И Ушко. Рассказывает о том, что лишь здесь, под накидкой понимающего и доброго короля смог спрятаться от всех издевательств и насмешек. За свой цвет кожи, за свою веру, за свою любовь. За себя. От этих историй у Арсения по щекам текут слёзы. Падают в кружку с травяным чаем. И будто бы на каком-то египетском суде в загробном мире, где взвешивают сердце и перо, чашу со смешавшимися с соками трав его слезами дают попробовать Антону. Глоток. И из чужих глаз тоже льются слёзы. — Можешь меня обнять? Мне сейчас это очень нужно…***
Просыпается Арсений от хлопка входной двери, вскакивает испуганно на ноги, роняя книгу, с которой спал в обнимку. — Ты спал? — удивлённо спрашивает Серёжа, замерший у дверей с кучей пакетов. — Прости… — Ничего-ничего, — машет рукой Арс, быстро поднимая книгу, мчится помочь Серому, но тот ставит все пакеты на пол. Взгляд его цепляется за разложенный на столе акварельный букет, перемещается медленно к Арсению. В глазах уже читается сделанный вывод. — Я не сошёл с ума, — выставляет вперёд руку Арс, прося всем своим видом не ставить ему новые диагнозы. Кажется, теперь он понимает Шаста ещё лучше. — Что это за выставка акварельной живописи? — с тяжёлым вздохом спрашивает Матвиенко, принимаясь распаковывать пакеты в холодильник. — Это, — с прерывистым вздохом тянет Арсений, разглядывая рисунки на столе. — Признание в любви, — заканчивает с довольной-довольной улыбкой шириной во всё лицо. — Так, — Серёжа прикрывает холодильник, смотрит на Арсения, явно перебирая в голове признаки зарождающихся психических заболеваний. — Я объясню, — выставляя вперёд книжку, как крест перед демоном, взвизгивает Арсений. — Послушай, только послушай меня, хорошо? И всё-таки Серёжа думает, что Арс сошёл с ума, судя по его взгляду. Но как бы там ни было, кивает медленно, говорит, что выслушает, пусть Арсений только успокоится. Может, он там втихаря санитаров вызвал и теперь тянет время до их приезда, смотря, чтобы Арс не сбежал. Ну и пусть, ехать им до этой глуши долго, Арсений успеет всё объяснить. — Он дарил мне каждый день рисунки. Некоторые даже ты передавал, помнишь, да? Помнишь? — Если ты сейчас стебёшься опять над моей памятью, — хмуро начинает Серый, тыча пальцем в сторону Арсения. — Нет, прости, нет, — качает резко головой Арс. — Он дарил эти рисунки с цветами каждый день, а вчера дал мне почитать эту книгу. Ну, я и читал, пока тебя не было. И дошёл до раздела «Язык цветов», а на этом развороте был рисунок, Шастов рисунок. С ключом. — Допустим, — тянет Серёжа, косясь на Арсения так, как косятся на забытую сумку в общественном транспорте. — Рисунок ключа на развороте с разделом «Язык растений». Понимаешь намёк? Ключ к разгадке, к расшифровке его рисунков мне. — Допустим, — повторяет Серёжа, но теперь больше заинтересованно, чем настороженно. — Я бы смахнул это на совпадение, если бы не три вещи. Первая: он сам дал мне эту книгу, принёс её и заметно волновался, когда попросил прочитать. Вторая: рисунок ключа, заложенный именно в этот разворот. И третье: соотношение «фраз» цветов с тем, что было в тот день, когда он подарил конкретный рисунок. Вот например лещина, лесной орех, — указывает на один из рисунков Арсений. — Это рисунок, который он передал через тебя, когда я обиделся на него из-за триггер-слова. Лещина, — Арсений открывает нужную страницу, чтобы зачитать перевод, — «Я был груб, прости, если тебя обидел». И таких совпадений много. И среди них… Среди этого чувства ко мне, Серёж, — выдыхает прерывисто