Счастье

      После допроса, завершившегося полнейшим провалом, Эрвин приказал изолировать свидетельницу и назначить ей ряд обследований — стандартных, на вменяемость и базовую когнитивную реакцию. Руководила всем Ханджи, как самый квалифицированный эксперт в их условиях.       Минуло несколько дней. О находке Военной полиции до сих пор не было рассказано. Впрочем, вряд ли бы эти изнеженные болваны стали заморачиваться с ней, скорее вышвырнули в канаву после первого же неудачного допроса. А то и вовсе бы застрелили: «Нетрудоспособное население государству не нужно».       Леви наблюдал за процессом со стороны, сложив руки на груди и хмурясь, пока Микаса сидела за столом и без единого движения смотрела в никуда. Ее поверхностно расчесанные волосы облепили спину, на которой сквозь ткань платья отчетливо выпирал позвоночник. Босые стопы жалостливо жались друг другу, пока ноги свисали с кушетки. Вид ее, в целом, был далеко не здоровый.       Поначалу Ханджи делала попытки установить контакт: проговаривала свое имя, показывала карточки, задавала простые вопросы. Девушка — как после осмотра выяснилось — не реагировала. Только пальцы иногда медленно теребили край длинного рукава.       — Она не здесь, — позже сказала Ханджи, встретившись с Леви у себя в кабинете. — Скорее всего, психика заблокировала травмирующие воспоминания.       Леви прищурился.       — И как нам их разблокировать? — Ученая вздохнула, мерно постукивая пальцами по столешнице.       — Амнезия была вызвана, чтобы уберечь психику от слома. Другими словами — она защитила подсознание Микасы.       — И превратила ее в овоща.       — А вот этого мы не знаем наверняка.       — Значит, надо узнать.       Леви со скрипом придвинул к столу Зоэ соседствующий стул и уселся напротив.       — Устроить повторную встряску для этой психики, как вариант? На кадетов подобный метод действует безотказно — мигом все страхи уходят.       — Ни в коем случае! Ты бедняжку в могилу свести хочешь? Говорю же: психика заблокировала определенные воспоминания, значит, Микаса не была готова к тому, что увидела.       — Можно подумать, к такой бойне реально морально подготовиться.       — В любом случае, если она что-то и начнет вспоминать, то это будет означать, что психика Микасы посчитала ее готовой справиться с потрясением.       Леви молча выслушивал диагноз, пытаясь найти хоть какую-то лазейку к быстрому решению всех вопросов, но в их случае руководить всем может лишь время. Ощущение, что он теряет недавно пойманную в руки птицу, не покидало ни на секунду, подкрепляясь безрадостными вердиктами. А ведь еще вчера капитан считал их давние вопросы отвеченными, а проблемы — решенными…       — Главная проблема сейчас даже нисколько амнезия Микасы, а ее потеря связи с реальностью. Она как будто… будто… не видит нас.       Леви вопросительно изогнул бровь.       — Ее взгляд расфокусирован. Она не может проследить глазами за чем-либо, даже, скорее, ухватиться.       Ну, согласиться здесь можно. Когда Леви впервые нашел Микасу, на ее лице словно ужас в живом обличии отпечатался. Застыл. Вместе со всеми эмоциями и чувствами. Она ни на что не реагировала, молча глядя в одну точку. Капитан отчетливо помнит те пустые, даже пугающе потухшие глаза…       — Тут поможет только длительное лечение.       — Только не говори, что ее нельзя просто закидать чудодейственными таблетками…       — Нельзя.       Леви рухнул на спинку стула, свесив голову к полу. Одна проблема за другой…       — Если мы хотим с ней установить контакт — нужно разговаривать. Продолжительно разговаривать, пока отключенное сознание Микасы не начнет прорываться в реальность.       — Отлично, — резко перебил он. — Тогда я тотчас пойду пытаться ее разговорить, ведая о всем, что в голову взбредет.       — Леви! Это не так работает!..       Но он ее не уже не слушал, мысленно подходя к той самой тихой двери его последней надежды.       Стрелка на часах вела отсчет — так же равнодушно, как и в предыдущие дни. Леви оперся спиной о косяк, глядя на узкую спину Микасы. Та сидела на полу у изголовья кровати, руки лежали на коленях, а взгляд — где-то мимо.       Он вошел. Не то чтобы она это заметила. Не то чтобы он ждал этого.       — Ну здравствуй, молчаливое существо, — холодно, в своей манере произнес капитан, садясь на стул.       На ответное приветствие он и не надеялся, посему продолжил:       — Говорят, ты не здесь. Что ты нас не видишь.       Он чуть подался вперед, поставив локти на колени, сцепив пальцы в замок.       — Ханджи уверена: твой разум отгородился. Обороняется, как может. И это все объясняет. Но, черт возьми, ничего не решает.       Пауза затянулась. В комнате слышалось только тиканье часов, гул ветра за окнами да негромкий треск костяшек, когда он сжал кулаки.       — Сколько можно прятаться, а?       Его голос был почти тихим, но резким, как острие заточенного ножа.       — Или тебе и правда лучше здесь? В тени, в тишине. Где нет ни вопросов, ни ответов. Только серая стена и этот твой бесячий взгляд в никуда.       Он поднялся, прошелся по комнате, не глядя на нее. Провел по недавно стриженным волосам, расчесывая мысли. Потом — снова вернулся, сел. Взгляд упрямо упирался в ее профиль.       — У тебя ведь было имя, — снизил напор Леви, пробуя зайти с другой стороны. — Люди. Цель. Ты была человеком.       И у него тоже есть цель, поэтому нельзя останавливаться.       «Выбить правду из девчонки. Любой ценой».       Он замолчал. Провел ладонью по лицу, тяжело выдохнув.       — Смешно. Я сижу тут, как идиот, и разговариваю со стеной. И ведь все равно продолжаю. Видимо, у нас двоих проблемы здесь. — Палец уперся в висок.       Каждый сидел в своей голове. Никто не говорил, не выходил на контакт, лишь позволял призракам памяти медленно объедать еще живой рассудок. Микаса молчала, потому что всегда; Леви молчал, потому что был готов на стенку лезть от отсутствия идей.       У него есть неограненный камень. Дорогой, хранящий в себе каратты важнейшей информации. Но инструментов — самого главного — не было. Нигде. Совсем. Оставалось думать. Полезешь зубами обтачивать — поломаешь драгоценность и все свои зубы в придачу. Выходил единственный вариант — руками. Методично, не спеша, с расстановкой стирать покров с блескучих граней самородка. Аккуратно, чтобы не убрать лишнего и не поцарапать…       Леви замер.       Его очень зацепило это последнее слово…       Ханджи говорила, психика не готова к принятию минувших событий, но что, если ее подтолкнуть? Подготовить? Напомнить? Да, своими методами он не славился, но никто не посмеет отрицать их недейственность.       — Микаса, — негромко позвал он ее, зная, что та не откликнется.       Леви встал со стула, пристально вглядываясь в ее тощую фигурку. Он подошел к углу кровати, где сидела замершая девушка, и остановился напротив нее.       Белесая, почти мертвенного цвета кожа, пустой хрустальный взгляд, нетронутое ссадинами и ожогами лицо. Леви нахмурился — он помнил: была же ранка на лбу… Или забыл. Хотя, разницы нет.       Капитан сел перед Микасой на корточки, заглядывая под свисающие угольные пряди. Смазливое личико. Необычное. Могла бы жить себе прекрасно. Но когда это все шло хорошо и по плану? Он даже усмехнулся.       — Хорошо тебе, да? — не то выжидающе, не то риторически вопросил Леви, не разрывая одностороннего зрительного контакта. — Забыла… Удобно-то как. А я помню. Вот до мелочей все. И живыми я их помню, и мертвыми. И у кого что оторвало помню. И кто что кричал последним. И в какой позе лежали. У кого откуда органы наружу валились. Все помню. Как орали тоже помню. У меня с памятью в принципе проблем нет.       Только сейчас Леви позволил перевести свой взор на лезвие в ладони, что всегда носил с собой в кармане днем и убирал под подушку на ночь. Пальцы огладили тыльную сторону, а он завороженно не сводил глаз.       — Тебе хорошо, ты забыла. А мне плохо, ибо помню, и ты не хочешь мне помочь вдобавок, сказать. Микаса, ты знала, что ты эгоистка?       Сталь сверкнула, поймав тусклый свет лампадки. Он поднял на нее глаза. Микаса все так же смотрела в пустоту, но пальцы едва заметно сжались на ткани платья.       — Ненавижу таких людей. Вонзить бы им нож по самые гланды… Но ты мне пока живой нужна.       Капитан не двинулся с места. Остался на корточках — как в застывшей охоте, не приближаясь, но и не отступая. В глазах — даже не злость, скорее затаившаяся усталость, в которой с каждой встречей все меньше становилось надежды, но все больше — безысходного упорства.       — Я всегда добиваюсь желаемого. Твое молчание мне не помеха. Надо будет — к стулу привяжу и начну методично ногти отрывать, пока боль тебе голос не вернет. А может, пальцы отрезать. Кстати о боли.       Леви взял ее худую кисть и потянул на себя.       — Давай так, Микаса. Поможем твоей памяти, раз уж ты так не хочешь вспоминать. — Он вскользь коснулся острием ее кожи, пощекотал запястье. — Говорят, боль пробуждает самые глубинные слои сознания. Особенно, если она неожиданная.       Ее рука сухая, почти невесомая. Поднимается без сопротивления. Без желания. Все это бесило. Вызывало отвращение. Но Леви был за гранью этих чувств.       — Вот, смотри. — Он аккуратно повел тыльной стороной лезвия по ее коже — медленно, едва касаясь, чтобы не порезать, а напугать. — Не чувствуется, да? А ведь это твое тело. Твое, черт возьми.       Он остановился.       Сделал глубокий вдох, словно успокаивая скорый срыв.       — Значит, надо чуть сильнее.       Сдавленным движением он вонзил нож в мягкую плоть под запястьем — неглубоко, но достаточно, чтобы выступила тонкая капля крови.       Микаса дернулась. Резко. Взгляд не сфокусировался, но плечо вздрогнуло, пальцы чуть расправились.       — О. Вот ты где. Ты все еще здесь, значит. Где-то там, под этой пустой маской.       Он медленно отложил нож в сторону, придерживая руку девушки.       — Я вытащу тебя, даже если придется сделать тысячу таких надрезов. По одному на каждый забытый крик. Каждую утрату. Каждую вину. Ты не имеешь права спрятаться, когда они умерли. — Он зажмурился, но не отпустил ее. — Не имеешь право молчать, когда видела в лицо причину их смертей.       Тихий выдох.       — Не имеешь права… а я не позволю.       И в этот момент пальцы Микасы дрогнули. Медленно, слабо, но точно: она сжала его руку в ответ.       Леви даже не сразу понял. Только когда открыл глаза, взглянул — увидел, как ее ресницы дрожат, а в зрачках промелькнуло что-то. Не взгляд, не мысль. Ощущение.       Осколок.       Она здесь.       Тишина снова наполнила комнату. Но на этот раз — уже другая. Напряженная, живая.       В ней что-то сдвинулось. Едва, но он коснулся ее. Осталось только вытащить наружу всю личину.

