В четыре руки

Сейчас и мы застыли в янтаре этого мига,

и никаких «почему» тут нет.

Курт Воннегут

«Бойня номер пять»

°

Дата неизвестна

Зелёный — хороший, наверное. Вблизи он сгущается, походя на тонкие-тонкие нити, а дальше разреживается, становясь похожим сначала на мутную «цветущую» воду, потом на туман, а затем и вовсе практически растворяется сам в себе. Зелёный постоянно причиняет боль, но успокаивает раз за разом. Он тянет в разные стороны, выворачивая соединения между костями — суставы? — и практически отрывая руки от туловища. Он впивается в кожу шеи — это же так называется? — и режет пальцы и ту часть рук, которая находится между ними и локтем. Он жужжит и шипит, рычит и стрекочет, пищит, пытаясь словно приуменьшить, притупить причинённую им же боль. Он трётся маревом о лицо и треплет ворохом отростки чёрного и серого цветов, прикреплённые к верхней и задней части головы. Зелёный отличается — от кого? — и совершенно не похож на… На кого? Он говорит по-другому. Он шепчет и кричит на разных языках, названия которых забыты — кем? — напевает и мягко уговаривает. Он, в принципе, общается не так, как… Как кто? Другие? Он не только разговаривает словами, но и показывает странные движущиеся картинки, которые могут и сами произносить слова. Хотя зелёный каждый раз звучит таким горьким, когда это случается, а его прикосновения становятся такими пушистым, что кажется, будто он совсем не хотел показывать те говорящие картинки. «Другие», которые так часто влезают в разговоры, появляясь перед глазами и даже прямо в голове, странные. Они разные, они отличаются не только от хозяина этого места — зелёного — но и друг от друга. Иногда кажется, что они не похожи даже на самих себя, отличаясь — немного и разительно — каждый раз, когда появляются. Женщина без отростков на голове, обёрнутая в странную жёлтую ткань — у этого определённо должно быть другое название — мило растягивает губы, летает над землёй и создаёт красивые рыжие узоры и такого же цвета искры, перемещающие её в другие места: в белое холодное место, в древние дома, туда, где вокруг, куда ни посмотри, песок. Она всегда ведёт себя мягко и пушисто, но всегда быстро исчезает под ярко свётящимся небом и падающими оттуда крохотными кусочками льда. У мужчины, тоже обёрнутого в странную ткань, но уже бордового и фиолетового цветов, меняется длина отростков, но он сам почти не меняется. Он сводит брови, и когда уже начинает казаться, что он ненавидит, он растягивает губы и щурится и прикрывает органы зрения, всем своим видом показывая, что он не не любит, а вполне наоборот. Девочка, постоянно бегущая, каждый раз от разных «других», попеременно то злится, то радуется, то морщит орган обоняния, показывая, что терпеть не может, то расслабляется, показывая доверие и приязнь. Она часто появляется в разных местах, но сама никогда не изменяется, всегда похожая на саму себя. Мальчик, напротив, постоянно меняется сам — то красно-синий, то блестящий красно-синий с жёлтым, то красно-чёрный, то просто чёрный в нескольких вариантах, то снова красно-синий, но уже другой. Но каждый раз неизменно приятный, пушистый и помогающий всем, кого встретит в своей картинке, часто сам из-за этого повреждаясь. Ещё один мужчина с тёмно-коричневыми отростками на голове и лице — неужели они действительно называются «отростками»? — и светом, бьющим, такое чувство, прямо из сердца, чаще всех меняет ткань, в которую обёрнут, слишком много раз одевая поверх неё толстый слой цветного металла. Он часто кричит — и радостно, и гневно — и почти постоянно что-то строит. Он дерётся, вместе с мальчиком или «другими» и практически всегда защищает их. Он страдает, страдает и снова страдает, но не говорит об этом мальчику или «другим» и не показывает им движущиеся картинки. Хотя, возможно, это может делать только зелёный? На картинках появляются и другие «другие»; но эти показываются чаще всего, но эти кажутся более дорогими, как жёлтый металл дороже серого, а белый — дороже жёлтого и, соответственно, серого. На картинках почти всегда много «других», которые говорят друг с другом, пушатся — разве есть такое слово? — друг с другом, но эти «другие» другие… Они похожи на