Арсений. — Признание. Я сошёл с ума? — Ага, с Шастом на пару, — вздыхает тяжело Серёжа. — Ты уверен на тысячу из ста процентов? — На сто тысяч, — кивает быстро Арс. — Что мне с этим делать? — А что ты хочешь? — Поцеловать его… — А что-то более осмысленное можно услышать? — закатывает глаза Серёжа. — Признаться в ответ. Всё. Всего хочу, Серёж, — выдавливает из себя до того тихо и жалостливо, что сам себя ощущает маленьким мальчиком, упрашивающим маму о самом крутом подарке. — Ты помнишь, какое мне дал слово? — спрашивает, тяжко вздыхая, Серёжа. — Помню. И ты последний человек, которого я хочу разочаровать, Серёж, — говорит почти что одними губами. — А ты помнишь о том, что говорил? — Да. Чем это кончится, Арс? — Я… Я что-нибудь придумаю, — сбито произносит Арсений. — Я что-нибудь придумаю. Получу как-нибудь дистанционную работу, может, уломаю под предлогом изучения каких-то местных видов. — Ты сам прекрасно знаешь, что за сбором образцов тебя отправляют на неделю, а потом год из лаборатории не выпускают. — Знаю, — вздыхает обессиленно Арсений. — Но я что-нибудь придумаю, — твёрдо повторяет он. Уверенно. Арс уже знает, каким магическим образом это работает. На него подействовала уверенность Антона, на Серёжу подействует его. — Что ты собираешься сейчас делать? — обессиленно спрашивает Матвиенко, падая на диван. — Ответить, — воодушевляясь, громко отвечает Арс. — Как?.. — На его языке, — расплываясь в широкой улыбке, говорит Арсений. И уносится на второй этаж, сжимая крепко в своих руках книгу-ключ.***
На закате начинает греметь гроза. Арсений выглядывает опасливо в мансардные окна, спрашивает у сидящего с ним в комнате Серёжи, не опасно ли в деревне во время грозы спать прямо под крышей. Серый заверяет, что всё безопасно, но, если Арсений боится, то могут на сегодняшнюю ночь поменяться комнатами. В этом предложении нет никакой насмешки, Серёжа не берёт на слабо, не язвит. Он действительно предлагает Арсу поменяться кроватями, если тому тревожно оставаться под крышей на время грозы. От чужой заботы у Арсения неконтролируемо растекается тепло в груди. Благодарит с улыбкой Серёжу за его предложение, но меняться на ночь комнатами отказывается. Если Серый говорит, что безопасно, Арс ему верит. Да и если честно… Не уверен Арсений, что будет ночевать сегодня дома. На такое заявление Серёжа, естественно, в момент напрягается. Арсений, будто бы оправдываясь, начинает говорить, что нет, он не бежит к Шасту трахаться, едва получил подтверждение взаимности их притяжения друг к другу. Он просто хотел бы остаться у Антона на ночь, если тот предложит. А как показывала практика, каждый раз, когда Арсений засиживался на кухне Антона до поздна, тот предлагал постелить ему на диване и остаться до утра. Это было всего пару раз и каждый из них был весьма стихийным, так просто получалось. Но сейчас Арс рассчитывает на то, что так сложится, что в итоге всё к этому приведёт. И нет, опять же, речь не о том, что кто-то из них затащит второго в постель в известном смысле. Арсению лишь хочется быть с Антоном рядом сейчас столько времени, сколько это возможно. Даже если они будут просто спать, даже если в разных кроватях, в разных комнатах. Ночёвки у Антона — это посиделки с чаем допоздна, разговоры и касания; это ласковое «спокойной ночи» и «ты же не против, что Хвост с тобой спит?»; это пробуждение от тихой игры на гитаре в соседней комнате и потом, после обнаружения своего пробуждения, всегда маленький концерт, посвящённый именно ему, Арсению. Вот она: