Счастье

      Он снова открыл глаза.       Снова видит этот избитый вымученным взглядом потолок.       Снова настало утро.       Снова…       Дни сливались воедино и не было в них проблеска хоть малейшего смысла. Все делалось по привычке. Потому что надо. Потому что должен. Он бродил на границе между днями и ночами, теряясь, спотыкаясь и вновь продолжая свой путь в никуда, в один конец. Он вновь возвращался в то состояние. А может, и не выходил из него. Просто сейчас тело и душа износились и пользоваться ими уже было невозможно.       Тело. Движимое долгом и виной. Вот, кто он, — инструмент. Инструмент, пообещавший стать самым совершенным орудием.       Иногда Леви хотелось прикончить того идиота с бескостным языком, что клеймил его не менее идиотским статусом.       «Зачем каждое утро просыпаться?..»       Одно слово, казалось. Безобидное словечко. Но ощущалось оно кошмаром и вечным напоминанием об обратном. Десять букв. Но вспарывали они кожу подобно тканным ножницам — точно, ровно, безошибочно. А после продолжали залезать под плоть, чтобы добраться до костей и раздробить их. До осколков.       «Разве Сильнейший забывает поесть?..»       Каждый. Каждый раз, когда Леви слышал в свой адрес детские восхваления, ему хотелось заткнуть уши и раствориться в толпе непримечательных солдат. Иногда с завистью смотрел на переполненную телегу, спрятавшую днем ранее живых людей под слоем промокшего брезента. А потом с ужасом осознавал собственные мысли и пытался выжечь их из себя, потому что боялся утратить хоть каплю всего человеческого, что осталось в прогнившем теле и разуме.

Не под стать Сильнейшему отлеживаться.

      Нужно было вставать. Утро раннее, но работы не меньше. Все как и всегда.       Все… как всегда…

Ты выжил. Смеешь наглости жаловаться на жизнь? Да десятью годами ранее ты бы все отдал ради этого!

      Вода в умывальнике была ледяной. Она кусала кожу, как будто пыталась напомнить: ты живой, Леви. Ты не спишь, не мертв, не растворился во вчера. Все на месте — даже если кажется, что нет.       «Снова умыться, одеться…»       В зеркале было его нездоровое отражение. Оно не улыбалось — никогда не выражало чего-то подобного. Привычно залегшие под глазами синяки трубили всем прохожим, до скольки утра их капитан засиживается за бумагами. Засыпает, часа на два, а потом дергается и снова за работу. Виднелись еще более резкие контуры скул, чем обычно, — последствия недосыпов и частого забывания приема пищи. Глаза… А в прочем, они никогда и не горели.       «Я всегда так выглядел?..»       Леви провел руками по лицу, задержался на глазах, прижал ладони к скулам. На запястье ощущался какой-то дискомфорт, резь. Как будто, что-то щипало, сливаясь со стекающей с рук водой.       Опуская взгляд, капитан заметил алый отблеск на коже. По всей кисти раскинулись красные мокрые дорожки, стекая по белой раковине.       Порез.       Леви выпрямился, задумчиво нахмурился, поднес руку ближе к лицу. Тонкий, прямой порез на внутренней стороне. Уже затянулся, но не до конца. Образовалась корочка, а края розовели от недавней свежести. Он потер неприятное место пальцем. Защипало сильнее.       — Что за?..       Сначала Леви не понял, когда умудрился порезаться. Документами вчера не занимался — бумагой не мог. На след от троса тоже не похоже. А с ножами он давно на «ты».       Но тут к нему пришла вспышка осознания:       «Микаса…»       Первая бодрящая мысль за утро.       Леви не помнил, как сделал это. Он буквально не помнил этого процесса. Место раны, что должно было красоваться на худощавом запястье Микасы идеально точно располагалось на его. Где и как резал Леви прекрасно помнил. Что полосовал нож тоже.       Но ведь она дернулась! Ему не показалось. Он видел проблеск боли в ее глазах после того, как собственноручно пустил кровь по белесой коже.       И все же — след оказался на нем.       