Сборник Прекрасного

Война — это страшно.

      Страшно вступать на передовую, держать голову прямо и не развернуться, ведь тогда ждет смерть, — отступление считается предательством, а подобное карается жизнью, но и идти вперед означает умирать каждый раз, стоит увидеть тело хорошего друга и товарища.       Это в самом деле сложно, — наблюдать за тем, как умирают другие, пока сам занят тем, что защищаешь свою шкуру от таких же несчастных, как и они, ведь это не больше, чем прихоть господ сверху. В такие моменты нельзя задумываться о том, что у врага есть семья, которая преданно и слезно ждет его дома, желание обнять их и больше никогда не вступать на окровавленное поле, а последние, хоть и горькие мольбы убить, пропитаны прощальными слезами по близким и некогда мирному небу.       Всегда страшно смотреть в глаза, которые понимают, что это последние мгновения его жизни, — они слепы, совершенно безэмоциональные, будто привыкшие к подобной несправедливости.

И убивать, как висеть на волоске, всегда тяжело.

      Закрывая глаза, чтобы не видеть чужих, уже давно стеклянных, резко вынимает саблю и разворачивается, — ему не хочется видеть то, во что превратилось поле боя, ведь увидеть под своими ногами много веселых мальчишек, которые были готовы помогать своей родине, было страшно.

Каждого похоронит глубоко в своем сердце и напишет их семье телеграмму.

      Прикладывая ладонь к груди в районе сердца и слегка наклонив голову, точно благодаря за победу, спешит, несмотря на окровавленного помощника, покинуть столь смрадное место, — мертвым уже не помочь, а живым... Стоит попробовать.

Ни для кого не секрет, что люди с войны приходят другими, но кто-то задумывался, что именно с ними происходило на ней?

      Стоило увидеть первую кровь, как кто-то больше не мог спать и снова прокручивал в голове сцену, ненавидел себя, ведь был так близко и мог помочь, ставил себя на место мертвого, думая, что тот заслуживал жизни больше, чем он, умирал и возвращался в палатке на передовой, ждал мотивирующих речей от главнокомандующих и пытался думать о цели.       Кто-то не выдерживал и с десяток трупов можно было увидеть каждое утро с записками в сапогах, где они просили прощения у всех и заставляли снимать свои вздутые тела с петель.       Кто-то от злости за смерти товарищей, бросался в самую гущу событий, даже не слушая командира, рубя направо и налево с особой жестокостью и умирал благодаря своему сумасшествию.

Тяжело, но нужно проживать каждый день и попытаться не свихнуться.

      Тяжелее всего и командирам, которые ведут расчет армии, знают лично каждого, пишут письма их близким ночами, разрабатывают очередные планы, не всегда удачные, чтобы оттолкнуть врага, но, к обыкновению, никто не испытывает жалости к ним, ведь хотят их вдохновляющего вида и...

Этого уже давно не было, даже попытка сделать подобное становилась фальшивой, ведь... Умирать не хотелось.