эстетика ночёвок у Антона. Вот настоящая терапия для ранимой и израненной души. — Я пойду, — говорит Арсений, забирая со стола лист, на котором нарисовал ботаническую иллюстрацию омелы. — Не знаю, как и что, но, если не вернусь в скором времени, то знай, что меня… — Засосали, — хмыкает с усмешкой Серёжа. — Я хотел сказать «засосало», это да, но не в том смысле, Серёж. Может, тебе пора кого-то найти? А то… — Ой блять, иди уже давай, ловелас цветочный, — фырчит Матвиенко, махая от себя ладонью, чтобы Арсений уже исчез куда-нибудь с глаз его долой. Арсений посмеивается с этого, приобнимает вставшего с кресла Серёжу за плечи, благодаря его. За что? Да за всё и сразу. За то, что у него есть такой прекрасный друг, за то, что поддерживает Арса во всём. За то, что направляет его на путь истинный, мозги вправляет и следит за здоровьем, о чём сам Арсений думать забывает, зарываясь по последний волос на голове в работу. Вот-вот начнётся ливень, поэтому Арс натягивает на майку ветровку. Он собирается уже привычно дождаться на лавочке с котами, когда Антон выйдет на перекур. Начнёт с простого, узнает, как там сегодня у Шаста работа, как продвигается процесс иллюстрирования энциклопедии про Цоя. Узнает, как Антон себя чувствует. Шаст уже подчёркивал, что на обострение болей в теле для него влияют погода и стресс. И погода сегодня для его состояния на самом деле тяжёлая, накалившаяся жара, надвигающаяся гроза, бури магнитные наверняка. От такого даже у Арсения без фибромиалгии начинает побаливать голова, а у Серёжи ноет спина. Антон же перед такими раздражителями абсолютно безоружен, раздет словно бы, оголённый провод. И Арсений надеется, что «лирика» и дополнительные обезболивающие, которые Шаст принимает во время обострения боли, делают своё дело. По крайней мере с утра Антон выглядел бодрым, чувствовал себя хорошо. Конечно, за день это могло измениться, но Арс упрашивает, сам не знает кого, чтобы у Шаста сегодня, да и вообще, ничего не болело. Вдруг встаёт вопрос о физической… Да перед кем Арсений ёрничает в мыслях, о сексуальной близости с Шастом. В том, что Антону такое, мягко говоря, не чуждо, говорят определённые шутки и рассказы из прошлого. То есть на уровне желания — желание есть. Вопрос ещё, конечно, было ли у Антона сексуальное желание к мужчине. А вот было или не было к мужчине, хрен знает, а к Арсению такое явно есть, если вспомнить постоянное притяжение рук (и не только) Шаста к телу Арса. Магнитит. Хочется. Вспоминаются прикосновения к плечам и шее, когда Арсений рисовал на кухне Антона репейник. Всё-таки прикосновения, может, и были не совсем осознанными, но были кричащими. Вывод очевидный, напрашивается сам собой. Антон его хочет, и Арсению от осознания этого не стоило бы краснеть как скромная барышня. Вопрос желания отпадает, а вот вопрос, так сказать, осуществления остаётся. В кровати с Антоном… Насколько вообще нужно контролировать каждое своё действие? Касание? Силу прикосновений? Если Арсений заденет чувствительные точки фибромиалгии, он наверняка сделает Антону дико больно. Этого Арс хочет в последнюю очередь. А как работают эти точки? Их называют болезненными и чувствительными, Антон говорил, что больно только при сильном давлении на них, от простого касания не рассыпется. А могут ли быть эти точки одновременно с этим и в какой-то степени эрогенными? Если воздействовать на них не с силой, а очень-очень аккуратно? — Даже спросить боюсь, о чём ты думаешь с таким лицом, — неожиданно доносится над головой голос