На его руке.       Нет. Нет, он не псих. Точно не псих.       Леви вытер руку полотенцем, спрятал запястье под рукав куртки и в спешке покинул комнату.       За поворотом послышались шаги. Женский голос — веселый, быстрый. Ханджи. Она уже с утра что-то обсуждала с Моблитом, но, завидев Леви, резко свернула разговор и метнулась к нему.       — Эй, Леви! — она кивнула в сторону коридора. — Поможешь с инвентаризацией? Склад на юге, тот, что после ремонта. У тебя же перед тренировкой с новичками еще час есть?       Он молча кивнул.       Слова прошли мимо ушей, тело перешло в режим «автомат», молча запомнив и отложив информацию, пока хозяин не вернется из мыслей в сознание.       Ханджи улыбнулась — как обычно слишком широко — и побежала дальше. А он… свернул к северному крылу. К ее комнате.       Ему нужно было увидеть Микасу. Проверить догадку. Убедиться в своей вменяемости. Сейчас это знание конкурировало в потребности дышать.       Стоящий на входе в комнатушку девушки солдат коротко отдал честь, открывая дверь капитану.       Она сидела там, как и вчера. Ровно. Плечи опущены, глаза устремлены в стену. Как будто так она сидит всегда, без перерывов.       Леви зашел, закрыл за собой. В комнате было тихо — почти глухо, как в старом подвале, где даже собственное дыхание кажется громким. Он подошел ближе, нагнулся и взял ее руку. Осторожно, как чужую. Взгляд тут же оказался прикован к ней, изучающий, а после — неверящий.       Запястье было целое. Кожа ровная, светлая, холодная, как у младенца нетронутая.       — Ты ведь дернулась… — пробормотал он. — Я видел. Тогда. Когда лезвие…       Но ни пореза, ни красной полоски, ни даже синяка.       Капитан сел на край кровати, не глядя на нее. Он замолк. Сердце в груди билось с глухим стуком.       — Значит… это не ты?       Лицо Микасы все такое же безжизненное.       Рана на запястье до сих пор щиплет после утреннего умывания. Леви был уверен, что порезал ее. Ее! Не себя.       — Ты же дернулась… — обессиленно прошептал он.       Он вспоминал. Вспоминал сжатые пальцы девушки. Ее дрожь. То, как судорожного дернулись обтянутые платьем костлявые плечи. Но каждый раз ценные фрагменты ускользали из его рук.       В итоге он порезал себя.       Неосознанно? Осознанно? Почему?       Он не знал. Только глядел теперь на свои руки — под ногтями, в складках кожи — словно что-то пряталось там. Мерещилось.       А может, и не мерещилось.       Прошло, может, минут пять. Он просто сидел, и в какой-то момент понял — в голове было тихо. Как будто кто-то убрал весь внутренний шум, разложил мысли по полочкам, закрыл дверцы. В висках больше не звенело.       Он посмотрел на нее.       — Откуда ж ты такая взялась? — почти вслух шепнул.       Ответа не было. Конечно…       Вся тишина осталась за дверьми этой комнаты. Ровно как и благоговейное спокойствие в голове. Но Леви уже было не до этого. Надо было разобраться со складом, провести новичкам тренировку…

***

      Пыль поднималась легкими облаками от ботинок. Молодняк выстраивался в линию: кто-то прямо, кто-то косо. Один кадет нервно поправлял ремни, другой пытался стоять ровно, но дышал слишком часто — через нос, будто готовился к броску, хотя их всего лишь построили. Леви наблюдал за ними, будто смотрел сквозь стекло. Голова чуть побаливала, как обычно в последнее время, но раздражения не было. Только усталость, спрятанная глубоко.       — Пять шагов вперед.       Рывок. Топот.       — Трое справа — назад. Ремни болтаются, снаряжение неправильно закреплено. Разве вы так с титанами выходить собираетесь?       Молодые лица вспыхнули от стыда, кто-то отвел взгляд. Один мальчишка с русыми вихрами застыл в напряжении, не зная — оправдаться или промолчать.       — Слишком поздно, чтобы краснеть, — отрезал Леви, не повышая голоса. — Когда на вас упадет что-то в десять раз больше, некрасиво стоять не поможет.       