Лживая река

      — Всё хорошо? — спрашивает Сюэ Ян, лежащий на матрасе. Синчэнь откатывается ближе к нему, и смотрит ему в глаза. В комнате почти полная темнота, если не учитывать света гирлянд и одного ночника, поэтому Сяо ждёт, пока глаза сфокусируются на чужом блеске в зрачках.       — Наверное, — тихо отвечает Синчэнь. А затем вздыхает, и ещё тише продолжает: — Да. Всё хорошо.       Синчэнь не знает, не понимает. И не хочет знать, но хочет понять. Он хочет понять, в порядке ли будет завтра мама. Всё ли будет спокойно. Станет ли когда-то тихо на душе? Пройдёт ли ночь без тревоги и плохо запоминающихся кошмаров, которые оставались не в памяти, а в душе тяжким осадком страха? Хоть одна, хоть любая из ночей. Будет ли он когда-то свободен?       От оков, которых он никогда не желал. Богатство… зачем ему эти деньги? Они не сдались ему, он не желает быть наследником такого состояния. Он раздаст их бедным, отправит в различные фонды, поможет детям и животным. И сам будет жить на улице, зато умрёт от голода, а не от страха или чужих рук. Дедушка всю жизнь мучил его мыслями, что он обязан знать и различать, какие люди достойны его, а какие — нет. Дедушка говорил, что те, у кого есть деньги знают цену знакомым, и ему нужно проводить с такими особами больше времени. Поэтому отправил учиться в элитную закрытую школу, которую позволить мог мало кто. Он учил маленького Синчэня знать, с кем надо вестись, а кого надо избегать. Когда Синчэнь, ещё совсем малыш, подошёл к другому малышу в центре города, когда тот просил денег, и захотел отдать все свои карманные деньги ему, дедушка оттащил его и пригрозил ужасным наказанием — вновь поотбивать ему пальцы крышкой от огромного и дорогого пианино.       Синчэнь ненавидел пианино. Ненавидел Баха, которого так любил дедушка. Даже маленький Сяо Синчэнь понимал, что дедушка не прав, но он никогда не сумел бы пойти против него. Даже еле заметные искры сомнения в его глазах становились для старика показателем забастовки и непослушания. Со временем Синчэнь попросту научился быть удобным, чтобы не получать по пальцам тяжёлой деревянной крышкой пианино, чтобы железная линейка не била по запястьям, чтобы дедушка гордился им. Чтобы все им гордились.       Сяо Юймин всегда была ветряной, и даже её собственный отец это понимал, поэтому никогда не пытался ничего изменить. Для неё имели значения деньги, она общалась только с людьми из высшего класса, любила дорогие одежды, хорошие рестораны, путешествия. Она поддерживала взгляды своего отца, но никогда не учила этому своего сына. Во-первых, за неё и так воспитанием занимался её отец, а во-вторых, ей было почти всё равно, чем там занят Синчэнь.       Единственное, чем Синчэню правда нравилось заниматься — боевыми искусствами. Он полтора года вымаливал у дедушки разрешения, но тот опирался, волнуясь, что там его внук не найдёт времени для более… элитных занятий. Синчэнь сам включал уроки по видео, занимался дома, пока никто не видел, читал много книг. А затем дедушка, всё же, решил дать ему возможность, потому что нашёл отличного учителя. Этот учитель был его давним знакомым, который не жалел Синчэня совсем. В руках у него всегда была палка, которой он мог даже по голове ударить, если ребёнок делал что-то неверно.       Синяки от этой палки не пугали даже мать. Синчэнь иногда специально ходил в шортах рядом с ней, или открывал руки, где виднелись синие следы жестокости чужого человека, но Сяо Юймин в упор их не видела, или попросту не хотела идти против своего могущественного отца. Синчэнь так надеялся, что она встанет на его сторону. Ведь она была в похожей ситуации, когда собственный парень избивал её беременной. Но она лишь отворачивала голову, продолжая болтать по звонку со своей подругой, обсуждая новую поездку за границу. Лишь несколько раз, по вечерам, она приходила к нему в спальню, и тихо обнимала, словно извиняясь. И Синчэнь прощал. Обнимал в ответ.       