Шаста. Арсений буквально своими же слюнями давится от резкого удивлённого вздоха. Ну вот, получается, он не только на цветы как маньяк-насильник смотрит, но и на Антона теперь. Хотя Шаст во многом напоминает цветок. Крапива или роза, подорожник или тысячелистник — Арсений до сих пор не может сказать со стопроцентной уверенностью. — Ты в порядке? — обеспокоенно спрашивает Шаст, садясь рядом на скамейке, пока Арс пытается откашляться. — Подавился? Постучать? — Не надо, — сипит Арсений, прочищая горло. — Как работа? — Всё отлично, — показывает большой палец, расплываясь в улыбке, Антон. — Правда меня из-за погоды ебашить болью начало, пришлось звонить Позу, чтобы приехал со своими уколами, — Шаст показывает внутреннюю часть локтя, где уже два укола в синяках. — Сейчас нормально себя чувствуешь? — взволнованно спрашивает Арсений, поднимая взгляд к лицу. Антон на это беспокойство о нём улыбается довольной кошачьей улыбкой, кивает, говоря, что Арс может не волноваться. Сейчас уже боль прошла. Гремит совсем близко гроза, первые крупные капли дождя падают с неба. — Опа, — тянет Шаст, поднимая глаза к небу. — А ну-ка в дом, — командует он всем котам, приоткрывая дверь дома, коты забегают, взволнованные и напуганные громом. — Мы с тобой пять минут посидим, пока я покурю? — спрашивает с надеждой у Арсения. — Конечно, — кивает с улыбкой Арс, нервно сжимая в руках отвёрнутый от Антона рисунок омелы. Благодаря за понимание, Шаст быстро закуривает, усаживается обратно на скамейку рядом с Арсом, разглядывая тёмное небо, сквозь которое на горизонте прорываются острые оранжевые лучи. — Должна быть радуга, — с улыбкой говорит Антон. Арсений давит в горле слова о том, что это было бы весьма символично. И желательно пусть радуга появится в тот момент, когда он сможет наконец Антона поцеловать. Такой вот ироничный знак от природы. — Ты как сам сегодня? — Хорошо, — кивает Арсений. О том, что прочитал книгу, пока молчит упрямым партизаном, прячет иллюстрацию от Антона и дождя. Хочется рассказать Антону о сне, который был в послеобеденное время, хочется поделиться этой маленькой сказкой, но такие откровенности Арс позволяет своему языку только в момент опьянения. А сейчас даже как-то неуместно как будто, к чему он начнёт этот сон рассказывать? С другой стороны, вспоминая о снах, Арсений может вернуть их во вчерашний вечер. Когда магнитное напряжение между ними чуть ли током электрическим трещало в воздухе. Когда Арсений пытался Шаста поцеловать, но тот, очевидно, воспитанный в этом моменте женщинами, очень тактично увернулся, не дав всему произойти по одной лишь причине алкоголя у Арса в крови. Ливень вдаривает с безумной силой, и пусть Антон докурил только до половины сигареты, он её тут же тушит о землю, запихивает сигарету в пачку, а Арсения — в дом. Говорит, не выпустит никуда, пока дождь не закончится. В глубине души Арс хочет, чтобы дождь лил вечно. Крупные капли гремят о крышу и подоконники с внешней стороны, вьются под ногами коты в сенях. После наркотического срыва Ушка Антон их в дом не пускает. Впрочем, в сенях коты быть привыкли, а некоторые вскарабкиваются по лестнице на открытый чердак. Лапка грациозно, пусть и прихрамывая, уходит в кладовку, Хвост, конечно же, за ней. Антон заваривает уже привычно чай с собранными на лугу у леса травами, рассказывает Арсению о сегодняшней работе, зовёт к себе в комнату, хочет показать нарисованные сегодня иллюстрации. Только, говорит, котов проверит, а Арсений пусть идёт в зал уже. Арсений и идёт, ставит