Он медленно прошел вдоль ряда, отмечая жестами, кому исправить корпус, кому — равнение. Все это Леви делал на автомате. Тело помнило лучше головы, как надо. Глаза сами, без его подтверждения, подмечали ошибки; язык без его указки раздавал указания; ноги, как по заданному маршруту, шли вдоль линии построения. В эти моменты он мог затеряться в тумане своего рассудка, как и хотел много раз — раствориться. Без мыслей, без укоров, без всего.       Тело отдало очередной приказ молодняку. Но ведь ему всего двадцать один… Когда он успел так постареть? Не внешне. Душой. В глазах вдруг промелькнуло: один из мальчишек при ходьбе зацепился за ремень. Тело — щуплое, движения — неуверенные, но в этом было что-то… знакомое.       Как тогда. Там, на равнине.       Не сейчас — тогда.       Леви моргнул, и на миг не юноши перед ним стояли, а две тени — плечом к плечу. Те, что раньше бегали с ним по грязным улицам. Те, кто швырял камни в окна, крал хлеб, смеялся, падал рядом в пыль. Два фрагмента из прошлого, которые остались в той бойне навсегда. Один — с разорванной грудной клеткой, другой — со вскрытым животом, руками цеплялся за внутренности, не понимая, зачем. Почему он помнит их смерти явнее, чем лица?.. Какого цвета были их глаза?..       «Осторожно! Сзади!»       Крик прорезал воздух. Капитан вздрогнул.       Голос принадлежал кадету. Не из прошлого. Из настоящего. Слишком молодой. Слишком живой.       Леви одернулся. Вернулся. Щелкнул пальцами — резкий жест, как выстрел.       — Еще раз! Беговая смена с отработкой маневра!       Он смотрел, как они бегут. Все целы. Все здесь. Никого не нужно будет потом собирать по частям. Но все равно изнутри подступала разъедающая потребность сжаться в комок и лечь, ближе к земле. Хотелось заткнуть уши. Леви сжал руку на ремне с такой силой, что побелели костяшки. Потом плавно разжал. Голос не дрогнул, сохраняя строгость, несмотря на подступающую к сердцу тревожность.       — Продолжайте. Я ненадолго.       Он отошел в тень ближайшего здания, и только там, подальше от глаз, позволил себе вдохнуть глубже. Рвано. В голове — крики. В груди — щемящее, но терпимое. Как шрам, который давно не кровоточит, но болит при упоминании его.       Леви вытер лоб, зализал влажные волосы вдоль макушки. Посмотрел на ладонь. На коже — пыль, грязь, пот. Никакой крови.       Но ощущение…       Будто она все еще там. Будто он все еще там.       Капитан ушел в сторону — за угол, туда, где не слышно было топота, куда не долетали обрывки голосов новобранцев, где его лицо видит лишь тень. На секунду Леви позволил себе прислониться к стене. Не в изнеможении — в сосредоточенности. В осторожной попытке вспомнить, а потом — забыть.       Руки дрожали еле заметно. Он опустил взгляд, уставившись на запястье. Тонкая, едва различимая свежая линия, собственноручно оставленная еще вчера. Почти срослось. Но одного вида хватило, чтобы вспомнить еще одну, почти такую же. И была она — небрежный шрам — уже не на запястье, а чуть выше локтя на той же руке. Жуткий след окольцовывал мышцу рваной полосой, навсегда клеймя его этим жутким напоминанием.       О них.       О том дне.       Поджав губы, Леви вел пальцами по тонкой свежей царапинке — мелкой, безобидной, прикосновение к которой даже не ощущается, а сам вспоминал, как когда-то выбивал из самого себя ножом охрипшее рычание. Как дрожала его измученная рука. Как зубы бились друг о друга в судорогах…       А потом он сжал кулак.       Дальше нельзя думать. Не в подробностях. Воспоминания давние, но по-вчерашнему свежие. Словно рана, что который уже год не может зажить. А ее все прижигают, прижигают, прижигают…       Но вспышки памяти все равно били в самое уязвленное место. Одна принесла крик — с хрипом, с отчаянием, как зверь. Другая тянулась к нему, рвала воздух, пока мышцы не поддались. Они кричали его имя, и голоса эти до сих пор эхом отдаются в дальних углах памяти.       