руки, в которые впиваются тонкие острые нити, выросшие из тумана; они похожи на чёрные с серым отростки, об которые мягко трётся зелёный, когда успокаивает. Они похожи на свет сердца одного из мужчин, на небольшую деревянную штуку для ветра женщины, на ткани и вещи «других». Они похожи на красную с жёлтым металлом тяжесть, висящую на плечах, которая определённо раньше двигалась и была такой же, как «другие» или зелёный, живой и иногда даже всё ещё подаёт признаки жизни. Они принадлежат. Принадлежат тому, кого тянет в разные стороны; тому, чью шею режет, словно леской — а что такое леска? — марево нитей. Они принадлежат ему. Ему, где бы они ни были, на какой бы картинке ни появились, как бы ни выглядели, в какую бы ткань ни были обёрнуты, от кого бы ни бежали, с кем бы ни дрались, кому бы ни помогали. Ему, кем бы он ни был, где бы он ни был, когда бы он ни был. — Хранитель, — снова застрекотал зелёный мягко и пушисто — Хранитель… — Их, — захрипел он, не помня, когда раньше говорил, а не просто слушал и смотрел на движущиеся картинки. — Хочу, — он резко остановился, прерывисто вдохнул воздух, напоминающий скорее цветущую воду и попробовал снова. — Хочу их. — Они мертвы, Хранитель, — пророкотал зелёный грустно, продолжая причинять боль. — Все мертвы… Он закрыл органы зрения специальными складками кожи и сморщил орган обоняния, повторяя за одним из его «других». — Тогда зачем я здесь? Зелёный замер, его ворох остановился, перестав перекатываться, то становясь плотнее и темнее, то наоборот рассеиваясь и становясь почти прозрачным, а просто существуя. — Логично… — вроде бы согласился зелёный. Хотя, возможно и нет — он и не был уверен, что такое «логично». Он вообще не был ни в чём уверен. Он глубоко вдохнул и выдохнул с закрытыми органами зрения, но снова открыл их, раздражённый из-за яркого света. Всё вокруг больше не вихрилось одним только зелёным. Теперь он висел и болел в оранжевом, красном и синем, жёлтом и фиолетовом состоящими из тумана и нитей мире. Не было ни одного клочка пространства вокруг него, который не светился бы одним или несколькими цветами. Это было похоже на красочное представление, словно устроенное зелёным напоследок, перед тем, как его отсюда выгонят. Цвета морока — будто бы какие-то волшебные штуки — о чём-то зашептались, не обращая на него внимания. И он — потому что у него не было никакого выбора, потому что он и его тяжесть висели здесь, скованные, но выбравшие это самостоятельно — слышал их. Он слышал, то хорошо понимая, что именно они говорят, то теряясь в незнакомых словах, то что-то смутно улавливая. Цвета перемешивались, сливаясь в единую белую, точно то холодное место, которое любила его «другая», дымку. Она становилась всё ярче, всё плотнее и как будто приближалась к нему. Зелёный похоже и правда выгонял его. Он обидел его? Он должен был молчать? Или ему нельзя было задавать вопросы? Он не помнил правила нахождения в этом месте, но, похоже, он их нарушил, раз вокруг сейчас другие цвета, которые крутясь сами или крутя его — или и то, и другое вместе взятое — причиняли боли гораздо больше и одновременно гораздо меньше, чем один зелёный. — Хранитель… — прострекотал хозяин этого места, но его сразу же перебил другой голос. — Звезда, — прогудел он, потеряв в общем шумел половину своих слов, и белый пожелтел. — Защити. — Защити! — повторил третий — синий — голос, говоря, похоже, уже о ком-то другом. Марево начало замедляться постепенно, готовясь выкинуть его и его дорогую тяжесть вон, разделяя их, разрывая каждого из них на части, на крохотные кусочки, превращая в пыль. И почему у него было такое ощущение, что это был далеко не первый раз? — Хранитель, — повторил зелёный попытавшись ещё раз что-то сказать, наверное желая официально объявить, что ему больше не рады. — Справьтесь в этот раз, — прошипел четвёртый голос, и холодный ворох покраснел. — Справьтесь! — повторил — фиолетовый — пятый. — Пожалуйста… — попросил шестой и туман вспыхнул оранжевым. Белый наконец окончательно остановился и вспыхнул так ярко, что и огонь, и луна, и звёзды, и волшебные узоры которые он видел на картинках зелёного показались ему тусклыми и неинтересными. — Удачи, Хранитель…