кружку с чаем на круглый стол, откладывает в сторону свою иллюстрацию, разглядывая цветы, которые рисовал сегодня Антон. Отодвигает, тяжело вздыхая, рисунок осквернённых белых роз. Замирает. За этим лежит иллюстрация, которую, как кажется Арсу, он не готов видеть. Ветка, расходящаяся в две стороны, а на её концах пышные зелёные почки, одну из которых разрывает чёрная уродливая лапа с острыми когтями. Сюжет, мотив понятен. Но Арсений точно не готов увидеть свою историю в рисунках Антона. Не готов увидеть её вот так. Он слышит шаги вернувшегося с сеней Антона, как он подходит к нему сзади и замирает, прерывисто вздыхая. И ничего, и тишина. Только раскаты грома над головой и бьющий в крышу крупными каплями ливень. — Прости… Так тихо и подавленно, что ещё хуже становится. Так виновато, будто бы всё, что в людях есть плохое, всё, что в мире происходит, это его вина. Антон слишком много взвалил на свои плечи, слишком большой груз приковал к сердцу. — Тебе не нужно извиняться. Арсений старается звучать твёрдо, старается смотреть прямо. Старается. — Это всё, Шаст, это не твоя вина, перестань, пожалуйста, бесконечно извиняться за то, чего в тебе самом нет, — умоляет едва слышным шёпотом, хоть и уверенно. Все силы уходят в интонации, в смыслы, на громкость сил не остаётся. — Я ничего не делаю, — доносится чужой голос. Тихо и разбито. Арсений видит, как Антон сжимается будто бы в страхе ответа. Становится ясно, что он боится услышать от Арса какие-то конкретные слова. Они одних мыслей, взглядов, они чувствуют и видят одинаково. Так что же боится в ответ на эти слова услышать Антон? Что боится на подобное услышать Арсений? «Мы не можем ничего с этим сделать». Вот какие слова всегда пугают и давят Арсения. Такие слова в состоянии оголённого провода заставляют взорваться, искрить разрушающим током, доказывая, что это не так. Такие слова в угнетённом состоянии душат окончательно, в иссушённом — забирают каплю желанной воды. И Арсений говорит Шасту то, что сам бы хотел услышать в ответ хоть от кого-то. — Это не так, ты делаешь, — шепчет он, ловя чужие ладони. — Скольких людей ты радуешь своими иллюстрациями? Скольких заставляешь задуматься, используя для простой картинки определённые цвета и формы? Скольким помогаешь оправиться? Вдохнуть воздуха? Это разве бездействие? — Этого недостаточно, — резко зажмуриваясь, качает головой, сильнее сгорбливаясь. — Этого слишком много для тебя одного, Антон. Шаст сам делает шаг вперёд, повисает обессиленно на его плечах, утыкается лбом в шею. Арсению остаётся только гладить по спине и успокаивать словами о том, что Шаст делает более чем достаточно, он большой молодец, но он тянет на себе слишком много. И кажется, что в этот момент Арсений держит в руках не только ослабшего Антона, но и весь груз его вины, переживаний, которые у них одни на двоих. Они не те люди, которые могут изменить что-то напрямую, но стараются делать что-то, что сделает мир хоть немного лучше. Рисунки Антона кому-то откроют глаза, кого-то успокоят, кого-то осудят. Исследования Арсения вносят свой вклад в развитие медицины, фармакологии. Они стараются помогать так, как могут, исходя из своего положения в обществе. Помогают. Людям, которых даже не знают в лицо. Своим близким. Друг другу. Пора бы начать помогать и себе, иначе это необратимо кончится тем, чего люди так боятся. Смертью. Потому что Антон не выдержит в один день тяжесть душевной боли, превращающейся с его болезнью в адскую физическую. Потому что Арсений в один