Судьба! Судьба? Судьба.

      Приехав в Чон-Хилл, Чимин сразу же отправился в свои комнаты, с холодной вежливостью пожелав Чонгуку доброй ночи, так как свидетелем их расставания был дворецкий.       Прожив в девятнадцатом веке почти три месяца, Чимин знал, что есть такие слуги, которые, становясь свидетелями разногласий в доме хозяев, обязательно передают всё происходящее, неимоверно приукрасив, другим слугам, а те в свою очередь, добавив красок, рассказывают все своим хозяевам, в надежде получить лишнюю монетку.       Омега знал, что в доме графа Мин Юнги, все кто служил у него очень преданы альфе и не болтают на рынках, стараясь прибавить весомости собственной персоне. А так как в Чон-Хилле он был совсем недавно, то не знал, как обстоят дела со здешним персоналом и предпочёл не устраивать сцены, хотя ему очень хотелось.       Омега поднялся к себе и отказавшись от помощи горничной, отправив ту спать, начал раздеваться. Тихо скользя по толстенному персидскому ковру нежного розового цвета, Чимин аккуратно снял невесомые перчатки, наклонился, развязал шелковые ленты туфелек, снял тончайшие брюки. Омега всё делал автоматически, не заостряя на этом внимание. Перед его невидящим взором, как кинопленка, проходил весь сегодняшний вечер в театре.       Он вспоминал свое глупое намерение заставить ревновать мужа, которое с треском провалилось, так как альфе омега совсем не интересен. Он вспомнил те обидные слова, которые говорил Чонгук и почувствовал как по щеке покатилась горячая слезинка, оставляя соленую дорожку.       Разозлившись на себя за то, что так расклеился, Чимин смахнул слезу и сердито проворчал:       — Что-то ты стал, как бездонная бочка! Нет, дружок, так нельзя! Тебя же раньше ничем нельзя было зацепить!? Тебе же раньше все обидные слова, что слону дробина! А ну-ка перестань, ей богу словно омежка-милашка! — строго выговаривал себе Чимин, снимая драгоценности, стоя перед искусно выполненным знаменитым мастером трельяжем, который казался Чимину смутно знакомым, хотя он видел его впервые.       — Раньше, раньше… Раньше, я не любил... — прошептал Чимин, отвечая на выговор и замер, изумленно уставившись в глаза своему зеркальному отражению.        Встречаясь на светских раутах, омега, продолжая с удовольствием пикироваться с альфой, не заметил как начал испытывать к Чонгуку нежные чувства. Он боролся с ними, отрицая их. Сейчас осознание своих, обреченных остаться без взаимности чувств, привело омегу в полное замешательство и он ошеломленно, без сил опустился на маленький пуфик и застыл.       Просидев в таком положении более десяти минут, Чимин несколько раз моргнул, сбрасывая с себя мрачное оцепенение, прошептал:       — Ну, и черт с ним, проживу как-нибудь!       Он поднялся с пуфика и начал расстегивать маленькие пуговички на спине блузы. Он смог справиться, только с пятью пуговичками, до остальных же омеге не позволял добраться корсет, сковывавший движения. Он упорно продолжал войну с пуговицами, не желая признавать поражение хотя бы перед элементом одежды.       Чимин тянулся, выгибался, выкручивал руки до хруста в суставах, но ничего не получалось. Омега злился, понимая свою несостоятельность и этот проигрыш в борьбе за свободу, стал последней каплей в потоке, который, прорвав все преграды, воздвигнутые им, хлынул заливая красивое лицо горячими слезами и вырываясь из груди громким досадным рыданием.       После холодного пожелания спокойных снов, которые произнес омега, Чонгук отправился в свой кабинет и просидел там довольно долго, стараясь успокоится и подумать, что же делать дальше и как жить с тяжелой ношей безответной любви.       Так ничего и не решив, альфа медленно поднялся по лестнице в тишине ночного спящего дома. "Скорее всего Чимин уже спит" - решил он. Войдя в комнату, он услышал рыдание, которое доносилось из спальни супруга.        