Леви пытался… Господи, он пытался.       Он думал, если будет быстрее, если… если…       Капитан выдохнул так, словно выбил воздух из легких кулаком. Стена была теплой, даже сквозь ткань формы. Он не знал, что тогда остановило его: тело, кто-то из еще живых, боль… или просто — не успел. В любом случае, они все равно покинули этот свет. А он остался.       С этим шрамом. На память.       И теперь в нем бодрствует лишь одна причина существовать — вернуть пролитую кровь. Заставить заплатить сполна. Искупить лживую вину.       Леви отлепился от стены. Тренировка не закончена. Мальчишки все еще вертят головами, девчонки еще не научились правильно дышать в рыси, не то чтобы убивать.       Он вернулся. Словно не выходил. Пограничное состояние отпустило. Леви терпеть не мог его — необъяснимый страх и навязчивые осколки прошлого, болезненно впивающиеся в глаза из раза в раз, заставляя вновь и вновь их просматривать. За столько времени он уже научился определять, когда случится очередной приход, и насколько далеко нужно отойти, чтобы «передохнуть». И тем не менее приступы накатывали бесконтрольно, становясь своеобразной нормой.       Он вернулся — шаг за шагом, не торопясь. Спина прямая, лицо — как камень. Только взгляд стал чуть более сухим, выжженным. Никто из кадетов не спросил, куда он отходил, да никто бы и не осмелился. Они снова строились, стараясь держать спины ровно, но двигались слишком неровно, будто сами не верили, что могут выстоять.       — Десять кругов. Кто не выдержит — валите обратно к матери под юбку, — бросил Леви, проходя мимо. Один из новеньких дернулся, будто хотел что-то возразить, но взгляда капитана хватило, чтобы язык прилип к небу.       Шаги зашуршали по пыльной земле. Разношерстные, сбивчивые. Он слушал их, как бы невзначай, запоминая, кто с какой ноги начинает, у кого уже хромота, у кого дыхание сбивается слишком быстро. Это было важно. Не жалости ради — статистики. Потом попытался припомнить, когда сам отдавался тренировкам. Разжигал внутреннюю печь, стирал стекающий с лица пот и без того промокшей майкой, питался концентрированной энергией через каждое упражнение. Это было даже… наслаждением? Он так долго уделял время физическим активностям, что в какой-то степени стал зависим от них. Леви получал своеобразное удовольствие от сбившегося дыхания после протяжного бега, напряжения в мышцах от отличного спарринга и даже бьющегося сердца. А сейчас… Когда он вообще в последний раз отжимался? Небось послабже стал, уже не так бодро сможет перебросить кого-то через плечо. Но с другой стороны — а имеет ли смысл сейчас что-либо делать с собой, когда на уме лишь одно?       Леви шел вдоль линии, взгляд скользил по лицам — потные, сосредоточенные, с отблеском страха. Именно так и должно быть.       Прошел мимо рыжеволосого мальчишки. Тот прикусил губу, не дожидаясь окрика, выровнялся. Мимо девчонки с округлым лицом — она, наоборот, посмотрела прямо, самоуверенно и смело. Леви на секунду задержал взгляд, отвесив себе мысленную пощечину. Ничего не сказал.       Леви замер на шаг, будто споткнулся, хотя ступня едва коснулась земли. И снова — дыхание, чуть сбитое. Он ненавидел это. Ненавидел то, как боль поднимается изнутри, словно пузырь в стоячей воде. Без предупреждения. Ненавидел, как стал заложником самого себя. Своей жизни.       Он отвернулся, чтобы никто не увидел.       У того, кто выжил, нет права вспоминать и жалеть.       Но память не спрашивает.       «…Они были слишком молоды, чтобы умирать, и слишком близки, чтобы забыть».       Кровь, которая стекала по их телам, до сих пор липла к его ладоням. Даже сейчас, когда казалось, что все стерто. Даже сейчас, когда он видел только пот и пыль на коже. Даже сейчас, когда все было не здесь.       Леви моргнул. Вернул себя. Снова проконтролировал ряды. Снова услышал шаги.       Снова был здесь.