момент, закопавшись в работе, не почувствует свой предел и никакой тысячелистник-Серёжа уже не поможет. — Давай отдохнём, — просит шёпотом у вцепившегося пальцами в его спину Антона. — Просто отдохнём, Шаст… Пожалуйста, — добавляет тихо, пока руки Шаста медленно от него отстраняются. Стоит посмотреть в глаза — уставшие и цепкие — слова сами слетают с губ. — Я не хочу тебя потерять. Антон прижимается в одно движение к его лбу, ластится к прикосновениям к щекам, чуть ворочая лицо. В этой тишине и чужом немного сбитом дыхании Арсению слышится ответ. «Я тоже не хочу потерять. Ни тебя, ни себя». — Ты покажешь, что сегодня нарисовал для книги, мы допьём чай, а потом будем рисовать, да? Шаст кивает, задевая кончиком носа, щекочет белыми на концах прядями лицо. Арсений мягко, в облегчении улыбается, зарываясь на короткий миг пальцами в русые волосы у висков, треплет одним движением и тут же отходит. Они отдыхают. Им это нужно.***
— Почему ты мне сразу не сказал??? — громко и возмущённо спрашивает Антон, будто бы Арсений скрывал всё это время, что он принц Великобритании, а не то, что его любимый сериал — «Друзья». — Мы всё это время могли вместе пересматривать! — взмахивает руками Шаст. — У меня все десять сезонов на дисках есть! Арсений давит все комментарии о том, что диски это, конечно, весьма современно, хорошо, что не на кассетах. Но в целом есть в этом некий отдельный шарм. — Так а что нам мешает посмотреть сейчас? — с улыбкой спрашивает Арсений, рассматривая Антона. Если бы кто-то видел сейчас Арсения со стороны, кто-то, кто его знает так хорошо, как Серёжа, непременно бы сказал, что в своей жизни Арс ни на кого не смотрел так. Тепло, мягко, нежно, любяще. Антон видит, но не замечает, потому что смотрит так же. А оттого этот взгляд, один на двоих, остаётся чем-то нормальным. — Арсений, — тянет Шаст таким осуждающе бабушкинским голосом, что Арс в момент чувствует себя в чём-то сильно провинившимся. Он разбил вазу? — Ты, что, не знаешь, что в деревне во время грозы нельзя включать телек? — Вылетело из головы, — усмехается Арс, прикрывая глаза. — Спасибо, что напомнил. А ноутбук типа не считается? — кивает в сторону горящего экрана Арсений. — Вот же блять, — тут же хватается Антон, принимаясь закрывать все окна и выключать ноут, захлопывает быстро крышку, будто бы ноутбук вот-вот взорвётся. — Ничего не было, ты ничего не видел, не докажешь. — Да я ж тебя прикрывать в громовом суде буду, дурень, — смеётся Арсений. — Буду на стороне обвиняемого. — А кто обвиняет? — Никто, — качает головой Арс, думая о том, что без обвинителей Шаст на себя все грехи мира навешивает грузом. — Ты когда успел насобирать лютик? — Это курослеп, — хмурится Антон, глядя на стоящий в стакане букетик жёлтых цветов. — Это и есть лютик, курослеп — народное название, — улыбается шире Арсений, чувствуя дежавю. — А, блин… Что я вечно на эти грабли наступаю, — смеётся неловко Антон. — Это мне Поз привёз, сказал, Савина просила передать. Чтобы ничего не болело, — улыбается мягко Шаст, разглядывая с тёплой нежностью стоящий в стакане букетик. — Он, правда, ядовитый, а не лекарственный, но мы Савине этого не скажем, так ведь, Арс? — Скажем в целях её же безопасности, — настаивает Арсений. — Чтобы руки после таких цветов хорошо вымывала. Слышится прерывистый глубокий вдох. Зелёные глаза перетекают от лютиков к лицу Арсения, совершенно не меняясь в своих чувствах и эмоциях. У Арсения стучит в такт каплям дождя сердце. Быстро и громко, хлёстко. К Антону руки сами