Со временем Синчэнь научился не только отвечать, что он в порядке, он научился так себя и чувствовать, даже если это было не так. Он хотел быть слабым рядом с мамой, хотел прятаться у неё в объятиях, но мама почти всегда закрывала глаза на его боли и обиды, так как не хотела идти против мер воспитания своего отца. Он хотел, чтобы сильный дедушка, который был для него защитником, стал также другом. Он заботился о нём, всё делал для него, но его взгляды… его строгий характер — всё становилось преградой.       Синчэню больше некого было любить. Поэтому он любил тех, кто делал больно, и тех, кто игнорировал его кровоточащие раны. Он прощал их в голове каждый раз, хотя никто никогда не извинялся перед ним.       Вокруг все говорили о деньгах, о бизнесе. И разговоры изменились лишь в один период, когда маленький Синчэнь потерял единственную опору. Его дядю.       Между ними не было такой большой разницы в возрасте, но этот человек всегда казался недосягаемым. Он был свободен, даже когда его удерживали на земле оковы, не давая возможности улететь. Он, находясь на самом дне, был способен возвышаться над остальными. Его дорогой дядя, который стремился к вечному счастью, не окутанного грязными мыслями о богатом будущем, тяжёлых наказаний, безумных ожиданий и горьких, неоправданных желаний найти хоть крупицы тепла в родных глазах.       — Расскажи, — вдруг подаёт голос Сюэ Ян. Он чувствует, что тишина стала другой. Синчэнь ушёл глубоко в себя, и до сих пор не смог полностью прийти в себя. — Тебя ведь что-то тревожит?       Да. Он боится. Его кости дрожат. Он боится потерять маму, которая всё такая до ужаса глупая, как раньше, но ставшая теплее после ухода дедушки. Он боится этого общества, в котором находится. Он хочет уйти, пропасть, исчезнуть. Ему хочется, чтобы он не рождался вовсе. Но он любит эту жизнь. И всё равно боится умереть. Он боится, что он умрёт в мучениях, хотя понимает, что когда уже будут последние минуты жизни, он будет свободен. Также, как его дядя. Как дядя, который убежал из того общества, которого так страшился Синчэнь. Дядя вовремя понял, что гниль от окружающих испортит его волевую душу.       Синчэнь тревожится, что те отношения, что он выстроил с мамой, попросту разрушатся. Потому что мамы может больше не стать. И он будет тосковать, горевать, а потом попросту не станет и его самого.       Он не хочет, чтобы завтра наступало. Он хочет спрятаться. Но всюду холодно.       — Сюэ Ян, — у Синчэня охрип голос от долгого молчания. Сколько он так провёл? Минуту, полчаса? Всю ночь? Нет, за окном всё ещё темно. У Сюэ Яна всё также сверкают глаза от искусственного света в комнате. Он выглядит так, словно ждал, пока Сяо подаст голос, и с готовностью спрашивает:       — Что такое?       — Ты бы грустил, если я ушёл?       — А куда ты собрался? — спокойно спрашивает он в ответ, хотя и чувствует подвох и странную тяжёлую атмосферу печали.       — Куда угодно. Только не здесь, — Синчэнь не звучит грустно, но что-то всё равно меняется в этот момент. Сюэ Ян задумывается, и лишь спустя некоторое время отвечает:       — Если ты уйдёшь без меня, то я не буду грустить. Я найду тебя и отлуплю, а потом мы вместе пойдём.       — А куда пойдём? — теперь задаёт вопрос Синчэнь, и Сюэ Ян весело хмыкает.       — Куда угодно. Только не здесь, — повторяет он его слова.       Синчэнь свешивает руку вниз, как Сюэ Ян в первый день, когда они ночевали вместе. Ему кажется, он может почувствовать тепло, исходящее от тела Сюэ Яна даже на таком расстоянии. У него всегда были приятные тёплые ладони, и когда он обнимал Синчэня за плечи, касался его запястья, тискал его щёки, Сяо невольно ощущал как сердце находит покой в нежности. Он хоть и воротил нос, но всегда надеялся, что Сюэ Ян будет чаще так делать.       Потому что Синчэнь умирает от холода даже летом.       А затем Сюэ Ян попросту берёт его ладонь в свою, и тихо усмехается, когда слышит удивлённый вздох сверху. У Сюэ Яна шершавые пальцы, хотя кожа и кажется нежной на первый взгляд. Но когда он прикасается так, Синчэнь ощущает небольшие шрамы на чужой ладони. Он хочет спросить, но отмалчивается. Сюэ Ян ведь отшутится. Он никогда не признается, никогда не скажет. Никогда не покажет слабости.       