      — Сегодня мы смогли их прогнать с запада, но стоит поспешить к югу, — ставя на карту красный флаг у запада и новый, зеленый, юг, разглядывая в очередной раз и понимая, что пока побед поровну, лишь мотнул головой, — отвратительно. — Юановцы заключили продовольственный договор с соседним королевством, потому припасов будет больше, и мы... Мы должны выспаться.       Королевство Саньлэ истощается слишком быстро, хотя бы из-за того, что их командиры в первый раз были неподготовленными юнцами и вечно ссорились по пустякам, а сейчас же смотрят друг другу в глаза, понимают без слов и мечтают исчезнут с одинаковой скоростью из этого мира, — да, они еще выигрывают, да, сейчас они празднуют победу, но что будет завтра?       — Им нужно обрубить пути к продовольствию.       Кивая, понимая, что генерал Цзюйян прав, все же думал над лучшим исходом для их армии: придать огню мосты или подорвать склады продовольствия, осаждать их крепость несколько недель, ни кого не выпускать и те, если не от голода, так от дерьмовой жизни выйдут?       Ну, тоже не вариант, среди них существуют и заклинатели, которые месяцами могут обходиться без еды и воды, хотя и их ничтожно мало, тогда нужно попросту брать численностью и запросить сверху больше...       — Мы не будем этого делать.       Му Цин знает, делал перерасчет прошлой ночью и искренне думал, что им хватит этого на юг, но сегодня... Трупов было больше, а сколько будет на утро? Нужно бы попросить, иначе погибнут и другие, а может затащить сюда людей с других стратегических пунктов или нанять заклинателей? Не плохой вариант.       — Ты хочешь поругаться? — наблюдая за тем, как сжался лучник, лишь тяжело вздохнул и направился к палатке. — У нас нет выбора, как и указаний остаться на поле одним. Смерти хочешь?       — А ты?       Оу, Му Цин больше всего хотел жить, теперь, пожалуй, это его единственное желание, ведь слава кровавыми следами преследует его за многочисленные срезанные головы, — знаете, все земное на передовой становится таким ничтожным.       — Спать, — кивая в сторону палатки, понимая, что вновь придется делить одну на двоих, ведь раненных стало больше, а укрытий лекарям уже не хватает, лишь закатывает глаза. — Иди уже, сам раздам указания о страже.       Генералу Сюаньчжэню нужно лишь четверть часа, чтобы сделать оставшиеся дела: проверить раненных в палатках и улыбнуться уставшим лекарям, что трудятся день и ночь на благо, отправить по списку на стратегически важные места, а после, отдать младшему подчиненному распоряжении о двухчасовой смене, посмотреть сурово на тех, кто искал быстрой смерти и отправить спать, а после и самому уйти к себе.

Ему не хочется садиться и понимать, что на этом все, ведь тогда возвращаются земные чувства и...

      Заглядывая в палатку и понимая, что и генерал Солнце не собирается этого делать, лишь плотно закрывает проход и подходит к лампе, — нужно поберечь ресурсы.       — Давно не посещал лекарей?       Это было сказано в упрек, а стоило сесть рядом и попытаться снять сапоги, как тут же был остановлен чужой ладонью, — правильно, никто не хочет видеть, что становится с ногами после долгой ходьбы в тесной обуви, но...       — Тц.       Ударив его по руке и закончив с делом, замечая, как отвратительными ошметками свисает кожа, а мясо выглядывает и пугает не только своей свежестью, но и неким гнилостным запахом, резко бьет по плечу своим и ждет, когда тот сделает так же.       Неприятно, когда окровавленную кожу ласкает ветер, тем более, когда к ней прикасаются, чтобы нанести мазь и сменить бинты, как это и бывает, друг другу, ведь согнуться уже... Тяжело.       — Ты думаешь о смерти?       Странно, что этот вопрос он слышит не от себя, человека просто во всех отношениях, а бывшего телохранителя Наследного принца, который искренне пытался быть аккуратным с чужими ногами, — не плохо, но все равно больно, даже спустя вечность.       — Каждый день, — признаваясь в этом, уже не самому себе, поймал золотистый взор и усмехнулся, ведь уже давно понял, кто из них на грани. — Я видел каждого из них, обучал и отдавал команду идти на смерть, а на утро лично вижу их и пытаюсь считать, что это лишь функциональные потерянные единицы, — их немного, но...       — Ты не отдаешь письма помощнику.       Естественно не отдает, как и Фэн Синь первое время, ведь считает долгом все проанализировать и быть лучше, пока другой генерал... Не справляется с собственным чувством защиты каждого и слишком проникается каждым, напивается, буянит и ночь не спит.       — Он занимается той работой, которая у меня получается отвратительно, — общается с другими по личным вопросам.       Пожалуй, сколько бы он не пытался, но наладить контакт не мог, так и остался холодным генералом и продолжал сидеть один у костра, если кто-то не решит присоединиться, — он привык, подобное нормально, ведь это хорошо, но.. Как же легко с этим Фэн Синю.       Находить с людьми общее, громко смеяться и рассказывать интересные истории из практики, поддерживать боевой дух, — для него это закрытая стихия, он не такой, как он.

