У судьбы на нас другие планы / УСННДП

(курсив — Загадочник, обычный текст — Эд)

Квартира Гертруды Капелпут. Нулевая точка координат — Освальд Кобблпот.

      — Милый, ужин уже готов!        До боли знакомый, родной голос выводит Пингвина из сладкой дрёмы. Он что спал на диване? Он не делал так с… Далёкого детства, пожалуй. Стоп, что?!       Он резко садится, приобретая вертикальное положение, но его голова даже не кружится, что очень странно: лет с двадцати частые перепады давления были привычной проблемой. Он быстро оглядывает свои руки-ноги и… Увиденное не на шутку пугает его. Ему...десять?!       Находившийся в пучине собственных переживаний Кобблпот, не замечает красивую кудрявую женщину, которую сейчас назвать «женщиной» язык не повернётся, она, сняв кухонные рукавички, направилась к нему. Мисс Капелпут была молода и прекрасна, несмотря на наличие, уже в том возрасте, глубоких синяков под глазами и других следов не самой простой жизни иммигрантки. Она присела рядом и в мягком, привычном для того периода жесте приобняла его, тихо спросив:       — Тебе вновь снились те жуткие кровавые сны, моя крошка? Мне очень жаль… Но сейчас ты в безопасности, всё хорошо, мамочка рядом и ни за что не даст тебя в обиду, — с этими словами Гертруда прижимает сына к груди и начинает покачивать того в успокаивающем жесте.       Освальд не смог отказаться от столь желанных объятий. Казалось, будто с их последней встречи в изначальном мире прошла целая вечность, а недавняя возможность увидеть её на пару с Загадочником была слишком быстрой, торопливой и невесомой. Он скучал. По-настоящему скучал по ней. По ощущению тепла, дома и столь родного ему человека. Это вызывало слёзы, которые женщина почувствовала и стала активнее гладить его по голове, проговаривая всякие нежности.       — Ну, что ты, что ты, милый, всё хорошо. Никто тебя не осудит, никто до тебя не доберётся, я от любого монстра тебя защищу, моё любимое, прекрасное дитя…       Знала бы его матушка, что защищать его было не от кого. Если бы она только знала, что во всех кровавых снах, о которых он ей немногословно рассказывал, он был главным героем. Зачинщиком. Тем, кто кромсал своих ровесников, тем, чьи руки были по локоть в крови. В детстве подобные видения сильно пугали мальчишку Капелпут, раньше он боялся воплотить сон в реальность при виде ненавистных одноклассников. Сейчас же ему не было страшно. Он даже рад, что подобные «кошмары» подготовили его к жестокой и беспощадной готэмской жизни. Благодаря ним он знал, каким путём может достигнуть величия и исполнить обещание, данное матери.       Жаль, что исполнение обещания стоило ему её. Сейчас, после смерти, имея такую возможность, он прижался к ней крепче. Если бы только он мог изменить прошлое, убил бы Галавана до его прибытия в Готэм и вывез матушку из города навсегда. Желательно, в другую страну. Пусть он не будет иметь возможности видеться или даже связываться с ней — пережил бы, стерпел. Зато хотя бы знал, что она жива, здорова и в полном порядке вдали от столь тёмного и ужасно кровожадного города. Гертруда никогда не вписывалась в него, была слишком доброй, наивной и открытой. Ей тут не место.       — Солнышко, тебе нужно поесть, ты с утра ничего не ел, а школьную еду, я уж знаю, обычно ешь с очень переменным успехом. Что давали сегодня на обед? — слова женщины выбили его из мыслей, но он, будучи опытным лжецом, с лёгкостью нашёлся с ответом:       — Кисель и капусту со свиной котлетой…       — Ох, ну, вот, абсолютно всё, что ты не любишь! — с этими словами мисс Капельпут поднялась с дивана и прошла в их кухонную зону. — Скорее садись за стол, я приготовила твоё любимое блюдо…       — Гуляш…       — Именно, милый! — на самом деле, Гертруда готовила подобное достаточно редко: зачастую им не хватало денег на мясо и приходилось неделями обходиться без него. Повезло же ему оказаться именно в этом дне, хотя он и отдалённо не представляет, какой конкретно период перед ним сейчас.       У них не было привычки вешать куда-либо календари, одни часы, да и те очень маленькие, практически незаметные, лежали у входной двери на потрёпанной светло-зелёной тумбочке. Будто само время пугало его мать и часы имелись в доме лишь для того, чтобы знать, когда стоит отправляться на работу. Если бы можно было обходиться без них, в этой квартире их, определённо, не было бы.       Как и календарей, несмотря на то, что их время от времени дарили Гертруде на работе. Как правило, они представляли собой маленькие календарики на плотной бумаге, с какой-нибудь картиночкой, напечатанной самыми дешёвыми и тусклыми цветами из возможных, на обороте. Она постоянно отдавала их будущему Пингвину с условием, что он будет хранить их не на видном месте — в блокнотах или ящике стола. Мисс Капелпут говорила, что слежка за датами — худшее, чем можно заниматься в жизни, так как каждый новый день приближает их расставание и подобные мысли ей, как любящей и слегка гиперопекающей матери, были весьма болезненны и неприятны.       Нужно заглянуть в его личный дневник, чтобы узнать точно какой сейчас год, сезон и день, а можно… Освальд выбрал вариант проще и спросил об этом напрямую, сев за привычное место за старым столом:       — Сколько мне лет?       Кому-то данный вопрос может показаться странным из уст ребёнка. Обычно дети всегда знают сколько им лет, вплоть до месяцев, а порою и дней. Но для Гертруды подобное было почти рутиной. Её сын часто спрашивал об этом, чтобы убедиться: она всё ещё помнит, когда у него день рождение, ведь однажды матушка, не уследив за датами, пропустила его. Юный Освальд тогда был ужасно расстроен, много капризничал и кричал, но столкнувшись с крайне уставшим, растерянным и заплаканным лицом матери, он успокоился и пообещал впредь напоминать ей об этом.       Что было уже не нужно, потому как Гертруда больше никогда не забывала этот день, каждый декабрь следя за датами предельно тщательно, поэтому данный вопрос был скорее их маленькой традицией.       Вот и сейчас, ставя перед ним тарелку с вкусно пахнущим и таким же чудесным на вкус гуляшом, матушка улыбнулась и ответила:       — Двенадцать лет и почти пять месяцев.       Значит сейчас примерно начало мая, весна. Кобблпот улыбнулся ей в ответ, после с немного озадаченным лицом спросил:       — А ты есть не будешь? — женщина как-то замялась, перебирая пальцами подол платья и фартук на нём. — Я уже поела на работе, милый, гуляш весь твой, его хватит ещё на пару дней…       Точно. Это была типичная её отговорка, когда дела шли совсем плохо. На работе она часто питалась одним хлебом, который оставляли постояльцы небольшой столовой, в которую её приняли с изрядным нежеланием. Мисс Капелпут часто немного подворовывала, таская еду домой, и забирала продукты, чей срок годности почти подходил к концу, но даже этого едва хватало им на двоих, а зарплата у неё была копеечной, и почти вся уходила на аренду потрёпанной квартиры. Он уже подзабыл, насколько бедным было его детство.       — Мам, я очень прошу сегодня сделать исключение и поесть со мной…       — Но, Освальд, я ведь правда не голодна…       — Пожалуйста, мам. Можешь даже забрать половину моей порции       Гертруда стояла напротив него со слезами на глазах, думая о том, что у неё растёт прекрасный, чуткий и очень добрый сын. В чём-то она даже была права, но лишь отчасти.       — Если ты так настаиваешь, я положу себе немного.       После этих слов юный Пингвин слабо улыбается и на лице мисс Капелпут появляется ответная улыбка. Она гладит его по голове, прежде чем отправиться к плите и взять небольшую порцию и себе.       Только когда она возвращается за стол, Освальд решается приступить к позднему ужину.       — Приятного аппетита.       — И тебе, мой юный джентльмен, но в следующий раз, пожалуйста, не дожидайся меня и начинай есть, пока еда не остыла, — будущий король Готэма тушуется под её тёплым, любящим и искренним взглядом, кратко кивает и приступает к трапезе.       Гуляш оказался просто потрясающим, ему не хватило бы и всех слов мира на всех существующих языках, чтобы описать его должным образом. Талант его матери делать из чего угодно что-то крайне вкусное всегда поражал его. Но сконцентрироваться полностью на еде не получалось, он скользил взглядом по уставшему, грустному лицу женщины и не понимал, была ли та хоть когда-то счастлива с ним? Казалось, что он лишь добавлял ей проблем, делая выживание иммигрантки ещё более трудной задачей. И тем не менее она на протяжении всей жизни очень любила его, оберегала и заботилась.       