Цвет вспышки не зависит от заклинания

Один из следующих уроков заканчивается на неожиданной ноте — Регину уносит в истерику. Лагранж пытается держать себя в руках, но у нее опять, день за днем, не получается постичь природу цвета заклинания, не получается понять, почему этот чертов цвет вспышки может быть разным. Он глумится над ней, он ее унижает, под конец бросая фразу «такую бездарность я бы никогда не принял в ряды Пожирателей, на что же ты надеешься, девочка?». Она не выдерживает. — Почему я не могу встать и биться рядом с тобой? Я хочу быть с тобой! — чем больше времени они проведут вместе, тем лучше, тем больше шансов у нее будет узнать то, что она хочет. Тем больше шансов на успех. Победой это давно уже назвать сложно. Он разворачивается, награждая ее пристальным взглядом. Чувствует, абсолютно точно знает, что она говорит не все. — Ты переигрываешь. — Но я действительно хочу… — голос ломается, и Регина не знает, чего в нем больше: лжи, правды, которая колет глаза ей самой, огня, сжигающего ее дотла или надсадной песни зимородка в ясную ночь. Птичка внутри бьется в клетке. — Я не допущу тебя в ряды Пожирателей, даже если ты совершишь невероятные открытия мирового значения в теории магии. — он говорит сухо и бесстрастно. — Это ничего не меняет в моем отношении к тебе. Ты можешь оставаться в моем доме сколько пожелаешь, можешь учиться у меня чему угодно, но относиться к тебе как к Пожирателю — уволь. Лагранж разворачивается, произносит резкое прощание и уже на выходе бросает через плечо: — А как ты ко мне относишься? Какие у нас отношения? Выходит из комнаты, подавив желание хлопнуть дверью. Она не получает ответа ни тогда, ни после, стоя напротив зеркала в своей комнате и сдерживая рвущийся изнутри крик. Не получает ответов, метая клинок в саду в старую мишень, нарисованную на дереве кем-то из мальчишек — сыновей Пожирателей. Ей бы хотелось быть такой же беззаботной, какими были они, при всей своей чопорности и аристократичности. Ей хотелось бы быть метателем кинжалов, ей хотелось бы рисовать мишени. Но, похоже, сейчас мишень — это она.

