Счастье

      Комната была пуста. Глухая, как выдохнутый мир за секунду до обрушения.       Леви все еще сидел в кресле поперек, ссутулившись. Разум был чист от мыслей и прочих размышлений.       Давно он не попадал в «сон во сне»… Нужно проверить, проснулся ли он в действительности…       Первой идеей стала проверка собственной кисти.       — Все чисто… — то ли с облегчением, то ли с удивлением прошептал он на одном дыхании.       Ни малейшего намека на порез. Кожа гладкая, не полосованная лезвием. Значит… тогда Леви все же оставил след на Микасе. Он не перепутал, не забыл и уж тем более не является психом. Просто небольшая ошибка в реальности, которую принял на свой счет. Надо и впредь быть осторожным и больше полагаться на собственную память…       Спину ломило от скрюченного положения. Боль закралась в каждый позвонок и настырно коробила изнутри. Пришлось встать и немного размяться. Сонные наваждения все больше отступали.       Леви зажег лампу с керосином, пламя которой дрожало, будто дышало вместе с ним. Поставил чайник на жаровню — металл жалобно заскрипел на железной решетке.       Он сидел у очага, не шевелясь. Покорно ждал, когда вода закипит, когда сможет ощутить вкус чая на языке, когда по телу пройдет приятная волна.       Леви подогнул колени к себе и обнял их руками, укладывая на них подбородок. В мягком одиночестве, посреди ковра. Позволял себе такое только наедине с собой. Он завороженно, слегка сонно глядел на корчившийся огонь. Треск, как от лесного костра, действовал успокаивающе.       Когда чайник дал о себе знать, Леви снял крышку, бросил в воду заварку. Листья закрутились, как тени на дне. Вдохнул аромат — терпкий, горький, знакомый. Он всегда пил один и тот же. С юности. Как учила мама. Вернее… Это был ее любимый сорт. Теперь и его тоже. Леви не задумывался о том, какой еще мог бы полюбить так же, как и этот. Просто один и тот же вкус был с ним всю жизнь. Менять что-либо уже не хотелось.       Он налил себе чая. Глотнул. Обжег язык, но не поморщился. Это был один из видов боли, которому Леви не противился. Можно сказать, кипяток стал частью чайной церемонии, необходимостью, должным.       А вот какую боль он на дух не переносил — так это головную. Которая как некстати решила прервать его отдых…       Ему даже пришлось отложить чашку, за невозможностью продолжать испитие.       Боль не пульсировала — она сжималась. Медленно, вязко, словно вокруг черепа затягивали кожаный ремень. С каждым ударом сердца — чуть крепче.       Леви коснулся пальцами виска. Кожа подушечек была прохладной, почти равнодушной к его прикосновению. Но даже этот жест — словно стал частью ежедневного ритуала. Раньше ведь такого не было. Раньше все было…       Черт. Да не было лучше. Просто было.       Он провел пальцами по векам, попытался сосчитать вдохи. Получилось семь — прежде чем снова захотелось расшибить лоб об стену и выжечь из себя всю возможность что-либо ощущать. Леви почти досадливо сжал пальцы.       И когда у него началась эта гадкая мигрень?..       Самое ужасное, что сейчас придется покорно ждать, когда это пакость от него отстанет. А вот когда это случится — никто не знает.       Леви растекся на кресле, свесив руки по обе стороны. До рассвета еще часа четыре. Снова прагматично думать: попытаться выбить для себя еще несчастный часик сна или в очередной раз явиться люду в состоянии «ни рыба, ни мясо». Или, может, найти какие-нибудь травки от Ханджи? Если те еще остались…       Во всяком случае, ближайший час он точно не уснет.       День начинался одинаково. В этом была своя жестокая закономерность.       На закрытом внутреннем дворе уже в третий раз за неделю собирались врачи и их помощники из столицы — по просьбе разведки, как правило, к восьми. Ни один из них не был солдатом. Лишь сторонние наблюдатели, уставшие лица с застывшими взглядами, отстраненные, как сама бумажная волокита. Ни один из них не был в курсе реального положения дел. Обследовали они «другого человека».       Эрвин дал распоряжения всем своим приближенным, чтобы о существовании Микасы не было известно даже разведчикам. Те, кто видел Микасу мимолетом в первые часы после ее прибытия, вспоминали лишь как часть беспорядочной эвакуации. Кому-то она казалась сумасшедшей, кому-то — бесформенным телом под простыней. Отчасти это была правда: в первые дни она действительно почти не двигалась и не говорила. Но главное — никому дела до нее не было.       На бумагах все сходилось. Врач из местного госпиталя, старый знакомый Смита, зафиксировал смерть девочки без имени: «внутреннее кровотечение, несовместимое с жизнью, наступило на фоне шока и ран». Подпись стояла. Справка была прошита в журнал. Позже ее дополнили актом передачи тела несуществующей родственнице, имя которой значилось в реестре захоронений за подписью главы санитарной службы — еще одного человека, лично обязавшегося Эрвину за помощь в прошлом.       