°

5 мая 2012

Его звали Стивен — ну, по крайней мере, так его назвала женщина, которая пыталась остановить его. Она назвала Стивеном, а когда он не остановился — Стрэнджем. Это было его именем. У него было имя! Все его «другие», оказывается, звали не кого-то, а его. Они смотрели на него, они говорили с ним, они слышали его, они видели его. Его «другие» действительно были его, действительно принадлежали Стивену Стрэнджу. И он узнал это благодаря той кричащей женщине. За одно это он должен быть ей благодарным. Он помнил её — она часто появлялась на картинках, но она не была его «другой». Рядом, но не совсем. Она принадлежала ему раньше, но потом что-то поменялось — интересно, что? — но это было уже не так уж и важно. Важнее было то, что Стивен знал, кто он, знал, где он, а значит мог пойти и найти тех, кто принадлежал ему. Стрэндж мог схватить их и никогда больше не отпускать, мог защитить их и не позволять им уходить от него: не позволять исчезать в белом холоде под сияющим небом, не позволять им замирать в пыли и грязи, не позволять им кланяться на прощание, не позволять им плакать, когда он творит какую-то красивую рыжую магию. И, оказывается, он был ужасно везучим и ужасно невезучим одновременно. А ведь он и забыл об этом за то время, пока он был у зелёного. С одной стороны, их с его красной с жёлтым металлом тяжестью разделили, и он больше не мог ощущать её, не мог сказать жива ли она, не мог даже сказать существует ли она. С другой — он был совсем недалеко от того места, где жил один из его «других». Тот, у кого над сердцем горела звезда, почти всегда жил в примерно в двух часах пешком от того места, где его выкинули цвета. Ему нужно было — так сильно, будто от этого зависил не только он, а весь мир — увидеть своего «другого», необходимо было быть рядом с ним. Стивен чувствовал себя странно — и почему-то это было смешно. Он больше не болел, его больше не тянуло в разные стороны, не разрывало. В его кожу больше не впивались нити зелёного, что было, наверное хорошо, но он больше не висел. А это значило, что, чтобы двигаться, нужно было двигаться: нужно было переставлять ноги одну за другой, нужно было махать руками для равновесия, нужно было смотреть по сторонам, чтобы ориентироваться в пространстве. Стрэнджу показалось странным, что дороги, по которым обычно носились те громкие быстрые — страшные — штуки, были сейчас почему-то пусты. Но это было хорошо — он мог просто, не смотря на все эти железные палки с изображениями, которые указывали, что ему делать, просто идти прямо туда, куда ему нужно было. Он снова быстро перешёл через серую дорогу для шумных штук и пошёл дальше, стараясь переставлять ноги быстрее, ставить их дальше от себя, но всё равно двигаясь слишком медленно. Стивен хотел быть быстрее, быть лучше, лишь бы его «другой» не посчитал его плохим, как это сделал зелёный, когда выгнал его за то, что он начал говорить или задал вопрос — он так и не понял, что конкретно сделал не так. Как назло, когда он переходил через ещё одну дорогу, по ней громко и быстро неслась страшная штука. Но, похоже, везения в нём было всё же больше, раз страшная штука успела остановиться буквально меньше, чем в шаге от него. Жаль, правда, что невезение не захотело его отпустить, и он просто потерял силы, так и не дойдя до своего «другого».