тянутся, хочется переплести с ним пальцы, как это вышло на мгновение случайно, когда держали Шасту на лбу холод. Арсений, когда складывает собственные руки в замок, чувствует неудобство, переплетать пальцы собственных рук как-то тесно, что ли. Суставы с фалангами одной руки давят неприятно на пальцы другой. А с Антоном рука легла идеально, удобно, будто бы влитая, будто два кусочка пазла, идеально подходящие друг другу. Арсений не знает, какие они цветы, какие растения. Подорожник или крапива — Шаст, лечит он больше или жжётся, когда его касаешься неосторожно. Крапиве пришлось вырастить свои маленькие, незаметные глазу колючки, покрытые ядом. Чтобы не быть сорванной, съеденной, сломленной. И пусть глазам эти колючки почти не видны, но они есть, чувствуются, опаляя жгучим жаром кожу, когда растению пытаются навредить. Арсений уже не уверен, точно ли он подсолнечник. Может, ближе к правде то, что он роза с вырванными, обрезанными шипами. Поломанная, подрезанная чужими злыми руками. И из ран на стебле, из места, откуда вырвали шипы, уже давно не течёт сок. Раны огрубели, зарубцевели, оставшись шрамами на стебле. Наверное правда в том, что крапива и подорожник, роза и подсолнечник — это их смешанная правда. Два их зеркала. То, кем они хотят быть, хотят себя видеть, и те, кто они есть на самом деле. Антон бы хотел быть подорожником, хотел бы только лечить и помогать, но на самом деле — крапива, да, тоже лекарственная, но к ней ещё подберись, постарайся коснуться, не обжёгшись. Арсений хотел бы быть подсолнечником, следующим за светом, оставаясь верным и не боящимся обжечь лепестки, но на самом деле он — раненная роза с обрезанными шипами. Сам не замечает, как за этими мыслями вынимает из стопки с чистой бумагой два листа и начинает рисовать. Думая об этом, давая руке свободно излагать эти образы на бумаге, оставляя вместе с чернилами чувства. Наверное так это и должно работать, наверное так и работает у Антона в его изотерапии. Арсений смотрит на два листа бумаги перед собой, два рисунка. На одном — огрубевшая, поломанная роза в шрамах, боящаяся склониться к цветущей крапиве. На втором — льнущие близко друг к другу широко раскрытый подсолнух и крепкий подорожник. Кладёт ручку на стол со слышным стуком. Нужно ли сейчас что-то сказать Антону, который точно смотрит на эти рисунки? Или он всё понимает? Надо ли как-то объясняться, или Шаст сам прочитает эти символы на чертёжной плотной бумаге? Арсений переводит взгляд к стоящему над ним у стола Антону, поднимается сам, чтобы взглянуть на рисунки чуть издалека. Не сказать, что что-то сильно меняется, но так поле зрения захватывает сразу два рисунка. Арс смотрит на Антона. Тот бегает глазами от одного рисунка к другому, двигает немо губами, чуть хмурясь. Читает. Арсений чувствует, как к его ладони примагничиваются чужие пальцы, сжимают несильно у костяшек, пока глаза продолжают анализировать каждую линию, каждую деталь, которой Арсений наградил нарисованные цветки. Теперь и на своей иллюстрации видятся образы, а не сухая передача действительности, теперь и его цветы превратились в персонажей легенд и сказок. Теперь и его цветы — актёры ботанического спектакля. Со своими репликами, чувствами, сценическими образами и вложенными сюжетами. — Я хочу вот так, — шепчет Антон, стуча пальцем по столу рядом с рисунком подсолнечника и подорожника. И переводит взгляд к улыбающемуся Арсению. — Ты понял, — шёпотом говорит Арс, прикрывая глаза в момент, когда пальцы двух рук переплетаются плавно