Привязанности и чувства всегда казались Кобблпоту противоречивыми. Если ты любишь, то всегда несчастен, тебе всегда сложно, но ты всё равно продолжаешь это испытывать. Когда он вырос и почувствовал подобное к кому-то кроме матери, он лишь убедился в этом. Любовь и боль всегда идут в тандеме. Это чувство неизменно требует жертв и страданий со стороны ощущающих его людей.       Видимо, тяжёлые и слишком взрослые, философские мысли наделили его лицо какими-то не типичными для того периода чертами, что Гертруда сразу заметила, прерывая их поток своим мелодичным голосом:       — Милый, у тебя всё хорошо? Ты выглядишь обеспокоенным и каким-то слишком серьёзным для ребёнка твоих лет. Я, конечно, знала, что ты у меня развит не по годам, но мне горестно видеть столь мрачное выражение лица на тебе.       После этих слов мисс Капелпут взяла его за левую ладонь. Сейчас его кисть была значительно меньше её, что ощущалось до странного непривычно. Удивительно, как хорошо знала его эта женщина, даже сейчас, лишь раз взглянув на него, она уловила его странность:       — У тебя что-то случилось в школе? — обеспокоенность не уходила из её тона. — Не смотри на меня так, я пойму, если ты не захочешь отвечать, но… Помни, пожалуйста, что все проблемы временны и решаемы. Что бы ни случилось, всё будет хорошо. Даже за самой тёмной и непроглядной тучей светит ослепительно яркое, тёплое солнце. Поэтому какие бы мысли тебя не мучали, знай, что они не вечны. Ничто в этом мире не вечно…       Не смотря на достаточно мрачный подтекст, посыл её слов тронул душу Освальда. Матушка часто говорила подобное своему меланхоличному сыну, настроенному слишком пессимистично на всё вокруг. И ей ведь удалось перестроить его. После подросткового периода и до самого заточения в Блэкгейт он был отъявленным оптимистом, что ни раз подмечал в нём Загадочник, не сказать, что он был особо рад данной его черте, скорее… Озадачен подобным.       Да, в дальнейшем, именно те слова и мысли всегда помогали ему идти вперёд. Неизменно подниматься, из раза в раз начинать всё сначала, потому что где-то внутри ещё теплилась та не гасимая детская вера в достижимость лучшего.       Но вот он здесь. Работает на существ, о чьей природе не имеет ни малейшего понятия и он… Пожалуй, он мёртв, и судьба даже сейчас не даёт насладиться покоем. Многочисленные перезапуски одной и той же сцены, бесконечный круговорот его персонального ада, расщепление Нигмы, сближение с ними двумя перед новым отдалением после произошедшего в полицейском участке, чувство тупой боли от непонятной утраты Эда…       Чёрт, а где сейчас Рид?! Их отец, он ведь бил их… Разницы между ними примерно года три, значит ему сейчас 9?! И это то самое наиболее безопасное для них время по мнению жнецов?! Серьёзно? Что может противопоставить маленький ребёнок деспотичному родителю?! Как они смогут защитить себя, не имея ни власти, ни финансов, ни людей, ни даже собственных взрослых тел…? Они и раньше не были особо сильно физически, но СЕЙЧАС их может убить буквально любой мимопроходящий пьяный бомж, а Нэштону и искать не нужно, в наличии конченный отец.       Освальд быстро оглянулся на окно, убедившись в том, что за ним было уже слишком темно. Матушка всегда очень поздно возвращалась домой. Пахала целыми днями, часто работая сверхурочно, и зарабатывала копейки… Узнав своего отца лично, он никогда не винил его в том, что тот не сумел пойти против собственных родителей, но сейчас, вновь находясь в этом времени, толика обиды всё-таки проскальзывает. Им было так тяжело с матушкой из-за его решения не бороться за свою любовь, трусливо отступив.       Видимо, его тяжёлые мысли, дёрганные жесты вновь смутили мисс Капелпут и потому она поднялась из-за стола и, подойдя поближе, стала гладить его по голове. Он вскидывает на неё обеспокоенные, кажущиеся слишком взрослыми глаза. Она не первый раз замечает за сыном нечто подобное и не может не винить себя в этом. Она не смогла обеспечить ему счастливого детства, и они едва справляются сейчас, а он… Он всё равно бесспорно любит её, тянется к ней…       — Мам, ты уже поела? — слова Кобблпота возвращают женщину в реальность, и она мягко, но слегка нервно улыбается. Ей всегда кажется, что она старается недостаточно.       — Конечно, солнце, ты настолько глубоко ушёл в свои мысли, что даже не заметил этого… Доедай скорее, еда уже давно остыла, а мне нужно помыть посуду прежде чем…       — Я сам всё помою как доем, давай ты отправишься спать. Уже поздно, а ты выглядишь очень уставшей. — глаза Гертруды заслезились вновь, она наклонилась, поцеловала его в макушку и мягко кивнула, проговорив.       — Ты самый хороший мальчик на свете, Освальд, спасибо тебе за помощь.       — Тебе спасибо за еду, мам. Это очень вкусно, впрочем, как и всегда… Приятных снов.       — Спасибо, милый, и тебе доброй ночи. — с этими словами мисс Капелпут неторопливым шагом направилась в свою комнату.       Пингвин быстро закончил трапезу, и приступил к мытью посуды. Не сказать, что он особо любил это занятие, но не помочь матери сейчас казалось ему самым страшным преступлением в его жизни.       Намыливая очередную тарелку, он задумался о Нэштоне. В последнее десятилетие до его смерти и после его мысли слишком часто возвращались к этим двоим. До того, как попасть в тюрьму, он очень старательно гнал от себя любые воспоминания, связанные с ними, что получалось у него не особо удачно, но после попадания за решётку он с ними смирился.       Слишком большое значение для него имел этот человек, эти две личности в одном теле. Они неторопливо, аккуратно проникали к нему под кожу и прочно вцепившись в сердце, проткнули его насквозь. После времён мэрии не думать о них было слишком странно, но всё ещё возможно. Но не во времена десятилетнего заключения, когда всё что тебе остаётся это картинки прошлого, возникающие сразу, как только тебе стоит прикрыть глаза.       Потому что у тебя нет ни дел, ни планов, ни целей, ни друзей… У тебя не остаётся ничего кроме старых, затёртых до дыр воспоминаний, которые ты каждый раз вынимаешь из застенок разума, стараясь обращаться с ними как можно более осторожно, как можно бережнее, чтобы они не дай Бог не развалились в твоих руках, превратившись в пыль.       Это почти произошло. За десять лет лицо Эдварда Нигмы, Загадочника почти стёрлось из его памяти, было так больно видеть смазанные черты и отблеск безликих очков. Оставалось лишь глубокое чувство тоски и бесконечной утраты близкого и крайне дорогого для него человека. Если бы его срок был хоть немного дольше, ещё бы пара месяцев и он бы… Не справился. Но недобитую птицу решили сломать посмертно.       Комично.       Нелепо.       Уродливо.       Почти настолько же уродливо, как и он сам.       Так странно было получить их взаимность на смертном одре и начать отношения с ними только после совместной гибели. Это было очень в их стиле. Сначала дать ему ложную надежду, заменить собой ключевую фигуру в его сердце — фигуру матери, после влюбиться в первую девушку, потом во вторую, попутно всеми силами демонстрируя своё «безразличное» отношение к нему, но всегда возвращаться обратно.       И только спустя десяток лет заключения и полностью разбитые надежды Освальда на то чтобы стать для них кем-то большим чем «просто друг», он им внезапно становится. И как с подобным развитием отношений вообще жить?! И какой в них смысл, если они мертвы и сейчас занимаются беганием на побегушках у двух существ, у которых только недавно имена появились, что было крайне внезапно. Интересно, с чего вдруг? И почему именно женские имена? Почему-то ему казалось, что жнецы должны быть… Бесполыми, пожалуй. Риколь и Вевея вроде… Стоит запомнить, в будущем это может пригодиться.       Интересно, как там Морган? Он очень явно беспокоился о нём, ранее они договаривались встречаться у полицейского участка после перезапусков, но, судя по темноте за окном, можно было сделать вывод о том, что сейчас было около 9-10 часов вечера. Их с матерью район не самый благополучный в городе, Ридлер вообще из Нэрроуз, идти сейчас к не самому близкому отделению, будучи в теле двенадцатилетнего щуплого мальчишки просто глупо…       БОЖЕ, ЗАГАДОЧНИКУ ВООБЩЕ ДЕВЯТЬ! Чем думали эти странные существа, запихивая их сюда, это ведь безумие! Что они могут?! Как там Нэштон? Пиздец… Он вновь резко повернулся к окну, услышав за ним какой-то грохот и локтем задел старую, только что вымытую кружку.       