Синчэнь столько раз мог сломаться рядом с ним, но Сюэ Ян никогда не даст и возможности увидеть, что за этими трещинами в душе.       — А как же твои родители? — еле слышно спрашивает Синчэнь.       — Я пойду с тобой, — вместо ответа говорит он. — А если ты уйдёшь, как думаешь, когда-то захочешь вернуться?       — Не знаю. Я буду тосковать.       Вновь тишина. Синчэнь думает о дедушке. О том, как он делал всё, опираясь на мысль, что должен воспитать хорошего наследника, раз собственный сын убежал. Он не хотел, чтобы его судьбу повторил и внук, поэтому запер его в клетку, отбил желание бороться, воспитал как ему удобно самому, и не дал возможности стать частью обычного общества. А сам Сяо Синчэнь не захотел становиться частью золотого общества, в которое его пытался утянуть дедушка.       Все заставили его чувствовать себя никчёмным. И Синчэню лишь оставалось притворяться немного сильным, хотя бы ради себя самого.       Вокруг не было тишины. Были синяки до смерти дедушки, был страх к глупой крышке пианино, была боль в сердце от действий матери, и была надежда. Что они когда-то станут обычной семьёй. Был плач по ночам, когда он умолял бога сделать их бедными.       — Расскажешь? — вновь просит Сюэ Ян и Синчэнь отвечает:       — Что ты хочешь услышать?       — То, что у тебя на сердце.       У него на сердце шрамы. И Сюэ Ян.       — Однажды, дедушка в наказание за непослушание бросил меня на незнакомой улице далеко от дома. Он сказал, чтобы я понял, какого без него мне в жизни. Он не разрешал мне показывать слабостей, но мне было только шесть лет. Я плакал, пока люди проходили мимо меня, не желая помогать. Дом мне пришлось искать больше пяти часов, пока мой… дядя… — тут он запнулся, так как давно не говорил о нём, но вздохнув продолжил: — Не нашёл меня. Он искал меня, как только узнал, что сделал мой дедушка.       — Дядя? — поинтересовался Сюэ Ян, и Синчэнь утвердительно хмыкнул.       — Младший брат мамы. Мой дедушка был к нему намного строже, и дядя не желал, чтобы я проходил через то же самое, что и он. Он заботился обо мне.       — А где он сейчас?       — Сяо Юйшэн пропал. Мне хочется верить, что он убежал. Мы искали его, но ни нашли и следа, — в его голосе смирение и печаль. Обида и тяжесть. — Значит, точно убежал. Прошло четыре года, но я не знаю ничего о том, где он сейчас… Он был очень умным. Он хотел зарабатывать деньги сам, хотел стать учителем. Ему не нравились разговоры, которые вёл с ним дедушка. Ему не нравилось всё, что связано с богатствами. Дедушка часто загонял его в рамки, которые ему не нравились. Он ненавидел это общество мерзких богачей, грязных делишек и потерянных людей, служащих тем, кто золотыми зубами блестит.       — А ты?       — И я тоже. Тоже хочу свободы.       Ладонь Сюэ Яна всё ещё тёплая, приятная, сжимается крепче, словно в попытке поддержать. У Сюэ Ян ядовитый и грязный язык, он не способен сказать что-то дельное в данном случае. Способен лишь слушать и гладить чужую руку большим пальцем. Синчэня сердце забивается намного быстрее. Он хочет прижаться к Сюэ Яну, также, как вечером, когда он понял, что не справляется со страхами в душе.       Тогда он сам так сжался, прячась в объятиях Сюэ Яна, чувствуя необыкновенное тепло и покой. Ему впервые за это время показалось, что он в безопасности, что он больше не страшится смерти. Он до сих пор ощущал сладковатый запах, исходящий от шеи Сюэ Яна, к которой он прижался кончиком носа, до сих пор чувствовал его пальцы в своих волосах, гладящих нежно, и немного неловко. Сюэ Ян не знал, как выражать привязанность, помимо безумной защиты и долгого совместного времяпровождения.       Ему хотелось… он хотел…       Он вспомнил чужие аккуратные губы, на которые он не мог смотреть, потому что чувствовал странное притяжение. Не мог долго смотреть ему в глаза, потому что погибал медленно и верно. Не мог прикасаться, не ощущая жара в теле. Желание и тепло.       Синчэнь резко притянул к себе Сюэ Яна, отчего тот удивлённо вздохнул. Он привстал на кровати, опираясь на локти, и в ту же секунду их носы столкнулись, вызывая болезненный писк у них обоих. Сюэ Ян дёрнулся, словно в попытке создать расстояние между ними, но Синчэнь вновь крепче сжал его ладонь в своей, прижимая к груди их переплетённые пальцы.       