***

      Леви вышел, закрыв за собой дверь с куда большей осторожностью, чем входил. В коридоре было пусто, тусклый свет ламп выедал тени из углов, но он не замечал их — шел, как на автомате. Шаг за шагом.       Ровно, без колебаний. Как будто двигаться — значит не думать.       А в голове гремело. Тихо, глухо, словно кто-то барабанил по внутренней стороне черепа. Пытался вырваться наружу. Чтобы что?       Она ответила.       «Проклятье. Она правда ответила».       Рука все еще помнила прикосновение. Слабое, как у ребенка. Но живое. Его кожа, испачканная кровью Микасы, все еще хранила тепло, которого не должно было быть.       Капитан остановился у раковины в ближайшем пустом медпункте. Открыл кран. Плеснул в лицо ледяной водой. А мог бы набрать ее до самых краев и там же утопиться.       — Хватит, — сказал себе в отражение. — Сосредоточься. Не теряйся.       Но отражение не слушалось. Оно казалось… чужим. Слишком уставшим. Слишком поломанным. Но таким, оболочкой которого пользовалась зажегшаяся внутри непоседливая искра, безмолвно ведущая его к цели.       Леви посмотрел на свою ладонь. На той, что сжимала ее пальцы, оставалась тонкая полоска крови — высохшая, но все еще яркая, почти черная при свете ламп.       Он оттер ее полотенцем. Выбросил его в корзину. И все равно чувствовал под кожей дрожь девушки.       Позже, уже в казарме, он долго не мог уснуть. Мысли не давали, а тишина звенела. Веки тяжело смыкались, но сознание цеплялось за образы, что вгрызались в череп: Микаса, смотрящая в пустоту. Микаса, сжимающая его руку. В висках вновь затрезвонило. Болезненнее, чем раньше.       Он знал, что это только начало. Что дальше она либо расколется — либо утянет их всех с собой. Его в в первую очередь. Как смешно. Черт возьми, до чего же смешно! Последняя надежда, последний шанс к нахождению ответа сейчас сидит с кровоподтеком. А ведь должен беречь. Беречь и лелеять как бесценный самородок, ведь от этой мрачной девочки напрямую зависит его жизнь.       Ее смысл…       Истина, скрытая за семью печатями и пропавшим голосом — вот, что до сей поры заставляет его просыпаться, набивать желудок пищей, чтобы продолжить функционировать, тренироваться, исполнять приказы и обязанности, снова садиться за документы и в муках бессонницы засыпать прямо за столом. А потом вновь просыпаться и бранить все, на чем мир стоит из-за болей в пояснице… Без желания, но Леви продолжает ходить по этому замкнутому кругу, в котором впервые за столько времени появилось разнообразие — навещать его живую причину заниматься всей дневной рутиной.       У Леви есть цель, у Микасы есть ответы. Да… Они и впрямь стоят друг друга.       Капитан не знает, заговорит ли она, расскажет ли все. Ему это неизвестно. Но одно он знает точно: пока есть цель, жизнь продолжит литься по его изможденному телу.       Когда Леви наконец провалился в сон, вместо привычного кошмара его встретила пугающая пустота. Никакого крика. Никакой крови. Только шелест. Где-то далеко, неразличимо. Как ветер по сухой траве. И запах — резкий, обжигающий, чужой.       По бескрайней синеве неспеша плыли белые великаны. Медленно, но верно, с Запада на Восток. Свежий воздух в перемешку с цветочным ароматом бил в нос и дурманил разум.       «Красиво…»       Леви стоял посреди сиреневого поля. Огромного. Ни конца, ни края видно не было. Казалось, вся земля была усажена только цветами лаванды. Прекрасными, нетронутыми мирской жестокостью цветами. Они были знакомы ему. Не в таких масштабах, конечно, но как-то раз ему повезло застать это в реальности.       Сердце, что давно зачерствело, дало сбой. Ударилось о плоть изнутри. Дало о себе знать. Смешно… Он до сих пор способен что-то чувствовать. Все же время не искоренило из него человеческую натуру. Даже сейчас. Даже там. Внизу. Где течет кровь. Где теплится жизнь.       Леви был в белых одеяниях, стоял посреди поля, сплошь усыпанного сиреневыми цветками. Шутливый ветерок то и дело вздымал крохотные лепестки вверх, а затем опрокидывал вниз. Цветы в унисон запевали с мелодией леса на краю поля.       Почему ему снится это место? Всегда ведь была стабильность. Кошмарная, ужасающая, кидающая в холодный пот посреди ночи стабильность. А сейчас он здесь — в единственном уцелевшем светлом и красочном пятнышке его повернутого рассудка. С ним же связана и парочка неплохих, Леви бы сказал, даже теплых воспоминаний. Удивительно, что в ком-то, вроде него, мог сохраниться, а не сгнить уже через месяц-другой, этот по-детски светлый островок.       Впрочем, какой толк вдумываться в смысл происходящего? Сейчас ему хорошо, легко, чего еще можно желать?

      А облака все плыли и плыли в далекую неизвестность, за горизонт…