Пульс набатом стучал в голове. После перезапусков он стал слишком нервным. Мальчик будто в замедленной съёмке наблюдал за паданием любимой маминой чашки, надеясь, что, хотя бы её звон не разбудит Гертруду и та сможет спокойно выспаться. Звук при ударе об пол оказался не слишком громким, от когда-то весьма красивой посуды остались лишь осколки. Чистые осколки. И зачем он тогда вообще её мыл, если ей суждено было разбиться. СТОП!       Освальд быстро присаживается рядом с остатками изломанной вещи, её вид казался ему отвратительнее выпотрошенных тел. Его подташнивало. Он помнил, как примерно в этом возрасте уже разбивал эту чашку. Из глаз прыснули слёзы, но почему? Это ведь просто… Просто… Он не мог описать свою реакцию даже самому себе, думать об этом почему-то было очень больно.       Юный Пингвин дрожащими пальцами начинает собирать осколки как кусочки пазла, который уже никогда не будет собран. Попытка починить сломанное всегда будет лишь иллюзией возврата к истокам, трещины всегда будут видны, вечно будут карябать пальцы, навевая плохие воспоминания. От разбитых вещей лучше просто избавляться, но… Что делать со сломленными, раздавленными жизнью людьми?       Хорошо, что матушка не проснулась, видимо слишком сильно устала на работе. Завтра поздним вечером, когда она вернётся с работы, он всё обязательно ей расскажет. Убрав всё что осталось от кружки, в голове Освальда стало пусто. Он замер посреди их старой квартиры, вдыхая такой родной и привычный запах… Дома всегда пахло так. Казалось даже после смерти матушки пространство, покрытое огромными слоями пыли ещё долгие годы, сохраняло бы свой неповторимый флёр. Но это было лишь предположением его чрезмерно сентиментальной натуры…       После её смерти он никогда не возвращался в квартиру. Ему было стыдно. Стыдно за то, что подвёл её, что не смог уберечь и защитить то единственное, что заставляло его к чему-то стремиться в жизни. Он даже не знал пережила ли эта квартира множественные подрывы Готэма и оккупацию острова, он обходил когда-то родные кварталы стороной, очень старательно избегая любое их упоминание в прессе или на экране пузатых телевизоров, которые под конец его жизни стали намного тоньше. Будто само упоминание этого места выбьет его из столь хрупкого, шаткого состояния условной нормы. Это не так. Он бы не сломался вновь, ступив в окружение когда-то родных, нагромождённых картинами и фотографиями стен, просто… Он этого не хотел. Без матери это всё становилось ненужным, болезненным воспоминанием. Даже сейчас обшарпанный, потрескавшийся от времени потолок давил на него, дышать становилось тяжело и к глазам вновь подступали слёзы.       Он снова отвлёкся на шум за окном. Почему-то сейчас, находясь в ещё более маленьком теле, опустив угол своего обзора ещё ниже привычного роста ему становилось страшно. Даже обычная темнота за окном начинала пугать, казалось, что если он подойдёт к окну, то уже навсегда пропадёт бесследно…       Какие же бредовые мысли. В последнее время бред стал чем-то типичным для него. После перезапусков его голову часто стали посещали безумные, абсурдные видения будущего, которое никогда не произойдёт, но… Это сковывало его, будто ограничивало. Не хотелось признавать, но казалось, что уже какое-то время, какое точно ему понять слишком сложно, его донимали галлюцинации. В основном слуховые, но иногда казалось, будто что-то шевелилось в углах, что-то видимое и осязаемое. Наблюдало за ним, поджидая нужного момента. Эти страхи казались чужеродными, далёкими и… Детскими. Но сейчас они были будто ещё реальнее, ближе, он словно чувствовал холодящее шею дыхание за спиной, чьё-то незримое присутствие.       Не имея больше сил оставаться в присутствии невидимого гостя Пингвин покидает гостиную, направляясь в свою небольшую, но личную комнату. Он захлопывает дверь, сетуя внутренне на то, что произвёл слишком много шума, быстро защёлкивает задвижку на хлипкой дощечке с облупившейся краской и включает настольную лампу. Тёплый слабый свет лампы разгоняет черноту вокруг и ему становится немного спокойнее. Он отодвигает стул, кажущийся слишком тяжёлым и садится за стол. Такое привычное и непривычное действие одновременно, Кобблпот учился за этим местом на протяжении очень долгих лет, но сейчас всё казалось будто в новинку. Слишком много времени прошло, буквально утекло сквозь пальцы.       Освальд открывает верхний ящик стола, убирает оттуда тетради, достаёт из пенала тонкую металлическую линейку и поддевает искусственное дно. А вот и он! Его личный дневник. Один из многих. В детстве и юности он постоянно записывал свои мысли и идеи расправ в хлипкие блокноты с ужасно тонкой серо-жёлтой бумагой, не имея возможности поделиться чем-то столь личным с кем-либо кроме бумаги. Все его чувства и переживания были в этих неприметных записных книжках. У этой проставлен номер 21, значит 20 до неё уже давно уничтожены. Сожжены если быть более точным.       Это был его маленький обряд, как только страницы блокнота заканчивались, как только последние мысли запечатлеются на чуть более плотной обложке, он их сжигает. Обычно он выбирал для этого уединённые, заброшенный участки в тридцати минутах от дома. Он очень тщательно уничтожал любые следы существования подобных рукописей, после сожжения он ждал пока угольки, оставшиеся от записей, полностью остынут, и тогда он их закапывал. Возвращался домой он по уши в земле, с грязью под ногтями, сразу же направляясь в ванную комнату.       Не смотря на потрёпанный вид, в такие моменты он был очень горд собой, чувствовал, что выполнил свой долг, не выместил свои переживания на матери, не доверился какому-то неразумному ровеснику. Он хоронил эти мысли в земле вместе со своими чувствами и хоть какими-то попытками на нормальную социализацию. В редкие разы, когда Гертруда заставала его после подобных ритуалов, та обеспокоенно щебетала мол «как же её прекрасный аккуратный сыночек мог так испачкаться, неужели его вновь задирали гадкие мальчишки с их улицы».       О нет, матушка, юный Пингвин не позволил бы настолько испачкать себя никому кроме себя самого. Если бы она только знала, что те дворовые дети уже очень давно обходили его стороной, после того как… Одним чудесным выходным днём все пятеро человек, участвовавших в его избиении днями ранее получили весьма однозначные послания от мрачного, болезненного на вид ребёнка в виде мёртвых животных под дверью. Главный зачинщик в тот день потерял любимую кошку, остальные получили лишь предупреждение в виде мёртвых птиц с маленькими, сложенными в несколько раз, посланиями на всё той же серо-жёлтой бумаге с короткими кличками. Записки могли находиться во внутренностях скворцов, торчать из клюва, быть привязанными к лапке или хвосту, но послание у всех этих птиц было одно, и оно было понятным даже младшим школьникам «здесь мог быть тот, кто тебе дорог».       Каждая отдельная картина отличалась от другой. У всех был персональный, личный сюжет. Он не был живодёром, ему было очень жаль животных, но на тот момент, замученный постоянными издевательствами Освальд не нашёл более действенного рычага давления чем любовь детей к своим братьям меньшим. Именно поэтому кошку, как и птиц он уродовал посмертно. Убивая их, он стремился причинить как можно меньше боли столь невинным существам, и он… Плакал. А после молился за упокой их безгрешных душ. Какие души могли быть у животных и были ли они вообще? В прошлом Кобблпот был весьма религиозным ребёнком, но едва ли это способствовало его «праведному» пути.       Пингвин хмыкнул, он с самого детства был параноиком и неплохим стратегом, не ограниченным рамками морали. Ни тогда, ни тем более сейчас. Либо он просто был достаточно умён чтобы не хранить столь жуткие записи дольше нужного. Среди судорожно исписанных страниц иногда мелькали не особо качественные зарисовки, явно насильственного характера — расчленённые тела одноклассников и учителей, подвешенные, выпотрошенные, на некоторых зарисовках на телах присутствовали нецензурные выражения будто вырезанные ножом… Да уж. Он всегда был слишком… Эмоциональным. Почти у каждого участника его зарисовок была персонально обставленная смертоносная сценка, к каждому он продумывал особый подход, но никогда не воплощал их в реальность. Слишком страшно, слишком рискованно.       