«Они — разные, но прекрасно друг друга дополняют.»

      Пожалуй, те слова были Королевы Саньлэ, что, когда предлагала отправить этих двух мальчишек на войну в качестве помощников старых генералов, вовсе не ошиблась, ведь... Те погибли при первом наступлении, — одного ядовитый клинок пронзил, а второго стрела в разведке.       Получилось так, что Му Цин первый встал на место генерала и с большим рвением шел учиться мудростям второго старшего, но после, когда его сменил Фэн Синь, то пытался помочь и все показать, но тот из-за упрямства отказался и даже от плана отказался, что заставило покинуть стратегический важный пункт и спасаться бегством по велению Сюаньчжэня, ведь он не был готов к заклинателям, что подрывают каждого, — нельзя было потерять всех, но ведь, чертов Фэн, этого не понимал.       — Снова, смотришь, как тогда, — замечая, что тот не особо понял к чему он, лишь опустил голову. — Когда я заставил всех идти дальше, ведь увидел, что на их стороне наследник Юаня.       Пожалуй, тогда Му Цин и вправду вспылил, ведь на глазах у остатков влепил пощёчину и посмотрел, как на муравья, а тот, не в силах что-либо сказать на подобное, чувствая вину, лишь потерял авторитет в чужих головах.       — Ты— отвратительный лидер, импульсивный и глупый, — подобное звучало, как приговор, но что-то в голосе смягчилось. — Но без тебя я бы не справился и всему пришел конец.

Му Цин скажет пару ласковых, чтобы уничтожить и заставить гореть вновь, ведь это ему нужно, а ему... Нужен этот идиот, который теперь пытался думать головой.

      Да, пожалуй, не так уж и сложно что-то сказать, ведь на утро тот вновь пойдет к войскам и будет пытаться поднять боевой дух, а сейчас загорится и усмехнется по-доброму, ведь посылать друг другу улыбки не привыкли.       — Фэн Синь, — зовя его, понимая, что время пришло, достает из рукава треугольник и заставляет его сжать в чужой ладони. — Я не знаю, что будет завтра, но обещай мн-       — Нет.       — Обещай, — понимая чужой страх, лишь прикрыл глаза, — он долго думал над теми словами. — Это письмо должно дойти до матушки, а ты— привести их к победе. Обещай.       Генерал молчит, долго смотрит на пожелтевшую бумагу, тяжело вздыхает и убирает к себе, обещает «написать свое» и заставляет усмехнуться, — один из них должен умереть, а второй уйти с победой.

Не важно, кто это будет, главное это сделать.

      Не желая больше ничего слушать, раздеваясь до нижних одеяний и ложась на вещи, думая о том, что нужно бы хоть раз ополоснутся, прикрывает глаза, когда Фэн тушит лампу и ложиться рядом.       Му Цин резко открывает глаза, когда чувствует это снова, — пустующий холод рядом, а значит, что сон больше не придет в темную головушку.

Снова он.

