Дикий

Я вою на зимнюю луну. Даже зверь скучает по Габриэлю, когда его нет рядом. И мне это ужасно не нравится. Потому что это означает, что я больше не могу убежать от своих мыслей. Я снова в клетке. Я понимаю, что никогда оттуда не выходил. Я так и не выбрался из этой проклятой клетки. Может, я и бегаю на свободе, но на самом деле я не свободен. Меня сослали в маленький уголок Уэльса. Я изгнал самого себя. Я скучаю по своей клетке, той, в которой меня держала Селия. Потому что я знал, где она начиналась, где заканчивалась и где были прутья. Эта клетка другая. Она не позволяет мне слишком далеко отходить, даже когда моего Джейлера нет рядом. Габриэль — мой тюремщик, он держит меня здесь. Тюрьма, тюрьма — это любовь. Прутья клетки сделаны не из ионов, а из поцелуев и нежных прикосновений. Из сладких слов и тоскующих глаз. Внезапно я вижу своего сторожа, и мне не терпится полюбоваться своей клеткой. -"Несбитт, будь осторожен с Натаном". Я принес Селии мясо. Несбитт здесь. Я в панике прижимаюсь к земле среди зелёных листьев подлеска и прислушиваюсь. «Что ты имеешь в виду? Я знаю, что не стоит слишком сильно его провоцировать. Но я уже много лет ничего от него не слышал». «Он травмирован», — говорит Селия. Я не согласна. Я никогда не был сильнее и в лучшей физической форме. У меня достаточно еды и времени для пробежек. Я слышу, как Несбитт фыркает. «Этот пацан никогда не был таким хрупким, я тебе не верю». «Думаю, у него проблемы с психикой. После войны он очень тяжело это пережил». - Его друг помогает ему справиться. Кажется, он не понимает, что происходит. Он, похоже, беспокоится обо мне. "Тебе никто не сказал?!" — Селия звучит сердито и удивленно. Никогда раньше я не слышала от нее такого удивления. "Что мне никто сказал?" — Несбитт растерян. Я слышу, как она опускается на один из стульев, делает глубокий вдох и начинает говорить. "Четыре года назад. Во время свержения совета с Габриэлем что-то случилось". "Какое отношение это имеет к Натану? Габриэль, должно быть, уже простил его. Я уверен", — говорит он своим загадочным тоном. "Несбитт, Габриэль умер". "Что?!" Наступает тишина, а затем он начинает кричать. "Почему меня, черт возьми, не пригласили на похороны моего друга?" "Их не было". "Вы хотите сказать, что бросили его так же, как мы бросили Ван?!" — кричит он сейчас. "Нет", — Селия, как всегда, спокойна. — "Мы были заняты тем, что собирали новый совет и останавливали охотников. Обеспечивали безопасность. У Габриэля никого не осталось, никакой семьи. Никого, кроме Натана. Я позволила ему забрать тело, я позволила Натану похоронить его одному". И она плачет. Я не понимаю, Селия никогда не плачет. "Не знаю, Несбитт. Но думаю, это сломило его психику". "Что вы имеете в виду?" — его австралийский голос снова затих. "Он до сих пор его видит. Сначала я думала, что это отрицание, но прошло уже много лет, а он всё ещё рассказывает, как они купаются в реке или собирают ягоды. Либо он сошёл с ума, либо он действительно его видит. Так что будьте осторожны, он стал ещё более диким, чем я когда-либо его видела". Я становлюсь невидимым и ухожу, я оставляю игру на крючке у двери и ухожу. У меня нет желания видеть глаза Несбитта, полные жалости. У меня нет желания слышать, что они говорят обо мне. Я возвращаюсь домой. Домой, в свою нору, домой к Габриэлю.