***

      Солдаты разбредались медленно, сбиваясь в группы, кто-то стонал, кто-то молчал, перегибаясь в пояс и ловя ртом воздух. Леви не задерживал их.       — Жестко, капитан, — раздался сбоку знакомый голос.       Он обернулся — в нескольких шагах стоял Мик, подпирая плечом колонну и жуя что-то непонятное. Из-под куртки торчал мятый блокнот. Леви кивнул.       — Недостаточно. Их не убьют завтра. А вот послезавтра — вполне.       — Все равно удивительно, как ты с ними возишься, — хмыкнул Захариус и почесал переносицу. — Раньше ведь терпеть не мог эту работу.       Леви промолчал. Он действительно не любил обучение. Особенно с самыми зелеными сливками их немногочисленной общины. Слишком муторно. Слишком утомительно и нервотрепательно.       А сейчас он даже этого раздражения не чувствовал.       — Ханджи тебя искала, кстати, — добавил разведчик.       Леви кивнул, не глядя.       Да, точно. Наверняка из-за склада. Вроде, она что-то говорила о нем…       Капитан вспомнил, как стоял утром в коридоре, закидывая воду в лицо. Как дверь в кабинет была приоткрыта. Он точно видел там Ханджи. И был почти уверен, что слышал, как она называет его имя. Говорила — про порядок, про список… или это было вчера? После ситуации с порезом и Микасой Леви всерьез стал задумываться о точности своих воспоминаний.       Склад. Он сделает это. Потом. После.       А сейчас нужно было убедиться в правдивости увиденного утром. Может, повторная проверка все-таки да опровергнет его утренний вердикт? Хотелось в это верить. В свою ошибочность суждений.       Разведчик развернулся и пошел в сторону северного крыла, к старому жилому сектору, где временно держали Микасу. Шаги отдавались пустым эхом в прохладных коридорах, и каждый из них звучал чуть громче, чем хотелось бы.       Мир здесь всегда был герметичным. Плотным, как тяжелое одеяло на теле больного. Он не впускал звуки — только мысли. И мысли становились оглушительными.       Он остановился у двери. Простой деревянный проем. Ручка теплая от солнца, будто кто-то только что уходил.       Леви толкнул дверь — она была не заперта.       Внутри все так же — даже здесь одинаково до тошноты.       Микаса сидела на том же месте. Не двигалась. Руки на коленях, взгляд в никуда. Воздух в комнате почти не колебался, будто даже пыль боялась оседать.       Леви подошел ближе. Сел напротив, скрестил руки.       — Ты спишь вообще? — спросил он между делом.       Капитан наклонился чуть вперед, прищурился. Аккуратно взял ее запястье — как в тот день, тогда, на кровати. Смотрел внимательно. Ни порезов. Ни ожогов. Ни красноты. Кожа чистая, теплая, немного суховатая, но, в основном, гладкая, будто стекло.       Он медленно провел пальцем по внутренней стороне ладони, напрягая зрение.       «Она точно тогда дернулась от боли?..» — Сомнение въелось глубоко.       Ее движения тогда… были ли они вообще?       Леви провел пальцами по тонкой жилке, проступающей под кожей ее запястья, будто ища то, чего там быть не должно. Ни царапины. Ни ссадины. Ни следа. Тепло живого тела — настоящее, неподдельное. Пульс ровный. Кожа — как у ребенка, еще не коснувшегося грязных реалий.       А значит… кровь тогда действительно была его?       Он медленно отпустил руку, позволив ей вновь опуститься на колени. В глазах — то самое чувство, когда реальность ускользает сквозь пальцы. Разочарование — даже не в ней, в себе. В собственной памяти, не способной удержать день от ночи, правду от вымысла.       Леви поднялся — не резко, но и без особой осторожности. Словно поднимали не тело, а тень — усталую, обожженную изнутри. Пальцы скользнули по ремню, проверяя машинально, будто там все еще хранился порядок, которого в голове не осталось.       