      Быстро надевая сапоги и выбегая из палатки, точно выискивая темную фигуру у костра, понимая, что ее нет, пытается настроиться на знакомый поток ци и следовать за ней,— зря, после такого чувствует себя отвратительно и из носа кровь хлестает пол дня, но лучше это, чем кто-то узнает темный секрет.       Золотистое свечение приводит его на край леса, где знакомая фигура, точно обезумив, на коленях стоит перед кровавым полем и завывает, подобно раненному зверю, — знакомая картина.       — Их не вернуть.       Му Цин знает, что тот его не слышит, потому подходит ближе, укладывает на его плечо ладонь и второй закрывает закрытые глаза, чтобы хоть на секунду прервать в тех несчастных завываниях, — пускай грязные, но это лучше, чем мир бы узнал, что великий генерал плачет во сне.       — Ты сделал все, что мог.       Пытаясь поднять его, понимая, что тот не поддается, продолжает слушать всхлипы и кусать собственные губы, — отвратительно, отвратительно, просто отвратительно.       — Фэн Синь...       — Это я виноват, это все моя вина, все я.       Му Цин мотает головой, мол, не так, но понимает, что тот этого не увидит, пытается успокоить,— нужно уйти, чтобы стража их не увидела и среди войска не пошли странные слухи, и так о каком-то призраке трындычат.       — Виновата жадность людей, а ты... Просто хотел, как лучше.       Вздрагивая, когда его снова тянут к себе, будто в первый раз, ставят рядом на колени, сжимают в объятиях до хруста ребер, плачут в плечо и ждут чего-то, но... Что еще ему сказать, чтобы он все понял?       — Он хочет уйти,— мотаясь в разные стороны, получая долгожданные поглаживания по голове, лишь всхлипывает. — Нельзя, я не дам, никогда, всегда... Он будет жить.       Му Цин знает, что под «он» скрывается собственное имя, как и многое другое в беспамятных словах другого генерала, — ему искренне жаль, что такого «нежного мальчишку» заставили пойти на войну, в мясо превращать некогда нежные ноги, заставлять хмуриться и уничтожать остатки благоразумия.

Пожалуй, если бы Му Цин мог, то он бы говорил это же и о нем, но... Язык не повернется.

      — Все когда-то ухо-       — Нет! Нет-нет-нет, только не он, я не дам, — сжимая сильнее в своих объятиях, будто понимая, что это он, прижался носом к его шее, — пахнет кровью, потом, грязью и чем-то сладким, уже природным, столь расслабляющим.— Он сможет сам привести нас к победе, приехать домой и остаться с матерью, а мне... Мне не куда идти.       Му Цин бы сказал, что к родным, да вовремя прикусил язык, — они отказались от него, только фамилию дали и кинули прислуживать, как щенка, Принцу, который исчез без следа.

Ему и вправду не куда идти.

      — Ты можешь прийти живым, познакомиться с девушкой и завести семью.       — Нет, мне нужен Му Цин.

Му Цин знает, прекрасно понимает, что из всех близких людей у него остался главный соперник, а искать другого не захочет, — все уничтожено.

      — Он сейчас в палатке, — чувствуя то, как тот вздрогнул, вновь пошел на хитрость и зашептал. — Совершенно один, а вдруг кто-то захочет прокрасться в палатку и убить его?       — Нет.       — Ты оставил его одного, — он привык к этому, хоть иногда и чувствует себя дерьмово, но понимает, что для дела. — Вернемся в палатку и ты сможешь его защитить.       Фэн Синь всегда обвинял его в том, что тот не пытается никого понять, но сейчас, когда получается держать за руку и приостанавливать шаги, которые наровились превратиться в бег, ему и не нужно многого, только знать, что... Искренне кому-то дорог, настолько, что готовы защищать ценной собственной жизни.

И, может быть, поэтому стоит попытаться выжить? А то этот болван ринется его защищать и сам подставится.

      Ложась вновь на подстилку, чувствуя, что тот наконец-то успокоился и попытался рукой нашарить его талию, все же позволил себя прижать к себе всем телом и дышать себе в шею,— пускай, лишь бы не выходил на улицу, чертов лунатик.       — Обещай остаться со мной навсегда.       Вздрагивая от горячего шепота над ухом, понимая, что не сможет, мотает головой, но чувствует, как тот сильнее начинает его сжимать, точно думая раздавить своими словами.       — Я.. Постараюсь.       И этого хватает, чтобы успокоить, а стоило перевернуться, как тут же почувствовал, как тот прижимается к его груди и продолжает тихо плакать,— снова, какой их генерал... Плакса.       Несмотря на это, понимая, что уйти будет сложнее, обнимает его за шею и шепчет о «новых днях и победах», которые становятся прекрасными и столь далекими мечтами.       Генералы уже давно потеряли веру в себя, но до упрямого пытаются вселить ее друг в друга и своих подчиненных, ведь может быть, когда-то...