***

Сегодня — в разгар грозы на улице, в идеально дождливый день — Регина хотела наконец-то спокойно поработать. Править свои записи, сидя перед окном. Не думать. Дышать. Работать. Не чувствовать нож в районе своего солнечного сплетения. Когда в комнату вбежал насмерть перепуганный Долохов и объявил, что Реддл желает видеть ее в синей гостиной, она не поверила. Не поверила ни в собственную важность, ни в непременную необходимость видеть ее именно сейчас. Хотя Антонин был чрезвычайно настойчив. Обматерив ее, вероятно, исчерпывающим запасом русского мата, он заявил, что потащит ее силой, даже если Лагранж будет сопротивляться, и она может быть сколь угодно талантливее как волшебница, но в рукопашном бою однозначное преимущество остается за ним. Долохов доводит ее до дверей, не открывая их. — Дальше сама. После секундного раздумья Регина устало толкает створки. И… понимает. Понимает, почему закаленный убийца Долохов прибежал к ней так резво, понимает, почему он был необычайно хмур по дороге. По полу раскиданы трупы. На них разорвана одежда и вывернуты пальцы. Видны струйки крови. А в комнате стоит то самое ощущение Силы, которое она научилась опознавать с первой встречи с Темным Лордом. Грудную клетку сжимает, нервы натягиваются. Вроде же, должно было быть обыкновенное собрание. Что. Здесь. Произошло? Заходя в зал, она натыкается на тяжелый взгляд темных глаз. Он наблюдает, стоя в дальнем углу, перед разожженным камином. Наблюдает за ней. Пристально. Сволочь. Повисает пауза. — Ты знаешь, что спасает тебя — единственную из всех них? Лагранж держит спину ровно, идет чеканным шагом, не меняясь в лице. Подходит на расстояние вытянутой руки, рассматривая отлетевший с чьей-то руки перстень. Переводит взгляд в камин, даже не пытаясь заполнить словами осязаемое в воздухе напряжение. После некоторой внутренней борьбы все же произносит: — Я тебе не друг и не враг. И я не буду твоей последовательницей. — Камин подсвечивает зрачки девушки другим, непривычным цветом, цветом поджигаемой в костре соломы. — Вопрос в том, чего ты хочешь от меня. Чего ты хочешь от себя. От мира. Расстилается тишина. В зале стоит энергия смерти, которую не может не чувствовать маг, обладающий хотя бы толикой ее обучения и способностей. Том Реддл игнорирует эту энергию, как, впрочем, и смерть саму по себе. — Я хочу, чтобы ты уяснила, что никогда не будешь стоять в одной линии с этими лизоблюдами. Они — грязь. Ты — пламя. Это дает тебе определенные преимущества, но и накладывает серьезные обязательства. На колени. — Том, чт… — На колени. Сейчас же. Регина смотрит на пол. Там растекается кровь. Там умирали люди. Перед ней стоит тот, кто этих людей убил. Молча покориться? Ей не было чуждо насилие, но этот масштаб… Такое мог совершить только психопат, только человек, не просчитывающий последствия своих действий дальше чем на пару шагов. Где его хваленая рациональность? Где весь стратегический ум новоявленного Лорда? И все же, вот он. Перед ней — сила, способная победить смерть. Перед ней стоит тот, кто сделал ее той, кем она является. Перед ней стоит тот, с кем она не согласна. Перед ней стоит тот, кому она не хочет проигрывать. Тот, кто, в конце концов, может просто поставить ее на колени силой. Тот, кто по неведомой ей причине уважает ее за каждый трусливо-рациональный поступок, который она совершила. Регина медленно опускается на колени. Поднимает глаза и встречается взглядом с чужим, нечитаемым, несущим в себе сразу все и ничего. Взглядом легиллимента, в котором отчетливо мелькает желание… и удовлетворение. Все. Дальше — стена. Сохраняя зрительный контакт, он выжигает в ней все живое — опять, снова. Она-то думала, что все живое внутри закончилось. — Если ты не способна покориться силе, большей, чем ты сама, ты — ничто. Запомни это. Следует пауза. В глазах Регины снова что-то ломается. — Я не буду предлагать тебе флаг союзника и я не буду клеймить тебя, как животное. Ты вольна — в разумных пределах — действовать свободно, извлекая из собственных действий пользу и работая на собственные цели. Я не буду склонять тебя к полной идеологической поддержке и не буду карать за неудобные вопросы. Но, как моя ученица, ты обязана поддерживать в себе то, что я тебе передал. Ты обязуешься не растрачивать свой потенциал на пустые задачи, ты обязуешься отвечать на вызовы, которые я ставлю перед тобой. С ярким внутренним огнем искать то новое в магии, что подарить тебе никто другой не сможет. Регину трясет от ужаса. Ничего из того, что он произносит, не говорит о том, что он держит против нее зло, но в каждой строчке ясно прослеживается угроза. Ощущение Силы давит на нее. А его, вероятно, пьянит. Глаза начинают слезиться, но плакать она себе не позволяет. — Как только ты потеряешь это пламя, я отыграюсь сполна. Пока ты поддерживаешь мой интерес, твоя магия не угаснет. Как и мое неизменное желание видеть тебя рядом. Комната остается на месте. Камин горит. Пол под коленями Регины остается прежним: замызганным кровью, затертым следами подошв, ничего не слышащим и ни на что не отвечающим. Ощущение Силы спадает. Новое повисающее молчание говорит все, что она никогда не сказала бы ему вслух. Ей страшно. Она рациональна. Она не будет провоцировать монстра. — Встань, Регина. Я отвечу на любые твои вопросы. Девушка медленно поднимается и, когда их глаза оказываются на одной линии — «на равных» — всё-таки не удерживается от вопроса: — Зачем — хриплое горло подводит, связки надсадно хрипят. — зачем нужна была эта демонстрация силы? Реддл пошел к балкону, очищая по дороге залу, распахивая им двери с видом на ночной сад, поливаемый дождем. — Ты спрашивала, какие между нами отношения. Я ответил тебе так честно, как мог. Я ничего не утаивал — и не буду скрывать себя перед тобой. Регина и Том не посмотрели друг на друга. Прошло несколько секунд, каждая из которых ощущалась как «на грани». Дышать приходилось на ручном управлении. Бушевала гроза. Он не пообещал ей безопасности. Не пообещал не поднимать против нее палочку. Не обещал не убивать. Замкнутый круг возвращался к его интересу и к ее способности этот интерес поддерживать. *** Они заговорили о бессмертии. — Если бы тебе предложили продать все, чем ты являешься, уступить тому, кто слабее тебя, уступить, чтобы всю дальнейшую жизнь пресмыкаться и загонять себя в яму — ты бы согласилась? — Я… — Смерть слабее меня. Посмотри мне в глаза и только попробуй сказать, что ты бы согласилась остаться смертной. — Я… — Редж. Ее глаза полны усталости, через ее голос льется печаль. — Я бы смогла остаться человеком. — Да? — насмешливое молчание. — Ты лжешь. Расскажи мне, в твоей жизни есть такое искушение, которое затмевает все? То, ради чего все будет поставлено на карту? То, что заставляет тебя хотеть большего, быть больше, чем собой… То, что… Или, может быть, тот, кто? — Его темные глаза глумливо протыкают ее насквозь, вылавливают каждую ее эмоцию, усиливают горечь, заколачивают крышку гроба под названием «Том Реддл». Она говорит не совсем то, что хочет сказать. Но знает, что и это — тоже правда. — Том, ты же знаешь, я не могу отказаться от тебя. Не могу отказаться от того, что делает меня живой… От того, кто чувствует магию как музыку, как искусство, как-то, что было предначертано. — невообразимым образом его глаза становятся еще на пару оттенков темнее. — Я не могу и ненавижу себя за это каждую секунду, и однажды, я надеюсь, я смогу от тебя… Она не справляется договорить. Она слабая. Реддл склоняется к ее уху, прикусывая зубами мочку. — Люди почему-то так ценят доверие и мягкость. «Душевное тепло». Ммм, ты когда-нибудь думала, почему? — он вжимается в ее податливое тело. — А ведь если бы ты договорила эту фразу до конца, я бы тоже не смог остановиться. Ты хочешь рискнуть? И это на грани истерики, на грани торжества и поражения, на грани лжи, на грани саморазрушения. Поэтому она возвращает ему его же фразу: — Пожалуй, откажусь.