Сюэ Ян был напуган, его тело задрожало, и он стал громко дышать через нос, набирая в грудь как можно больше воздуха. Словно заставлял себя вспомнить, что перед ним его дорогой Сяо Синчэнь, а не кто-то другой.       Сяо Синчэнь услышал как Сюэ Ян громко сглотнул. В комнате было почти полностью темно, но он был способен разобрать свет в глазах Сюэ Яна, разобрать в них дикий страх, который со временем смешался с безумием и любопытством. Он также увидел, как Сюэ Ян облизнул свои губы, и сверкнул клычками, улыбаясь. Ужас пропал.       Они молчали, ожидая, кто из них сдастся первым. Синчэнь хотел эту улыбку попробовать на вкус, понять дерзость чужих ухмылок, и отравиться ядом чужого языка. Хотел умереть, ведь больше не боялся. Хотел задохнуться, ведь желал понять, верны ли те чувства, что разгораются в нём при виде Сюэ Яна.       Напряжение усиливалось. Но Синчэнь безумно боялся, что Сюэ Ян не желает того же.       — И что ты хочешь? — неожиданно спрашивает еле слышно Сюэ Ян. Между их губами жалкие сантиметры. Сердца сплелись.       — Поцеловать тебя, — признаётся также тихо он. Так волнительно, у него всё внутри сгорает и рождается из пепла вновь. Он не сможет. Он не сделает этого. Не хватает сил. Хоть желание и раздирает грудь своими когтями. Он не поцелует Сюэ Яна, потому что не уверен. Он не хочет, чтобы его оттолкнули и возненавидели.       — Ты ведь мечтаешь о свободе. Я дарю её тебе. Делай, что пожелаешь, — спокойно отвечает ему Сюэ Ян, но Синчэнь не находит в себе сил избавиться от этих сантиметров, и пропечататься своими губами на чужих. Лизнуть кромку зубов и уколоться острыми клычками. Лучше уж умереть от разрыва сердца. — Синчэнь… — шепчет вдруг Сюэ Ян, и Сяо в ту же секунду теряет голову. И сердце всё равно разрывает, когда он прижимается наконец к его губам своими.       Он пробует на вкус собственное имя из чужих уст, ощущает сладость на языке. Сюэ Ян перед сном, после чистки зубов, съел несколько леденцов, что ему принёс Синчэнь из кухни.       Сюэ Ян еле слышно вздыхает, застывая лишь на секунду, а затем отвечает на поцелуй с ещё большим пылом. Он тянется выше, чтобы губы их стали ближе, и запускает свободную ладонь в чужие волосы, притягивая Синчэня к себе.       Синчэнь теряется в этом огне, в чужой близости, в жадных, требовательных движениях губ. Всё его тело дрожит, как лист на ветру, но дрожь эта приятная, сладкая, опаляющая. Он чувствует, как Сюэ Ян сжимает его волосы чуть крепче, как тянет его к себе, будто боится, что Синчэнь сейчас исчезнет. Он пьянит его, наполняет этим ощущением абсолютного желания и бесконечной свободы.       Всё, что существовало до этого момента, стирается. Есть только Сюэ Ян, его горячее дыхание, вкус леденцов, смешанный с чем-то более терпким, более глубоким, более настоящим. Его язык осторожно скользит по чужим губам, требуя, прося, умоляя о продолжении, и Сюэ Ян, не раздумывая, отвечает тем же. Это нужно им, это спасает, убивает, рождает вновь. Уничтожает и укрощает, разжигает и сжигает. Им не хватает воздуха, как не хватает поцелуя. Синчэнь нежен, взволновал. Сюэ Ян ненасытен и резок.       Сюэ Ян целует его жадно, яростно, почти грубо, как если бы пытался доказать что-то не ему, а самому себе. Синчэнь чувствует, как его пальцы скользят по его спине, сжимают плечо, впиваются в кожу так, будто он боится, что это всё мираж, что он сейчас проснётся и ничего не будет. Но Синчэнь не мираж. Он тут, он живой, он отвечает на поцелуй так, что у Сюэ Яна внутри всё горит.       Синчэнь судорожно вдыхает воздух, прерывая их близость на секунду, и смотрит в чужие глаза. Они тёмные, глубокие, наполненные чем-то, что заставляет сердце сжиматься. В них нет насмешки, нет издёвки, нет привычного безумия. Там только он. Только Синчэнь. Только его первый собственный выбор. Первый шаг к свободе. Сюэ Ян — его первое истинное желание.       — Ты сошёл с ума, — говорит Сюэ Ян, укладывая ладонь на чужую щёку. — Ты сошёл с ума, — не менее безумно повторяет он.       