Он не стал ничего говорить — ни себе, ни Микасе.       Просто развернулся, шагнул к двери, закрывая за собой сомнения, как тугую повязку на глаза.       Перед самым закрытием двери, когда тишина вновь наполнила коридор, косой луч солнца скользнул в окно и ударил в глаза, заставив сощуриться, и коснулся лица Микасы. Медленно, как пальцы нащупывают кожу сквозь сон.       Леви отвернулся от источника освещения, но как только открыл глаза — замер. Микаса сидела, оперевшись на стенку, неподвижно, но угол ее худых губ смягчился, будто перед глазами ей виделось что-то… теплое. Живое. Как будто спала, но вот-вот проснется.       И в этой зыбкой, почти неуловимой перемене было что-то пугающее. Не ее — в нем.       Леви опустил взгляд на свою ладонь. Запястье ныло. Стянутость кожного рубца казалась вдруг тесной, как ошейник. Он не знал: хотел ли он, чтобы Микаса действительно очнулась. Или уже боялся того, что случится, когда это произойдет. Он не задумывался, что будет после того, как возмездие освобожденно устремится ввысь, а на его руках вновь окажется на одну лишенную жизнь больше. Может, каким-то углом души он боялся конца? Ведь совершенно не представлял своего существования после этой мнимой точки. Что будет делать потом? Ответа не было.       И такое желанное, но пугающее откровение Микасы могло лишь приблизить Леви к этому концу. А быть может, и к погибели.       Он держался за цель, как утопающий за обломок. Возмездие было единственным, что не требовало объяснений, не ставило вопросов. Только прямой путь — кровь за кровь. Боль за боль.       А все остальное — зыбкое, хрупкое. Почва, что стремительно уходила из-под ног.       Микаса могла стать этой трещиной. Или — последней опорой.       Он не знал, что страшнее: одержимость или смерть.       И все же возвращался к ней. Снова и снова. Словно пытался разнообразить свою ленту жизни новыми строчками в распорядке дня. Как будто в ее тоскливом молчании было что-то, что придавало форму его собственному.       Он устал.       Но не мог остановиться.       Не теперь. Не так…       — Почему? — донесся голос за спиной.       Леви замер.       Голова медленно повернулась в сторону комнаты, где по-прежнему сидела она.       Гул учащенно бьющегося сердца доносился из грудной клетки, словно вот-вот сломает ребра.       «Что…»       Леви смотрел на Микасу. Мертвенно неподвижную. Застывшую. Остолбеневшую. В то же время она смотрела в ответ. Заползала прояснившимся взором в самую душу, читала его изнанку. Ему хотелось прикрыться, словно до гола раздели. Но нет. Все было при нем. Ее взгляд был за гранью физических правил.       Немое сопротивление продолжалось ровно до тех пор, пока с щеки девушки не начала сползать кожа. Она стекала, подобно соку с древесной коры, куда-то исчезала. Черты лица пугающе искажались с каждой секундой. Леви все это время с бешеным сердцем под грудью наблюдал за тем, как лицо последней свидетельницы утекало в пространстве, принимало новые пугающие черты.       Все ее тело стало единым куском глины, который видоизменялся, растекался и вновь собирался. Плоть мешалась с кожей, волосы и ткани накручивались на кости. Леви не мог пошевелиться. Ноги приросли к полу, сапоги слились в общую материю с полом.       Еще немного и сердце остановит свой адский ритм. И тогда…       Веки распахнулись.       Все куда-то пропало. Перед глазами размытые пятна, укутанные темнотой.       Оглядевшись, Леви понял: за окном ночь, а он только что проснулся.