Было раньше. Сейчас, листая записи, они лишь забавляли его. Раньше у него было получше с фантазией, задумки были интереснее, чем просто перерезать кому-то горло или вспороть на эмоциях живот.       Но улыбка сошла с его лица, когда он наткнулся на пометки о… Своих чувствах и переживаниях многолетней давности. Всё что было описано в них было настолько далеко от него, настолько давно и будто не важно, но… Почему-то столь, казалось бы, незначительные действия со стороны бывших ровесников задевали его слишком сильно. Всё-таки Пингвин чрезмерно гордая птица. Любое проявление неуважения, пренебрежения или отвращения в его сторону каралось в его мыслях страшными, ужасающими разум любого другого ребёнка картинами. Первое время подобные «фрагменты» психики и правда пугали юного Кобблпота, а после он как-то слишком быстро смирился с ними, но показывать своё уродство и ненормальность ещё больше он не хотел.       Он и так никогда не был особо красив. Как бы сильно он не старался придать своему виду лоска — постоянно выглядел нелепо и грядущая хромота это лишь подчеркнула. Это была одна из многочисленных причин, почему именно ему было столь сложно поверить в искренность чувств со сторону этих двоих. Но врать у них причин не было. Никаких. Абсолютно.       И то, что, казалось бы, должно было оказаться хорошей новостью для него — лишь ещё больше пугало. Ему хотелось отстраниться и одновременно притянуть их как можно ближе, но делая что-то одно из этих двух противоположных желаний, он явственно желал того что не имел. Парадокс. Замкнутый круг. Возможно, Нигма на пару с Загадочником приучили его к какому-то поломанному восприятию любви. А возможно, он всегда был таким, и подобная, настораживающая его тенденция не проявлялась лишь потому, что прежде не находилось подходящих объектов симпатии, не считая…       Лучше и не считать. Его мимолётная увлечённость Джимом Гордоном казалась чем-то инородным, с премерзким послевкусием на языке. Почему-то любое, хоть сколько-то близкое общение с кем-либо превращалось для Пингвина в одержимость.       Возможно, здесь сказывалась его природная жадность. До власти. До признания. До денег. До людей. И если с первыми пунктами всё складывалось, сравнительно, неплохо, то с последним — извечные проблемы, страшно угнетавшие лет до 15. Смирившись с тем, что никого ближе матери в его жизни не будет и даже пытаться не стоит, ему стало намного проще жить. Но после… Сначала появился полицейский, который не убил его вопреки хоть какому-то здравому смыслу, и вот опять. Прояви к Пингвину хоть каплю внимания, и он уже весь твой, уже готов сделать для тебя что угодно, поставить на кон всё, готов всю жизнь провести за решёткой, выгораживая едва знакомого человека, продолжавшего в ответ подводить, лишь бы тот обратил на убогого Озза своё внимание…       Да, в этом весь Освальд Кобблпот. Поставить всего себя ради вероятности стать для кого-то, кто, возможно, и случайно, всего на пару мгновений, посмотрел на него без отвращения, хотя бы другом — ДА. Безусловно, да. И это его ужасно злило. После Джима был Нигма, ставший его персональной зацикленностью, навязчивой мыслью, что постоянной головной болью копошилась под черепом. Господи, он опять думает о них… Пора заканчивать этот внутренний поток философских размышлений, стоит сконцентрироваться на том, где он сейчас и что ему предстоит сделать.       Пингвин достаёт маленький картонный календарик с перечёркнутыми днями, лежащий между обложкой личного дневника и листами, заполненными неаккуратными записями с кучей грамматических ошибок. Отлично, сегодня среда, ему, что, завтра в школу…? Бред, он не планирует тратить своё время на подобную ерунду. Встретится с Мором у полицейского участка утром, и тогда они разработают план по поводу того, как не умереть хотя бы в этот раз.       Юному исключительно телом Освальду страшно хотелось материализовать ручку и взглянуть на документ сейчас, однако это казалось чем-то совершенно неправильным. Смотреть его нужно с Нэштоном. Конечно, они не оговаривали ничего подобного, но перспектива иметь больше информации, чем у его партнёра, при уникальности онной на фоне только его возможности узнать, казалась нечестной по отношению к Риддлеру.       Поэтому, убрав календарь и потрёпанный личный дневник обратно в ящик с двойным дном, он выключил свет и направился в постель. Он не был в своей комнате страшно давно, но до сих пор без затруднений ориентировался в темноте. Кровать встретила его уютными, крепкими объятиями, заставив уснуть, едва голова коснулась подушки. Казалось, он слишком устал из-за всех произошедших событий и сильнейшего стресса, сковывавшего лёгкие, не позволявшего дышать свободно. Но не сейчас. Сейчас его дыхание замедлялось, становилось ровным, а лицо безмятежным. Наконец-то он просто спал.       Без мыслей.       Без переживаний.       Без Эдварда Нигмы в своей голове.

Квартира Гертруды Капелпут. Нулевая точка координат — Освальд Кобблпот.

      Пингвин проснулся, когда на улице только начинало светать, по ощущениям самое начало шестого. Потянувшись на кровати, было удивительно почувствовать себя настолько отдохнувшим. Он выспался, и он дома, хотя наличие рядом Мора, определенно, сделало бы происходящее ещё лучше, как минимум, лишив повода для беспокойства.       Вынырнув из плена тяжёлого одеяла и поёжевшись от холода едва разгоравшегося дня, Освальд направился в гостиную. Матери, очевидно, уже не было — убежала на работу с первыми лучами солнца. Ей приходилось вкалывать во много раз больше коллег, так как начальство, в лице одного конкретного мерзкого мужчины с ожирением, было к ней в крайней степени предвзято, постоянно выписывая штрафы и грозясь увольнением. Не уволят. Слишком выгодна низкооплачиваемая работа беглой иммигрантки.       Есть не хотелось и он сразу направился в ванную комнату. Замок на двери ностальгически заедал, а в староватом зеркале его встретило собственное отражение многолетней давности. Да уж, ну, и бардак… Россыпь веснушек, привычно крючковатый нос, глубокие тёмные мешки под глазами и торчащие во все стороны смоляные пряди. Не хотелось так появляться перед Загадочником, но будто у него был выбор.       После стандартного процесса умывания и чистки зубов он даже попытался что-то сделать со своими волосами, которые и вне укладки напоминали птичьи перья — настолько же мало поддавались любому внешнему воздействию, лежа исключительно так, как им самим вздумается — но, увы, без соответствующих фиксирующих средств в арсенале сие представлялось абсолютно невозможной задачей и у него едва ли хоть что-то получилось.       Быстро одевшись и закинув на плечо сумку, снова возвращается в ванную, раздумывая собрать небольшую аптечку, сугубо на всякий случай. Пока руки перебирали пузырьки с тем, что могло пригодиться, мысли ушли куда-то явно не туда: «Стоит ли взять сменную одежду Мору? Кто знает, насколько потрёпанной будет его… БОЖЕ!» — сочтя подобное заметным перебором, а возможный голод Нигмы гораздо более вероятным (и куда менее неловким для помощи), он устремился на кухню.       Упаковывая в пакет немного подсохшие булочки с маком, из той самой столовой, где работала матушка, взгляд задерживается на ножах. Неразборчивый приглушённый шёпот на фоне был списан на соседей за стеной и остался без особого внимания. Посчитав кухонные принадлежности слишком громоздкими и неудобными, он вспоминает про двойное дно в ящике, откуда, поставив сумку на стол , пару мгновений спустя вынимает небольшой, немного поржавевший складной нож.       Вроде бы он стащил его из оставленного в классе рюкзака одного школьного хулигана, пока большинство обедало, но данное событие произошло слишком давно, чтобы чётко помнить детали. Явно не лучшее оружие для ребёнка, однако идти совсем без всего казалось безумием.       Накинув старую, потрёпанную ветровку, не раз зашитую Гертрудой после стычек с другими детьми, которым он был вынужден давать отпор, — не сказать чтобы своевременно, но месть и Пингвин всегда идут в комплекте — взглянул на крохотные часы, из тех, что обычно носят на руке, и убедился в своей раннешней догадке: мутный от времени циферблат показывал «05:21». Захватив ключи, Кобблпот покидает квартиру. Ему предстоял достаточно долгий путь до участка.

