Фантазер

***

Если это называется весна, то откуда же тогда холодный ветер, серые потеки на домах и капли мерзкого дождя, так и норовящие попасть непременно за шиворот?! Что, неужели только черноволосому юноше, прогуливающему занятия в университете, противно донельзя? Ах, не весна, которая всего-навсего временно не в духе, безнадежно испортила ему настроение, весна тут, в общем-то, ни при чем. Просто юноша-прогульщик размышляет на весьма невеселые темы, да, он даже проделывает какие-то сложные и никому, а ему в особенности, не нужные психологические этюды… Ну как тут не испортиться настроению от такого, к примеру: «Да, я убежден, самое страшное, манящее и жуткое в любви — это чувство принадлежности другому человеку. Принадлежность привязывает намертво более слабого, подчиняющегося, к более сильному, тем более, когда она взаимна. Да, это полная отдача, доверение себя любимому человеку, любимому и любящему тебя. И когда принадлежность разрывается (а такое вполне возможно), то рвется будто какая-то нить, какая-то привязь. Разве она же не привязывала его, меня, нас двоих ко всему хорошему, что есть в жизни, разве не приподнимала нас над обыденностью, над надоевшими лекциями, преуспевающей Триш, пустой квартирой и даже вот этим простуженным городом? И вот, эта нить рвется, она уже порвалась, по чьей же вине… потом, потом… и любящий-любимый отдаляется, он за прозрачной стеной, а прозрачность ее все мутнеет, и слабый первым летит в черную страшную бездну, обдающую несчастного смертным холодом… Стоп!» По лбу мыслящий прогульщик себя, к счастью, не ударил. И даже как вкопанный не остановился, но дело тут не в железном самообладании, а в том, что остановиться, когда со всех сторон толкают тебя замерзшие сердитые прохожие, крайне сложно. «Стоп!» Если не удалось остановиться физически, значит, еще разок остановимся умственно. «Симон слабее… Он срывается в пропасть… да, собственно, давно уж сорвался — первым… Он должен жестоко страдать… А утешения искать, соответственно, у меня… Но что ж это, он сам, по своей же воле, сорвался, разорвав нить, ибо я не рвал ее… Сам сорвался… И не хватается за меня, единственного, кто может удержать его… Тут что-то не так! Жан-Пьер виноват? Смешно! Ума не приложу, зачем он Симону? Сила, забота… А где взять духовную близость, чистую, с едва пробивающимися ростками страсти так и не невысказанной, которую надо взращивать бережно…»

***

Да, ни слова не было сказано о вечной, банальной, выспренней, искренней. А любил же вроде, как в песнях. Дух захватывало, любимым жил, любовью дышал и не сказал ни слова. Во все мысли врос — он. А выходит: кому ты нужна, огромная, как телефонный разговор на последние деньги, после которого — руки бы целовать, проливая слезы благодарные морской солености? Кому нужна ты — истинная, как жар вокзальных объятий (аэропортовских, может?)? Неужто не нужна никому, прекрасная, как момент, когда я могу взять тебя за руку?! Да, видимо, не нужна, вижу, понимаю — не нужна, неодолимая, как поцелуй, после которого… Довольно, довольно. Да явись ты хоть в трех лицах едина: раз — ощущение полета в начале. Два — нестерпимое желание видеть. Три — желание касаться. Все слились воедино, вышло — маленькое, неистребимое, напрочь вросшее, безрассудное, иррациональное… Это, что ли, она? Маленькая маленькая маленькая любовь моя? Маленькая маленький маленький мой. Затоптать-то теперь ее ли? Все равно ведь никому не нужна будешь, манящая, как ночной воздух в разгаре лета, нежная, как звуки старинных.