Цвет вспышки не зависит от заклинания

Он возвращается за ней во время каждой операции флюгеров. Не вступая в бой, молча стоит и протягивает ей руку. Один на один, перед толпой, перед флюгерами, перед мирными жителями. Ему неважно. Он хочет ее учить. Даже руководство Флюгера Ветров понимает, что противопоставить что-то такому магу невозможно. Он все еще не вступает в бои, он все еще чего-то хочет. И с каждым разом становится все очевиднее, что он хочет ее. Лагранж искренне не хочет становиться овечкой на убой, Регина не хочет быть продана в рабство, она понимает, что это — билет в один конец. Но еще она понимает, что это ее шанс. Ведь ее не просто так взяли во флюгеры. В конце концов, у нее была мечта. И мечта была связана с магией. А изучение магии такого уровня становилось возможным только под руководством волшебника небывалых масштабов: темного ли, светлого — неважно, природа магии не делает различий. Ей нужен был учитель. Чем сильнее, тем лучше. И она решается. Во время следующей вылазки она ищет его уже сама, и находит. Неизменно протянутая в ее сторону рука становится символом этой отчаянной попытки обрести себя. Он понимает все по ее глазам. — Зови меня Том. — Регина. Том Реддл делает пасс рукой в сторону оставшихся флюгеров, которые заняты боем, одновременно хватая ее за руку и аппарируя. Последнее, что видит Регина Лагранж — синяя вспышка освещает все помещение. — Но как? — приземляясь, она не успевает обдумать обстановку, только шокированно смотрит на него. Каждый первокурсник знает, что не существует заклятий, обладающих вспышкей синего цвета. Виднейшие чародеи современности бились над этим ограничением, но так и не смогли его снять. Было решено, что это — фундаментальное ограничение неизвестной людям природы, один из законов магии. — Синий…? Он медленно улыбается, отворачиваясь и разрывая физический контакт. Регина слышит глухой ответ: — Цвет вспышки не зависит от заклинания. Мир переворачивается. На глазах Регины Лагранж только что был нарушен закон существования мира. Она не верит. Но и не поверить тоже не может. — Как…? — Я научу. Этот ответ определяет всю ее дальнейшую судьбу.

***

— Ведь что, по сути своей, делает заклинание крестража? Оно создаёт неразрывную связь. Создание связи — одна из самых сложных частей магии, которой овладевает далеко не каждый волшебник. Ты когда-нибудь задумывалась, почему так мало людей использует Нерушимые Обеты, хотя казалось бы — это идеальная гарантия осуществления любой сделки? Но все не так просто. — пространные рассуждения Реддла стали основной ее существования в его поместье. Иначе она бы сошла с ума. Впрочем, Лагранж не была уверена, что это не происходит прямо сейчас. — Нерушимый Обет сложен по своей структуре, и магов, способных закрепить его по-настоящему, в мире не так много. Необходимо создать систему взаимных обязательств, которую удерживает сама магия, создать связь на уровне самого естества волшебника, на уровне той магии, которая есть в его крови. Это тонкая работа, которая требует понимания того, что такое магия на самом деле. Это действительно не рядовое заклинание. — А как же бытовые заклятья, такие как Репаро? Ими пользуются повсеместно, и что-то незаметно, чтобы это истощало магический потенциал любого рядового волшебника. — Репаро восстанавливает форму. Редукто ее разрушает. Даже анимагия не создает принципиально новой формы, лишь используя уже имеющиеся, присущие самому волшебнику. Авада Кедавра разрывает связь, а не создает. А вот ментальные искусства, например, создают. Величайшие легиллименты способны устанавливать устойчивую, а не мимолетную, связь с сознанием другого человека. Только человека, заметь, потому что создание связи между существами разных видов — задача непосильная. Также и заклинание крестража… Крестраж неразрывно связан с частицей сознания человека. Когда уничтожается крестраж, исчезает и привязанное к нему создание. Эта связь сложнее, чем легиллеменция, сложнее, чем связь между человеком и человеком. Это связь между идеальным объектом — моим сознанием — и материальным — крестражем. Это искусство, ты это понимаешь? Регина внимательно смотрела в темные глаза, видя в них только азарт исследователя, экспериментатора, человека, раздвигающего своим существованием сами границы магии. Но она не видела сожаления. Ни капли сожаления, ни капли страха, ни грамма осмысления того, что именно этот человек сделал с самим собой. Впрочем, не это было сейчас важно. — Ты говоришь, что можно создать вечную связь души и предмета. Но только части души и только на определенных условиях. Что если привязать всего человека целиком к одной вещи? Что произойдет тогда? В ответ она получила медленный поворот греческого профиля и изящно взлетевшую бровь. Том плавно двинулся в ее сторону, неспешно переступая по полу. Ощущение силы потихоньку начало сгущаться, дышать стало сложнее, пространство начало медленно заполняться магией. Его рука ложится на стену строго за ее головой. Он смотрит ей в глаза. Почему он так редко смотрит ей в глаза? — Почему ты интересуешься? — выдыхает в губы. Ярко-красная помада кричит о том, как Регине перестает хватать воздуха. Об агонии, с которой сердце бьется в ребра. О последних аккордах симфоний Бетховена, о людях, которые исчезли и никогда не будет найдены. О тех, от кого осталась одна запись «пропал без вести». О воздухе, сгущающемся перед грозой. — Всего лишь думаю, чему еще я могу у тебя поучиться. Он всасывает в себя кожу на ее ключице. Земля уходит из-под ног.