Вход у полицейского участка. Нулевая точка координат — Освальд Кобблпот.

      Дошёл до места назначения он удивительно быстро, даже как будто бы слишком. Было странное, абсурдное ощущение того, что пару десятков однотипных готэмских зданий попросту убрали, сделав город меньше и камерней, что по неясным причинам не вызывало отторжения и расслоения реального и нереального в голове, будто его разум автоматически немного подстраивался под местную среду, потому как дорогу до полицейского участка в этой мини версии когда-то огромного мегаполиса он точно знал.       У входа в отделение никого похожего на девятилетнего ребёнка не обнаружилось, что, в целом, логично, ведь подобное легко могло привлечь лишнее внимание обычно безучастных копов. Всё-таки время не детское, а зная положение Нэштонов, страшно было предположить во что он мог быть одет и как выглядеть.       Безлюдность около здания вынуждала осмотреть ближайший переулок. На первый взгляд там никого не было, однако малая освещенность не давала точного ответа. Темнота вновь заставила напрячься, и, прежде чем аккуратными шагами направиться в полутьму, Освальд быстрым движением достаёт из кармана нож. Глаза, ещё не адаптировавшиеся к окружению, не успевают заметить стремительный силуэт, выскочивший из-за мусорного контейнера, в итоге, сбивший его с ног. Нож вылетел из рук и отскочил куда-то под бак, однако будущий Пингвин, в отличие от оппонента, имел достаточно неплохую реакцию, потому спустя пару мгновений неудачливый нападающий уже был прижат к земле и… Чёрт, Загадочник?!       — Спасибо за тёплый приём, Оз, но, когда идёшь искать друга, вовсе не обязательно доставать нож… Твоя тень делала тебя крупнее, и я не понял, что это ты.       — Уж кто бы говорил, — с этими словами Пингвин тушуется и наконец-то видит перед собой Риддлера… Да уж, обычный на первый взгляд парнишка, абсолютно неприметный, но он сразу замечает то что стекло линзы треснутое, а душка очков была подклеена чем-то вроде изоленты. Одежда была грязной, местами дырявой и пошарпанной. Также от внимания Освальда не ушло исказившееся болью лицо Нэштона, когда он на рефлексах подмял его под себя, слишком крепко обхватив запястья. Хотя сейчас, одумавшись, он их расцепляет, даже момент расцепления отдаётся быстро промелькнувшей болью на лице напротив.       Он поднимается сам и протягивает руку Мору. Тот, проведя в голове параллель с зеркальным жестом из пустоты, где они виделись в последний раз, хмыкает и хватает его за ладонь.       Тело Эдварда было слишком лёгким даже для своего возраста. Одежда на нём была явно велика, худые, слишком угловатые плечи, сильно выступающие скулы на фоне впалых щёк… Ребёнок должен выглядеть как угодно, но не ТАК. Риддлер заметив его странный взгляд решает не отвечать на вопрос, на который оба и без того знают ответ.       — Мне почти повезло, я очнулся, когда отец уже избил Эда и тот вновь… Да в общем-то не важно, главное то, что это животное не поднимет на меня руку ближайшую неделю. Остатки совести не позволят, поэтому, в общем и целом, период благоприятный…       — Ты не останешься там жить!       Загадочник смотрел озадаченно и смущённо. За Пингвином, конечно, проскальзывала черта постоянно подтаскивать их с Эдом ближе к себе, буквально переселяя в собственный дом, но сейчас… Он не был уверен в том, что это хорошая идея.       — Кхм, Оз, давай поговорим об этом позже, мне кажется мы создаём слишком много шума для подобного времени суток. — парнишка приближается к нему и шепчет в лицо. — И мы всё ещё у полицейского отделения, беспризорников вроде меня тут не слишком жалуют.       Ахуеть… До него только сейчас дошло, что он почти на голову выше Нэштона. Это его забавляло и, вообще, было крайне непривычно. Он почти никогда не видел его с такого ракурса. Его рост и вид в целом вкупе с непривычным ещё не сломавшимся голосом создавали идеально странный коктейль. А когда он говорил этим смешным голосом что-то серьёзное Кобблпот абсолютно не мог сдержать улыбку. И сейчас не сдержался, и засмеялся. Смех его звучал удивительно искренне, легко и беззаботно, что вызвало удивлённое и непонимающее выражение лица у Моргана.       — Я разве сказал что-то смешное?       — Ты… Ты. ХАХАХХАХАХХА, ПРОСТИ! — Пингвин вновь начал гоготать, а Ридлер смотреть сердито и БОЖЕ! Это выражение лица делало его ещё забавнее. Такой хмурый микрочелик. И поэтому оно нисколько не помогло будущему королю преступного мира успокоиться.       Сделав правильные выводы, Нэштон выбирает тактику молчаливого выжидания и когда смех со стороны Пингвина затихает, он со скрещенными перед собой руками спрашивает:       — Успокоился?       — Почти.       — Может уже посвятишь меня в то, что именно тебя так рассмешило?       — Прости, просто привык, что вы басите постоянно, а тут ты пищишь практически, и в сочетании с ростом — уморительная картина.       — Ну теперь ты нас с Эдом понимаешь.       — ЧТО?! — Оз недовольно и резко тыкает Загадочника в бок, и тот, айкнув, начинает широко улыбаться, выставляя руки в примирительном жесте.       — Шучу! Я даже рад, что мой облик так тебя веселит, но надеюсь это не будет постоянной составляющей нашего общения. У меня всё-таки не было полноценного детства, появляться более чем на десять минут я стал лет с 25, поэтому данный облик и голос малость угнетают.       Кобблпот теперь смотрел на него слегка виновато:       — Но зато ваш голос хотя бы полноценно сломался и после звучал достаточно агрессивно сам по себе. Не всем так повезло.       — У тебя прекрасный голос, Освальд, он нам нравится, не загоняйся по пустякам…       — Похоже, что я загоняюсь?       — Вообще-то, да.       После этих слов Пингвин фыркает и вспоминает о потерянном ноже, он начинает оглядываться вокруг и, присев, обнаруживает его у самой стены здания под контейнером. Он недовольно цокает и уже планирует испачкать вещи, чтобы достать утерянное, но его за плечо останавливает Нэштон.       — Я сам, всё-таки это я виноват в его прискорбном положении. И твою одежду жалко, моей-то хуже не будет. — Кобблпот планировал возразить, но Риддлер уже припал к земле, просунув руку под бак.       — И что вы тут делаете так рано? — обращается к ним со входа в переулок какой-то тучный полицейский с явно недовольным лицом. — НИГМА?!       — Освальд… БЕЖИМ! — шёпотом начинает Мор, к концу переходя на крик. Он вскакивает и несётся в противоположную от копа сторону. Пингвин реагирует медленнее и именно поэтому, поднимаясь, его практически хватают за шкирку, но он выскальзывает и бежит вслед за Нэштоном.       — Ещё раз увижу тебя Нигма, отправлю в колонию для несовершеннолетних вместе с твоим дружком! ПОНЯЛ МЕНЯ?! — кричал им вслед запыхавшийся от небольшой пробежки мужчина.

Глюк К. В. опера «Орфей и Эвредика» 2 д. Пляска фурий.