Это рыдание рвало душу Чонгука на куски. Только он мог обидеть Чимина и теперь омега так горько плачет. Альфа быстро подошёл к двери соединяющей их комнаты и решительно открыл её.       Картина, которая предстала перед ним, заставила его сердце пропустить несколько ударов. Его молодой муж, стоя посреди комнаты, босой, полураздетый, освещаемый лишь сиянием нескольких свечей и камина, рыдал навзрыд, совсем по-детски утирая горючие слёзы маленькими кулачками.       Чонгук рванул было к нему, но заставил себя спокойно подойти и произнес:       — Чимин, простите мою грубость! Я не имел никакого права говорить вам те слова! Я приношу свои искренние извинения! Мне жаль, что я стал причиной ваших слёз.– альфа старался говорить общими фразами, хотя безумно желал заключить омегу в объятия и высушить слезы поцелуями.       Услышав голос мужа, Чимин вздрогнул от неожиданности, когда понял, что виновник слёз стоит перед ним. Он вытер их, задрал голову и холодно произнес:       — Почему вы решили милорд, что причиной моих слёз являетесь вы?       Опешив от такой холодности, но поняв, что она больше наиграна, чем есть на самом деле, Чонгук спрятав улыбку, спросил:       — А разве нет? — он подошёл к Чимину и нежно стёр соленую влагу с щёк, поражаясь бархатистости кожи.       — Отнюдь. — возразил омега, глядя поверх его плеча, не двигаясь с места.       — Ну, раз не я причина ваших слёз. — начал Чонгук. Ему было так хорошо рядом с Чимином, что он попытался завязать разговор, надеясь задержаться в обществе мужа ещё на несколько минут. — Могу я узнать, кто тот болван, который посмел стать на пути моего бесстрашного мужа и вызвал печаль на прекрасном лице?       Мягкий голос мужа, нежное касание его рук и участие в глазах вернуло Чимину жалость к себе, заставив несколько обидных слезинок вновь скользнуть по щекам.       Чонгук не сводивший глаз с припухлых от слёз губ Чимина, почувствовал влагу на пальцах, поглаживающих щёки омеги и уже беспокойно спросил:       — Чимин, кто вас обидел? — он с тревогой всматривался в лучистые глаза омеги, напоминавшие сейчас огромные озера под грозовым небом.       — Пуг-г-говицы... — заикаясь, прошептал омега, стараясь удержать новый поток горячих слез. Он опустил голову и покраснел.       — Пуговицы!? — переспросил Чонгук, ожидая чего угодно, но только не этого. — Какие пуговицы!? — спросил он, ничего не понимая.       Чимин, который, казалось, покраснел ещё больше, не поднимая глаз, повернулся к альфе спиной и с обидой тихо буркнул:       — Вот эти!       Чонгук с недоверием уставился на длинную вереницу маленьких пуговиц на вечернем наряде Чимина.       Он заметил, что омега смог расстегнуть только несколько штук, но даже этот маленький разрез открывал потрясающий вид на спину супруга. Руки альфы, не дожидаясь разрешения, сами собой потянулись к пуговичками и он начал медленно расстегивать их, касаясь обнаженной спины омеги.       — Попробуй только засмеяться и я тебя стукну! — грозно проворчал Чимин, который уже вернул свой обычный неугомонный дух. Но, Чонгук даже и не думал смеяться, потому что, расстегивая блузку мужа, он пытался сдержать дрожь желания, которая волнами расходилась по всему его телу.       Он расстегнул последнюю пуговицу, а Чимин одновременно с ним опустил руки и блуза, не имея больше преград, скользнула по спине, на несколько секунд задержавшись на бедрах, упала к ногам омеги переливающейся золотистой пеной. Чимин в ужасе замер, остро чувствуя спиной присутствие альфы.       Герцог, сжав кулаки, так что побелели костяшки пальцев, приказал себе не двигаться с места, наслаждался видом стоящего перед ним освещенного теплым светом свечей божества.       