***

«Цвет вспышки не зависит от заклинания». Регина трудится ночами над тем, что важно ей, а днем доводит себя до магического истощения, неизменно раздвигая границы собственных возможностей. Становясь лучше. Осваивая магию, подвластную лишь избранным. У нее есть собственные цели. У него тоже. Но, в конце концов, какая разница, если в итоге она получает от Тома бесценные знания, которые не может получить больше ни от кого? В глубине души Лагранж знает, что разница есть. И знает где, а точнее, в чьих глазах, в чьих именах заключается эта разница.

***

Они сидели в креслах, поставленных напротив друг друга, в гостиной, в которой обычно проходили все их уроки, и разговаривали. Ей хотелось бы рассказать кому-то о том, как ей невыносимо тоскливо на Альбионе. Как она не получила ни единой весточки от флюгеров и как боялась за них. Как сердце хочет домой. Как ей хотелось бы просто бросить все и быть обычной. Уязвимой. Слабой. Но это были слова для другого раза и для другой беседы. Приходилось довольствоваться тем собеседником, который был. А этот собеседник не оценил бы ни единого ее сентиментального порыва. Потому они разговаривали о литературе. — Ты слышал такую фразу: «рукописи не горят»? — М? — ленивое перекатывание пера в его руке могло бы действовать ей на нервы, но сегодня, похоже, Том был чрезвычайно миролюбив. — «Рукописи не горят». Это написал один магловский автор, в ответ на суровую реальность преследования его за его же поступки. Власти смогли сделать его жизнь невыносимой только тем, что запрещали ему публиковаться. На упоминание «магловского автора» Реддл предсказуемо ощетинился. — И что в этом такого? Миллионы людей по всей земле не могут выйти за границы своих возможностей, просто потому что их всегда кто-то преследует: власть, призраки, злой рок, жестокий чародей из сказок. Существует такое количество оправданий собственного невежства и слабости, что… — И все же? Как тебе кажется, в чем смысл? Зачем он это написал? — она сама не может придумать ответ на этот вопрос уже несколько лет, хотя он цепляет что-то важное внутри нее. Что-то давно забытое под жестокой реальностью битв, грязи и рутинной работы. Это что-то потихоньку воскрешает в ней Том, не понимая, может, до конца, что именно он создает. — Что именно он хотел сказать? — Что существуют вещи, которые невозможно уничтожить? Брось, это бред. — Он встает из кресла, направлясь к тоже поднимающейся Регине. — Даже в волшебном мире не существует вещи, которая не может быть уничтожена, у всего есть свое начало и закономерный конец. — Это значит, что пока что-то живо в твоем сознании, оно существует. Это — вечность. Вечность достижима даже для маглов. — Она знает, что это не ответ, знает, что это не объясняет фразу, но что-то в таком описании ей не дает покоя: может, ей доставляет удовольствие злить Тома, а может, она просто чувствует, что разгадка где-то рядом и тянется к ней со всей страстью. — Сознание не может быть отнято, им невозможно завладеть. Даже легиллименты не могут себе это позволить. — С чего ты взяла, что не могут? С чего ты взяла, что я не могу? — Они стоят близко, оба не намерены уступать другому свою правоту. Реддл злится, Реддлу азартно. — Что ж, попробуй на мне. — шепотом. — Пожалуй, откажусь. Пальцы ласкают ее спину. Оглаживают бедра. Взгляда глаза в глаза почему-то все равно не происходит. — Интеллектуальная собственность не может быть отнята. Рукописи не горят. И в ее устах это звучит как вызов.