      Пингвин, выбежав из переулка, судорожно искал Загадочника взглядом и заметил того практически у конца следующего по улице строения. Как он так быстро передвигался, чёрт возьми?! Запыхавшись, Кобблпот, завернув за угол здания и, выйдя из поля зрения копа, остановился чтобы немного отдышаться.       И тут его взгляд привлекла мужская фигура в белом, стоящая к нему спиной через дорогу. Он выглядел слишком странно, слишком ярко и вычурно, и он просто… Стоял. Пингвин резко почувствовал дыхание у самой шеи, по коже пробежали неконтролируемые мурашки, и он быстро оборачивается. Никого. Но он точно что-то чувствовал! Что это, блять, было?! Когда он возвращает голову в прежнее положение, его взгляд вновь цепляется за мужчину, который теперь неотрывно смотрел на него.       Его лицо было скрыто глубокой тенью, что было абсолютным абсурдом с учётом положения солнца, никакие черты не бросались в глаза помимо… Слишком светлых, ярких и немигающих глаз. Его грудь не вздымается, словно у манекена. Не дышит, не двигается, не моргает. А после тот широко улыбается, и на скрытом лице мелькает блеск хищной улыбки. Пингвин замирает. Пульс набатом бьёт по ушам, кажется, он даже не дышит, смотря в эти пустые светлые глаза.       — Освальд! — окрикивает его Морган, и он на секунду отводит взгляд в сторону звука, но не видит его источник, краем глаза всё ещё наблюдая пожирающий взгляд стеклянных глаз, и возвращается к этому аномально белому пятну. Казалось, если он отвлечётся ещё раз, то существо в секунду преодолеет разделяющее их расстояние и перегрызёт ему глотку. Аномально сильный страх перед неизвестным нечто не даёт ему сдвинуться с места. И тут он слышит очередной оклик Нэштона, только на этот раз он звучит где-то позади него…       — Ты что там застрял? — но он же видел его впереди… Точно видел. И слышал. Кто это был…? И кто сейчас за ним? Хотелось вновь оказаться в переулке, хотелось, чтобы тучный полицейский всё-таки схватил его и поволок в участок. Лишь бы не быть сейчас здесь. Просто не быть сейчас.       Ему нужно было думать, куда бежать, нужно было понять, чему стоит довериться. Глазам, ушам или интуиции, а он всё стоял.       Стоял в невозможности отвести взгляд от улыбающегося существа. Его глаза засасывали в пучину, холодный пот струился по вискам, он уже не слышал ничего вокруг, кроме своего стучащего словно в горле сердца.       Руки белого нечто слегка дёрнулись и он на тяжёлых, онемевших ногах понёсся вперёд. Существо, стоящее именно в той стороне стало улыбаться шире, продолжая следить за ним немигающим взглядом, плавно поворачивая голову в сторону его движения. Ноги не слушались его, казалось он сейчас споткнётся, упадёт и всё будет кончено.       Так и случилось, он с разбегу падает на руки и тогда оно, плавно, будто по оси стало поворачивать в его сторону ещё и корпус. Но желание жить было сильнее, он толкается руками от асфальта, стирая их в кровь и делает отчаянный рывок, вновь срываясь с места. Он почти у того поворота за которым скрылся Мор.       Добежав до края здания под пристальным наблюдением мужчины в белом его резко хватают за грудки и затаскивают в переулок, и он с испугу вскрикивает, вжимаясь в стену обшарпанного строения. Перед ним стоит ничего не понимающий Нэштон и он вновь чувствует леденящее шею дыхание и неразборчивый шёпот. Страх тонкими иглами пронзают тело и он, притянув Риддлера к себе, поворачивается спиной к месту откуда он бежал. К безжизненному существу со стеклянным взглядом. Он обхватывает Мора крепче, пытаясь защитить его, скрыть того от непонятного белого нечто. Лучше убьют его, но только не Мора. У него и без того не было полноценной жизни. Сколько он пробыл вне заточения собственного тела или лечебницы, не имея возможности просто жить? 6 лет?! Ничтожно мало.       Кобблпот чувствовал себя статуей, он не мог расцепить цепких объятий, не мог уровнять своё неровное, тяжёлое дыхание. Казалось, он уже и не был жив. Его вернул в реальность сильный щипок за бок и тогда он деревянным действием чуть ослабил хватку, посмотрев вниз.       — Что случилось? — Мор смотрел крайне озадаченно и напугано. Пингвин резко оттаскивает его от себя и выглядывает из-за поворота, осматривая улицу, с которой он только что с таким усилием сбежал. Пусто. Ничего. Абсолютно. Тогда он судорожно поворачивается обратно, хватает Нэштона за плечи, вновь притягивая чуть ближе и оглядывая пространство за ним. Не понимая в какой стороне сейчас безопаснее, он рывком перемещает Загадочника к стене. Самое безопасное расположение в пространстве, если не знаешь откуда ждать угрозы…       Его оглушает хлёсткая пощёчина, которая сразу же замещается двумя ладонями на щеках, Морган переводит его лицо к себе. Но не смотря на вынужденную ограниченность зрения Кобблпот ставит руки на стену по обе стороны от Рида. Его глаза продолжают судорожно бегать по сторонам, пульс набатом бьёт по ушам, дыхание сзади вновь становится осязаемым, но он слышит почти крики Нэштона и пытается сконцентрироваться на них. Так хотелось бы услышать их привычный грубый голос в последний раз…       — ОСВАЛЬД! СМОТРИ МНЕ В ГЛАЗА, СЛУШАЙ ТОЛЬКО МЕНЯ, СЛЫШИШЬ?! — он слышит. Слышит. Шёпот за спиной. Будто перешёптываются сразу несколько человек разных полов и возрастов, но звучат они напугано, предупреждающе, другие шепчут агрессивно, возбуждённо, кто-то кричит на задворках сознания…       — ОСВАЛЬД, ПРОШУ! Я РЯДОМ, ТОЛЬКО Я, ТУТ БОЛЬШЕ НИКОГО НЕТ, ПРОШУ СКОНЦЕНТРИРУЙСЯ!       Глаза Пингвина начинают бегать меньше, судорожно хватаясь за черты лица Нигмы… Загадочника. Мор вдавил пальцы на его щеках сильнее.       — ПРОСТО СЛУШАЙ МОЙ ГОЛОС. НИКОГО ДРУГОГО. ТОЛЬКО МЕНЯ. Я ЗДЕСЬ И ЭТО ПРАВДА, ТЫ МОЖЕШЬ ПРИКОСНУТЬСЯ КО МНЕ И УБЕДИТЬСЯ В ЭТОМ… — Освальд протягивает дрожащую руку к лицу напротив, накрывая ею впалую щёку. Ладонь продолжает сильно трястись, ритм сердца ускоряется вновь, дыхание сбивается окончательно.       Он впервые разобрал что-то в шёпоте: «Видишь…?». Холодный, безэмоциональный шелест слов эхом отражается в сознании, остальные голоса утихают.       Но Мор убирает одно запястье от его лица и накрывает трясущуюся ладонь на своей щеке, прижимаясь ближе.       — Реален только я. Видишь…? — Нэштон начинает вести его руку по щеке, плавно смещая её на свою шею. Шероховатость поверхности под подушечками пальцев, тонкая нежная кожа шеи, надави ногтями да вспори. Риддлер сильнее вдавливает пальцы, и он чувствует его. Пульс. Размеренный ток крови. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.       Дыхание замедляется.       — Глубоко вдохни, и выдохни. Вдохни. Выдохни. Вдох. Выдох. — Морган проговаривал это удивительно спокойным и твёрдым голосом, делая столь необходимые паузы между словами.       Пингвин чётко выполнял инструкцию. Лучше. Ему уже лучше. Он резко прижимает к себе Загадочника, крепко обнимая, и тот впервые за эту долгую сцену в переулке обнимает его в ответ, мягко поглаживая по спине. Кобблпот вдыхает его запах.       Практически не изменился за годы их жизни, только флёр помойки раздражающе щекочет ноздри. Но даже с учётом него, он бы ни за что не отказался от возможности чувствовать присутствие Риддлера и на уровне обоняния.       Они стоят так минут пять: Освальд — пытаясь переварить произошедшее в голове, а Мор — привести напарника в чувства. Произошедшее нехило его напугало и сильно озадачило. Как давно у того галлюцинации? Почему не говорил о них? Почему он сам не замечал подобного за ним? А может это просто влияние этого мира на его разум? Его размышления прерывает Пингвин, который наконец-то расцепляет руки и отстраняется.       — Мы поговорим об этом?       — Не знаю.       — Оз, в смысле «не знаю»?! И как давно ты не говоришь мне о подобном…       — Это началось после перезапусков, но обычно они ограничивались только слуховыми эффектами, и я не придавал им особого значения. Не хотел вас беспокоить…       — Эда можешь не беспокоить, но мне твоё состояние важно, пожалуйста, держи меня в курсе…       — Это казалось таким реальным… Ты точно никого не видел на той улице?       — Не видел, Освальд. В этом и суть галлюцинаций, в том, что они очень похожи на реальность. Но тебе стоит запомнить, что они не могут тебе навредить, это… Просто видения. Почти как сны наяву. Попытайся их игнорировать и спрашивай меня, если сомневаешься в том, что видишь.       — Хорошо… Нам нужно узнать имя души.       — Оно и понятно, но давай сначала дойдём до парка, здесь недалеко. — с этими словами Нэштон неторопливо начинает движение по переулку, и Пингвин плетётся за ним, всё ещё находясь в каком-то тумане. — Ты ведь заметил, что город будто уменьшился? Нашей с Эдом школы вообще нет. И самое забавное, что весь город как бы сжался с эпицентром в районе твоей квартиры…       Кобблпот что-то рассеяно кивал, но продолжение монолога Загадочника не запомнил. Он вернул своё внимание к нему только тогда, когда тот резко остановился и очень серьезно посмотрел на него.       — Я не для заполнения эфира это говорю, мне кажется это важно и может быть связано с твоими галлюцинациями. Весь этот мир будто… Сделан ребёнком что-ли. И будто тобой. Пространство сильно исказилось под твоё восприятие, вычёркивая всё то, что не помещалось в твою картину мира…       — И как это мне поможет?       — Я… Я не знаю, Оз, просто… Рассуждаю вслух, извини. — Риддлер выглядел понурым и каким-то разбитым. Кобблпоту стало стыдно почти сразу.       — Нет, это ты меня извини, я… Не привык к подобному, это… Пугает. Сильно и… Я очень волновался за тебя. — Мор хмыкает, и он смотрит не него озадачено.       — Именно поэтому ты так активно прижимал меня к себе, а в последствии к стене, когда не мог определить направление угрозы? Я догадался и это… Даже мило, но ты ведь понимаешь, что твою смерть я бы не пережил.       — Пережил. Просто отправился в перезапуски… Но я бы не хотел, чтобы то существо добралось до тебя.       — Опишешь его?       — Белый костюм, ослепительно яркий. Светлые, пустые, немигающие глаза и… Улыбка. А само лицо, не смотря на положение солнца было будто в тени, я не мог разобрать его черт.       — Да уж… Даже звучит жутко. Он ведь появился, когда я скрылся за поворотом?       — Наверное…       — Тогда я просто всегда буду рядом. За исключением школы, конечно, как я понял она тут одна, но вряд ли девятилетку-оборванца пустят на уроки шестого класса.       — Я не планирую идти на учёбу.       — А стоило бы, Гертруда будет переживать. Моему-то отцу плевать, поэтому я буду проводить это время более полезно для нас двоих.       — Я тоже хочу проводить время с пользой…       — Но ты не хочешь расстраивать мисс Капелпут. Проблемы жизни с хорошим родителем, прости, Оз, мне не понять. Если будут поручения, говори, я всё достану… — Пингвин хмыкает и Загадочник смотрит на него оскорблённо.       — Мор, прости, но я ведь вижу, как ты одет…       — Не суди книгу по обложке. Вот ты потерял нож из-за меня верно? Такая полуржавая зубочистка, ужасно не подходящая к статусу короля Готэма…       — Так я сейчас им и не являюсь…       — Но будешь! Тебе нужно что-нибудь получше, и мы сейчас это достанем. По дороге до парка есть оружейный магазин, оттуда и мой. — Риддлер вынимает из кармана нож-бабочку, прокручивая его в руке. — Но тебе он не особо подходит по стилю, поэтому даже не предлагаю, просто пойдём за мной.       — Мор… Ты уверен, что нам стоит так рисковать из-за какого-то ножа?       — Мы рискуем не ради «какого-то ножа», а ради твоей безопасности. — Нэштон чуть поднимает слишком длинный и большой ему рукав свитера и свет отражается от неприметного циферблата на его запястье.       — Сейчас шесть часов и две минуты. Оружейный магазин открывается только в десять. Я вскрою дверь и зайду с чёрного входа, нож тебе выберу на свой вкус. Ты стоишь в переулке и ждёшь меня, если заметишь кого-то — свистишь и убегаешь, а я как-нибудь выберусь.       — Я не умею свистеть…       — Ну покричи! Мне без разницы, Оз, главное, чтобы я услышал сигнал.       Они подошли к нужному дому. Магазин казался тёмным, тихим и спокойным, почти мирным, они заворачивают за угол и проходят в крайне узкий коридор. Если бы у кого-то из нападающих был пистолет, он бы очевиднейшее выиграл — проход был настолько узким, что промахнуться попросту невозможно. Рид опускается на колени перед замком и непонятно откуда взявшимися отмычками быстро вскрывает его, медленно открывая дверь.       — А… Можно я с тобой? — Загадочник резко оборачивается и смотрит почти взбешённо, начиная агрессивным шёпотом.       — Оз, вот сейчас вообще не время! Не мог раньше желание изъявить? Да и это слишком опасно, я знаю магазин, знаю куда спрятаться в случае чего, да и я сейчас намного меньше и это становится ещё проще…       — Пожалуйста… А если галлюцинации вернутся? — Морган тяжело выдыхает, но аргумент явно подействовал на него должным образом, он быстро хватает его за руку и затаскивает в тёмное помещение, захлопнув за ними дверь. Она с щелчком закрылась за их спинами.       — Зачем ты, она ведь…       — Тшшшш! Держи мою руку и осторожно ступай за мной.       Они продвигались практически в полной темноте, но Риддлер ориентировался в ней очень хорошо, в то время как Пингвин пару раз задевал собой витрины. Будущий король преступного мира предполагал, что они украдут что-то с них, но у Нэштона был другой план, они подошли к огромной стене, состоящей из кучи разных ящиков.       Мор впервые отпустил его ладонь, перемещая руки на дерево, аккуратно ведя пальцами по поверхности и продвигаясь вглубь магазина. Освальд не понимал, что он выщупывает и поэтому сам решил прикоснуться к ним. Обычное дерево и что там можно искать… Ого. На металлических табличках с надписями, не видными в темноте был шрифт Брайля. Неужели Риддлер знает и его? Ну, конечно, знает, он же гений. Глубина его познаний в абсолютно внезапных областях постоянно поражала его, тот же в свою очередь наконец-то нащупал то, что искал и приступил к ковырянию в замочной скважине.       Характерный звук обознает очередной успешный взлом, тогда Загадочник берёт его за запястье и погружает его в ящик, начиная взбудоражено шептать.       — Раз уж ты здесь то выбери свой нож. Какой из множества одинаковых моделей привлекает тебя своим холодом, какой откликается в душе, становясь продолжением твоей руки? Выбирай тщательно, это важно.       Освальда настораживала подобная чувственная сентиментальность со стороны Нэштона, казалось, будто до их смерти он знал какую-то другую личность. Перезапуски и удвоенное количество чувств сильно отразились на нём. Он изменился, стал более… Человечным, пожалуй.       Перебирая пальцы по одинаковому металлу ножей, он вновь почувствовал холодное дыхание на шее, несмотря на то, что Рид стоял абсолютно с другой стороны и всё ещё держал его за запястье. Пингвин резко оборачивается в сторону, с которой повеяло морозом, и натыкается на белый силуэт с пронзительными глазами и прежней улыбкой на лице за окнами магазина. Он застывает, вновь поглощённый этим странным существом, но тот на этот раз не стоит столбом, а поднимает руку и начинает ему махать. Глаза расширяются от ужаса, его начинает тошнить от нереалистичных, ломанных движений нечто, будто марионетка, за ниточки которой дёргает кто-то другой.       Он чувствует шевеление воздуха у своего уха и слышит шёпот какого-то странно знакомого голоса, но где он мог слышать его ранее? Может ему показалось…?       — Прячься.       