Он любовался плавной линией спины, прикрытой кружевным корсетом, крутым изгибом округлых бедер, аппетитно пышными ягодицами, которые практически не скрывали прозрачные, маленькие панталончики из тончайшего шифона, стройными ногами, затянутыми в ажурные чулки французской сетки.       Чимин стоял, зажмурив глаза и часто дыша, жутко страшась того, что альфа начнёт ласкать его! Но! Ещё больше омега боялся, что не начнёт! Когда же он услышал стон Чонгука, говоривший о его капитуляции и почувствовал нежное прикосновение к своим плечам, Чимин облегченно вздохнул и повернулся к альфе, обняв его за шею, поцеловал в такие теплые и такие зовущие губы.       Зарычав словно животное, Чонгук сгреб своими огромными ручищами Чимина в объятия, прижимая к своему могучему телу и страстно ответил на поцелуй. Омега, задохнувшись от нахлынувших чувств, ещё теснее прижался к альфе, упиваясь той чувственности, которая наполняла его сладкой негой.       Герцог, оторвавшись от нежных губ Чимина, целуя точёные скулы, перешёл к стройной шеи, а потом уткнулся в тончайшие ключицы, широко лизнув по запаховой железе, слегка прикусив её, вызвав у омеги протяжный стон удовольствия. Нетерпеливыми руками Чимин принялся срывать с Чонгука рубашку, желая коснуться его обнаженной груди.       Альфа, наблюдая за таким рвением, засмеялся и произнес:       — Не спеши, у нас вся ночь впереди.       Альфа отошёл от омеги и разорвал рубашку, не желая тратить время на пуговицы, чем вызвал удивленный взгляд Чимина, который не отрывал горящего взгляда от его упругого тела.       — Если ты будешь так на меня смотреть, то я не ручаюсь за последствия. — пригрозил Чонгук и заметил что муж покраснел, но взгляд не отвёл. — Что ты со мной делаешь? — простонал альфа, подходя к омеге.       Он наклонился, собираясь поцеловать такие влекущие губы, но услышал деликатное покашливание.       — Гм… милорд? — услышал Чонгук дрожащий голос своего камердинера из-за закрытой двери, доносившийся из его спальни. Чертыхнувшись, он извинился перед Чимином, коротко поцеловал того в губы, развернулся, поднял на ходу, разорванную рубашку и открыв соединяющую их спальни дверь, скрылся у себя в комнате:       — Черт возьми, Стюард, у тебя должна быть чертовски серьезная причина беспокоить меня в такой час! — проворчал он гневно глядя на побелевшего от страха камердинера.       — Милорд, его сиятельство здесь и он желает с вами поговорить, немедля — дрожащим голосом ответил Стюард, находясь меж двух огней.       — Мой отец!? Он здесь, у меня в доме? — удивленно спросил Чонгук. — Я и не знал, что они уже вернулись из Америки! — проговорил он, роняя разорванную рубашку, облачаясь в серебристый халат из тончайшего шелка.       — Где он?       — Я предложил его сиятельству расположиться в голубой гостиной, милорд. — ответил Стюард, озабочено рассматривая белоснежную кучку рваной ткани, которая ещё некоторое время назад была модным, искусно пошитым элементом гардероба герцога.       Чонгук, с тоской глянув на дверь спальни супруга, направился в указанном камердинером направлении.       — Да-а, милорд Чон Чимин, определенно, губительно влияет на вещи герцога. — проворчал камердинер, когда Чонгук вышел из комнаты.       С замиранием сердца он рассматривал дыры на рубашке и вырванные вместе с тканью пуговицы, а также горестно вспоминая безнадежно испорченные прекрасные бальные туфли знаменитого итальянского мастера, в которых альфа вернулся из бала в Олмаке.       Чимин, оставшись один, не находил себе места и вёл ожесточенный спор сам с собой.       Омега то ругал себя что позволил вольности, то наоборот, приводил убедительные доводы, уверяя себя самого, что поступил правильно и не сделал ничего предосудительного.