Фантазер

***

Если в зиме что-то было просто не так, то к весне и в самой весне что-то разладилось окончательно. Собирал вещи отец семейства. Устал ужасаться Патрик тем, как отца поглотила предстоящая поездка. Патрик гулял с Симоном. — Отец — трудоголик. Я явно не в него, — отрывисто, напряженно. — Патрик! Ты напряжен. Мне это не нравится. — Очень сухо — Симон. Симон — сухо, плиты тротуара сухие. Под небом серым непонимающие Симоновы глаза совсем темные. Наконец-то взвивается Патрик: — Тебе не нравится, да? Тебе не нравится? А мне нравится? Мне что должно нравиться? Ты знаешь, как мне плохо становится от твоих «Жан-Пьер то», «Жан-Пьер се»! Я извожусь! Об этом ты знаешь? Что я испытываю, знаешь ты? — Не кричи, а то распугаешь грязных голубков, милых птичек. — А, и это все, что ты можешь сказать? И правда, мило! — Кричит Патрик, взвинчиваясь все больше, кричит и кричит… — Должен ли я это понимать как… — Ну вот только не надо про «должен». Жан-Пьер считает, что обязательства — это то, от чего отношения обязаны испортиться. Тут уж и нервный смех раздался: — Ах! Какая глупость! И опять он? Ну, спасибо! — Не стоит благодарности, миленький. А критерии оценки чужих мнений, боюсь, не тебе вырабатывать, хороший мой. — Нет, постой!.. — Боюсь замерзнуть, стоя на одном месте, зима все никак не хочет отступать. — Нет, я все-таки хочу… — Не могли бы мы поговорить о чем-нибудь другом?

***

До чего плохо расстались. Разрыв, последняя встреча, так, что ли? Какие были предыдущие разрывы? Умница-пассионария Дениза сказала быстро, дескать, оставим это, Патрик, бросим, завяжем. А сама, наверно, еще до того целовала грубоватые смуглые руки. Нужно было кинуться за Симоном и удержать его? Неужто гордость не позволила? Да нет, оцепенел Патрик, причем не от ужаса. Не отчаянием порожденное оцепенение… А чем тогда, не ленью ли? Ведь влечет же за собой большая любовь трагический, болезненный разрыв? Вот Рескин-южанка и пассионария Д. Ну, тайные встречи, допустим, в пыльной комнате с крашеным деревянным полом и рассохшейся мебелью. Упасть на пылью пропитанный диван, и на облупившейся краске пола — цветная красно-белая шаль пассионарии, зеленый шарфик южанки. Солнце никогда не заглядывает в запыленную комнату, потолок там не белый, а серый. Пыльная комната неправильной формы вмещает в себя всю любовь двух, ну, а солнце не видит то, что не положено ему видеть. Бесконечную робость южанки, роковую пассионарическую настойчивость. После возможного, вероятного, не неизбежного разрыва пыль той комнаты — уже не пыль, а прах. Пассионария приходит одна с посеревшим лицом, комната — вместилище отчаяния. В одной комнате торжество запретной любви-болезни и скрипящая на зубах горечь разрыва. Но однажды решает пассионария, что комната, несмотря ни на что, видела все же больше счастья, чем страданий, ведь счастливы в ней были двое, две, а несчастлива в ней же лишь она одна…