Не зная толком почему, он решает довериться этому голосу — резко хватает один из ножей под своей рукой, задвигает ящик и за запястье затаскивает ничего не понимающего Нэштона под стол, прижимая его как можно ближе к себе. Щёлкает замок со стороны чёрного входа. Они вдвоём замирают, стараясь практически не дышать.       Шаркающие шаги направляются куда-то в сторону подсобки. Явно пожилой человек часто шмыгает и покашливает, ворча себе что-то под нос. Он вешает куртку и направляется к столу, шарит по поверхности руками в то время, как Освальд понимает возможную опасность, но чувствует себя удивительно спокойно. То существо не хочет ему зла, не так ли? Возможно, оно будет полезно и его можно будет использовать.       Старик тем временем находит то что искал и направляется в другую часть зала, Загадочник порывается сбежать прямо сейчас, но Пингвин его останавливает тихим шёпотом проговаривая:       — Не сейчас. Просто доверься мне.       Морган замирает, дышит несколько возмущённо, в едва различимых чертах его лица проглядывается недовольство, но он верит ему. И не зря. Хозяин магазинчик внезапно и быстро возвращается к столу, судорожно перебирая бумаги.       — Ни черта не видно… — тогда ворчливый мужчина разворачивается на пятках и неровной походкой направляется к лестнице на второй этаж. И только его нога касается ступени, как уже почти привычный шёпот сообщает:       — Умница. Сейчас. — Освальд широко улыбается. Неужели, ему хоть в чём-то повезло. Он влезает из-под стола и тащит за собой Загадочника, по памяти возвращаясь в почти кромешной тьме. Как только они доходят до двери, в помещении включается свет и они пригибаются. Видимо пожилой человек был весьма проворный для своих лет и уже успел добраться до главного рычага, подключающего освящение сразу во всех помещениях. Морган начинает судорожно вскрывать замок, опыт его не подводит, они быстро проскальзывают за дверь и неспешно прикрывают её.       Нэштон, не говоря ни слова, бежит в противоположную от улицы, с которой они пришли, сторону и Кобблпот пытается поспевать за ним.       Когда они находятся уже достаточно далеко от магазинчика, Риддлер резко оборачивается и с непонимающим лицом смотрит на Пингвина, который отчаянно пытается отдышаться. Всё-таки бег явно не его вид спорта.       — Что это было чёрт возьми?       — Ты о чём?       — О твоём внезапном даре предвидения очевидно. Сначала приход хозяина лавки, потом его же возвращение за документами… Как?       Освальд немного медлит, рассуждая стоит ли об этом рассказывать, но после отвечает:       — То существо, оно подсказало мне…       — Тебе галлюцинация подсказала, что делать, и ты беспрекословно её послушал?!       — А ПОЧЕМУ НЕТ?! Это ведь сработало! — Риддлер немного тушуется, но не сдаётся:       — Это не похоже на тебя… Не стоит повиноваться какому-то голосу из своей головы! Зачем ты доверяешь ему?!       — Ты тоже своего рода голос в голове Эдварда Нигмы, но я же почему-то тебе доверяю! — злые, ранящие человека напротив слова вырвались до того, как он сумел их хоть как-то их обдумать.       Он пожалел о них мгновенно.       — Значит я просто голос из головы твоего любимого человека… И, правда, зачем ты доверяешь мне?! Зачем общаешься?! Чтобы использовать и не потерять связь с Нигмой…?! Я, действительно, нужен только для того, чтобы идти комплектом с ним?!       — Боже, Мор, нет, я…       — Не говори ничего, Оз, пожалуйста, не сейчас, просто… Просто иди за мной.       — Мне… — Риддлер быстро и грубо прерывает любые его попытки оправдаться.       — Пожалуйста! Просто помолчи.       В полной тишине они дошли до парка. Понурые плечи Нэштона давили очевидной трансляцией его эмоций. Он шёл чуть впереди, даже не оглядываясь на него. Если Кобблпот ускорял шаг, то Загадочник зеркалил его действие, заглянуть ему в лицо не получалось. Шелест листвы на ветру немного успокаивал, и когда они дошли до неприметной скамейки на краю парка, Мор выглядел уже более спокойным, тогда Пингвин вновь решился на то, чтобы попробовать объясниться:       — Рид, мне жаль. Я ведь совершенно не то имел в виду…       — Я понимаю просто… Прости, Нигма мой персональный триггер, я никак не могу отделаться от чувства того, что я просто его придаток. А не полноценная отдельная личность… Что, судя по всему произошедшему, после смерти, да и в пустоте, вроде как только подтверждается. Я ни в коем виде не хочу быть связанным с ним больше, понимаешь?       Кобблпот кивает и слабо улыбается, положив ладонь на его худое колено.       — Ты безусловно полноценная личность, я никогда не воспринимал вас как нечто единое, вы ведь всегда были раздельными, я это видел и понимал. Я это лишь к тому, что с чего бы мне не доверять голосу в голове, если он пока не подводил меня…       — ОСВАЛЬД! Ты себя вообще слышишь?! Довериться внезапно появившемуся у тебя голосу в голове и стрёмному существу на пару?! Разве это звучит разумно? Это болезнь, и ты ей потакаешь. — Пингвин ощетинился после этих слов и отстранился.       — Я не болен.       — Это… Это очень похоже на шизофрению, я достану таблетки и тогда мы сможем это подтвердить или опровергнуть…       — Я не буду их пить!       — ОСВАЛЬД! Ты издеваешься надо мной?! Это опасно, как ты не понимаешь?!       — Разве шизофрения помогает предугадывать будущее?!       — Нет, галлюцинации вызываются твоим подсознанием и основываются лишь на том, что ты можешь знать сам…       — Значит…!       — Ни черта это не значит! Просто совпадение, Оз, чудес не бывает! И ты будешь пить таблетки, если не сам, то я затолкаю их тебе в глотку!       — …       Освальд сидит, смотря загнанно и обиженно на Загадочника. Если бы он только видел себя со стороны… Осунувшийся мальчик с глубокими тёмными мешками под глазами и безумной пеленой на глазах. Он должен ему помочь. Как тот раньше помогал ему. И он сделает это, хочет Кобблпот того или нет.       — Я знаю… Нет пока рано. Зачем…? Вы уверены? Нет, он этого не заслужил… Я не буду этого делать, повторяю! Хорошо, сейчас проверю…       Ну, ахуенно, теперь Пингвин общается со своими голосами в голове при нём. Его судорожное бормотание было почти бессвязным. Казалось они о чём-то спорили.       — Ты ведь буквально говоришь вслух с пустотой, по-твоему это нормально…?       — Заткнись, пока я тебя не прирезал. — ещё лучше. Но его подобные угрозы едва ли способны напугать.       — Так прирежь! Давай, прямо сейчас! Прирежь меня ножом, который достал для тебя я, будет символично. Освальд! — после этих слов он сильно рискует, и обхватив его лицо ладонью, переводит голову в свою сторону. А взгляд полный ненависти и агрессии наконец-то прикрепляется к нему.       — Я готов умереть по одной твоей просьбе, но, пожалуйста, не слушай эти… Голоса, они не сделают ситуацию лучше…       — Прекрати! Ты буквально хочешь отобрать у меня лучшее из всего того, что было в моей жизни…       — Лучшее это посмертная ШИЗОФРЕНИЯ?! ТЫ СЕЙЧАС СЕРЬЁЗНО?!       Лицо Кобблпота искажается в неприятной гримасе:       — А что ещё хорошего было в моей жизни? Хоть что-то?! Если ты пытаешься намекнуть на вас с Нигмой, то это просто смешно…       — Если бы ты только понимал, что ты сейчас говоришь…       — О, я понимаю! Пожалуй, я впервые в жизни смотрю на вас ЗДРАВО: вы отравили почти всю мою жизнь! Я ведь любил вас, а вы…       — ЛЮБИЛИ ТЕБЯ В ОТВЕТ! ПРИКИНЬ, ДА.       — Ложь! Ты отвратительнейший во всём мире лжец, и я не хочу более иметь с тобой ничего общего, — с этими словами Пингвин поднимается и твёрдыми шагами направляется к выходу из парка.       — Ох, если бы ты только знал, как сильно грубишь, когда находишься не в себе… — это было последним, что услышал Освальд прежде чем получить тяжёлый удар по голове.       Тело Кобблпота грузно повалилось на землю и стоящий позади Загадочник с массивной палкой в руке озадаченно проговаривает себе под нос:       — Что ж, пожалуй, у меня не было выбора. Надеюсь, ты не особо тяжёлый.