Синчэнь пожимает плечами. У него не осталось слов, внутри всё сжалось от желания и огня. Он хочет ещё. Хочет обнять, запустить пальцы под пижаму, коснуться кожи на спине, провести по ней кончиками пальцев, а носом уткнуться в шею.       — Ты… жалеешь? — спрашивает Сюэ Ян, и у Синчэня сжимается сердце.       — Я не понял, как это вообще произошло… — удивлённо вздыхает он. Это было спонтанно, но приятно.       — Значит, жалеешь, — Сюэ Ян вдруг ехидно вздыхает, выпутывая свою ладонь из его ладони, и вновь ложится на матрас спиной к Синчэню. Тепло пропадает. Синчэню вновь холодно. И вновь страшно.       — А ты? — Синчэнь подаёт голос спустя минуту давящей тишины. Сюэ Ян молчит. Притворяется спящим. Сам Сяо ни разу не двинулся, так и застыв, чувствуя как горят губы от желания повторить произошедшее, а сердце сжимается в ужасе. Он поступил верно? Судя по тому, как ему отвечали, всё было так, как хотелось им двоим. Но он не хочет поступать неверно, не хочет обижать единственного близкого человека. — Сюэ Ян, а ты?       Давящая тишина висит между ними, разрывая пространство, словно натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего движения. Синчэнь смотрит на спину Сюэ Яна, и это зрелище сжимает сердце. Он видит напряжённые плечи, кулак, сжимающий одеяло, слишком ровное, контролируемое дыхание. Сюэ Ян не спит. Он притворяется. И это злит.       — Почему ты молчишь? — Синчэнь проводит ладонью по губам, на которых всё ещё чувствуется жжение от поцелуя. — Ты только что целовал меня так, будто хотел прожечь меня изнутри, а теперь отворачиваешься, как будто это была ошибка или случайность. И я даже не успел тебе ответить и… — он опускается на матрас рядом с Сюэ Яном, немного неловко и взволнованно продолжает говорить: — Я… — голос дрожит, но он не отступает. — Я не знаю, как это произошло. Но я не жалею, — Сюэ Ян вздрагивает. Едва заметно, но Синчэнь видит всё. — Сюэ Ян, — он тянется к нему, касается его плеча. — Посмотри на меня.       И тут Сюэ Ян резко вскидывается, поворачиваясь к нему лицу, и ладонь вновь находится в капкане чужой ладони. Тепло окутывает душу вместе с тревогой — в глаза Сюэ Яна буря эмоций, которые Синчэнь не способен полностью различить. Он не знает всей его души, но хочет вызубрить.       — А что, если я жалею? — выдыхает он, глядя прямо в его лицо. — Что, если мне плевать на этот поцелуй? Что, если мне просто захотелось посмотреть, как ты отреагируешь? — звучит как напуганный хищник, который понимает, что его не боятся.       Синчэнь замирает, и взволнованно шепчет:       — Ты ведь лжёшь. Ты мне врёшь.       — Вру? — Сюэ Ян усмехается, но в его смехе нет веселья. — Ты думаешь, что знаешь меня, да? А ты уверен?       Что-то есть в этом вопросе, что заставляет его забеспокоиться. Он правда… что он знает об этом человеке?       — Я уверен в том, как ты целовал меня в ответ так, словно хотел унести за собой в ад, — всё же уверенно отвечает Синчэнь.       Это заставляет Сюэ Яна фыркнуть.       Когда Сюэ Ян касается чего-то хрупкого, он делает это грубо. Когда хочет уберечь, ломает. Когда целует, оставляет следы. Потому что его руки привыкли удерживать, а не дарить тепло. И он знает это, он сам боится, но этот пожар в сердце успокаивает только Синчэнь, которого он так хочет удержать при себе.       — Давай забудем. Забудь. Просто забудь, — глупо повторяет он.       Синчэнь отворачивается, сжимая пальцы на коленях.       — Я не хочу тебя терять, — наконец, признаёт Синчэнь, тяжело сглатывая после.       И теперь уже Сюэ Ян замирает. Глаза расширяются, а затем он резко разворачивается, убирая ладонь от запястья Синчэня.       — Я спать, — бурчит он, снова отворачиваясь.       Но в этот раз Синчэнь не даёт ему уйти. Осторожно, медленно, он касается его спины, а затем прижимается лбом к его плечу. Сюэ Ян не отстраняется.       — Я не хочу терять тебя, — повторяет Синчэнь, чувствуя, как внутри всё дрожит.       Долгая пауза.       А потом он слышит тихий, почти незаметный выдох:       — Тогда просто забудь, ведь я жалею.