с чужими. В груди растекается жар, а на глаза отчего-то лезут жгучие слёзы. От того, что поняли, от того, что все эти чувства взаимны. От чего эти слёзы наворачиваются? — Если хочешь так, давай постараемся, хорошо? — почти одними губами просит, прижимаясь лбом к чужому, прикрывая глаза. — Постараемся, — обещает Антон, потираясь кончиком носа о переносицу Арсения. — Ты прочитал книгу, да? Нашёл ключ… — Нашёл, — улыбка дрожащая, Арсений не уверен, слышит он своё безумное сердце или раскаты грома. — У меня есть ответ. Рука Арсения тянется слепо к столу, находит оставленный перевёрнутый рисунок, всовывает его в руки Антона, чуть отстраняясь. Едва Антон смотрит на иллюстрацию, с его губ срывается прерывистый звучный вздох, от которого у Арсения скручивает в момент всё в груди и животе, тянет его куда-то наверх. Как тянутся острыми крышами высокие своды готических храмов к небу, так тянет сейчас вверх Арсения к чужим губам. Но он ждёт, замирает готической вытянутой вверх постройкой, ожидая ответ. Омела: «Я хочу тебя поцеловать». — Можно? — тихо, с рвущей сердце надеждой шепчет Арсений. Чужие руки в кольцах цепляются крепко, но по-настоящему любяще, мягко за щёку и шею, притягивают к себе. Антон его целует. Врезается жадно в его губы снова и снова своими губами, пытаясь насытиться тем, чего так долго хотелось и не хватало. У Арсения окончательно скручиваются в одну маленькую точку все его внутренности, тянутся вверх к Антону. На носочках, чтобы не надо было большому человеку сгибаться и напрягать свои хрупкие плечи. Пальцы зарываются наконец в густые вьющиеся волосы, царапают мягко кожу на затылке, притягивая ближе к себе. Антон вжимается грудью, его руки соскальзывают с щёк к талии, обвивают её, вжимая всем телом в своё. У Арсения кровь стучит в голове громче капель, падающих на крышу, сердце громче раскатов грома. Обхватывает снова и снова губами чужие покусанные, ласкает в попытке унять внутреннюю боль, залечить эти ранки от вечно поднятых нервов. Чужой язык, коснувшийся кончиком распухших губ, вырывает из Арсения звучный вздох, опустошает в одно движение голову от всех мыслей. Остаются только чувства. Арсений хватается за чужие руки на своей талии, пытается удержать равновесие. Оглаживает в ответ чужие губы своим языком, с губ этих смешок срывается тихий: щекотно. И Арсений делает так снова и снова, лишь бы чувствовать улыбку на чужих губах своими. Антон ловит язык своими губами, проходится по нему рядом зубов, захватывая в свой рот, переплетая с языком своим. И пошутить бы, что не только котов пьянит валериана, сушащаяся на столе, но, очевидно, и кошачьего короля, но Арсению сейчас ни слова не дают сказать. Целуют самозабвенно. — Все мысли только о тебе, — говорит с одышкой Антон, едва от губ отстраняется, цитирует реплику белой астры. — Скажи, что любишь меня. И Арсений говорит, прижимаясь плотно своей щекой к горящей скуле Антона, шепчет прямо на ухо, потому что такие громкие слова надо говорить так, чтобы только один человек услышал. — Мне с тем, кого я не люблю, целоваться не хочется. Антон рядом с ним дрожит от смеха, сжимает крепче в своих объятиях за талию, вжимает в себя. Поцелуй в шею смешивается с раскатом уходящей грозы. Но Арсений не вздрагивает. Ни от того, ни от другого. Дождь на улице затихает. — Да. Мне тоже, — с ощутимой улыбкой шепчет Шаст. — Пошли смотреть радугу. Арсений оставляет долгий поцелуй на щеке, переплетает с Антоном пальцы. Идут смотреть на яркую после грозы радугу, раскинувшуюся над лесом.