Тело же, сожженное на военном крематоре, принадлежало совершенно другой девочке — сироте с одного из восточных окраин, скончавшейся в тот же день от ран. Ее смерть, настоящая, была быстро переписана под имя «неизвестной беженки с фермы». Родственников у той не осталось, и никто не пришел за телом. Официальная Микаса мертва, подлинная — сейчас подвергается исследованиям.       Так Эрвин закрыл дело.       Леви смотрел на все те же лица: старший, в очках с запотевшими линзами, молчаливый мужчина в сером сюртуке, и девушка, ассистент, которая никогда не поднимала взгляд. Каждый раз начинали одинаково. Все по протоколу.       Первый пункт в исследованиях — тесты на координацию.       Микасе предлагали пройти по размеченной линии: прямой, с обманчивыми изгибами. Сначала вели за руку, чтобы та сообразила, если можно так выразиться, а после плавно отпускали. Она двигалась вяло, не спеша, будто отмеряя точную длину каждого шага. Но без явных отклонений.       Леви стоял поодаль, рядом с лавкой, где доски прогибались под весом разгоряченных бойцов. Смотрел. Запоминал. В какой-то момент перестал делать пометки — все, что происходило, казалось повтором вчерашнего. И позавчерашнего.       Человек постарше, с вытертым воротом, покашливал и что-то записывал в блокнот. Иногда переглядывался с другим, что моложе, тот мотал головой.       — Показатели стабильны. Адаптивность средняя. Но все еще — ноль контактности, — бросил кто-то среди них.       Затем пошла проверка реакции.       Один из врачей кидал ей мяч — неожиданно, из-за спины или сбоку. Она не реагировала. Никак. Абсолютно.       — Фиксация нулевая, — бормотал кто-то, помечая результаты в блокноте.       Потом следовал этап моторных заданий.       Деревянные кубики разной формы. Перебор четок на время. Копирование линий с образца. Все мимо, все безразлично.       За этим шло тестирование слуха и зрительного восприятия.       Световые импульсы. Визуальные образы, проецируемые на стену — лица, сцены, числа. Микаса смотрела, не отводя взгляда, но, когда ее просили описать увиденное, молчала. Слух проверяли ритмами и щелчками — она реагировала, заторможенно, но реагировала.       Позже — тактильные проверки.       Холодное и теплое, острое и тупое. Иногда — специально неправильные сигналы, чтобы сбить с толку. Ни одной реакции страха, ни попытки отдернуть руку. Словно та вообще не чувствует боли. Один раз врачам даже пришлось побросать все свои принадлежности, чтобы поскорее вынуть руку подопытной из горячей воды. В ином случае — ожог обеспечен.       Ветра не было. Воздух стоял плотной пленкой, выжатой из серого неба. Где-то в глубине двора хлопала дверь, потом стихала, как отголосок чего-то забытого.       Неподалеку послышались шаги. Следом на периферии объявилась прямая спина, сдержанный профиль, знакомый блонд. Эрвин лично пришел понаблюдать за прохождением тестов Микасы. Конечно, сейчас, в его руках, она лакомый кусочек, что рискует продвинуть исследования Разведкорпуса на все сто пятьдесят процентов и более.       — Она продолжает следовать командам, — сказал он, не поворачивая головы. — Но так и не заговорила.       Леви пожал плечами.       — Она там, внутри. Прекрасно все осознает, но не вылазит.       — Искать первопричину — верное дело, но для начала все же стоит собрать общую картину.       «А что, если ее там нет? Что, если мне тогда все-таки привиделось все?»       Спустя еще час вся первая часть процедуры наконец закончилась. Микасу снова увели в здание. За ней потянулись двое из доверенных Эрвина — сохранения свидетеля ради.       Леви поднялся. Подошел к той самой лавке, на которой она сидела перед началом — как всегда, прямо, с выпрямленной спиной и пустым взглядом. Провел пальцем по дереву. Оно было теплым, несмотря на тень.       Через пару дней состоится повторный допрос. Ханджи надеется на проблески рассудка в этой затуманенной голове. Леви — особенно. Иначе бы не захаживал к ней в комнату по собственной инициативе чуть ли не каждый день. Забавно бы вышло, если бы девчонка на самом деле все слышала и понимала, но специально молчала. Небось думала что-то в духе: «Когда же этот упрямый баран от меня отвяжется».

***

      Вторая часть обследования проходила в другом помещении — менее душном, более просторном, с гладкими каменными стенами, холодными на ощупь, и пахнущим металлом воздухом. Микаса сидела на скамье, неловко сгорбившись, словно старалась занять как можно меньше пространства. Перед ней — стол, покрытый серым полотном. На нем — щупы, цилиндры, герметичные коробки с реагентами и незнакомыми устройствами.       Леви молча наблюдал за всем со стороны, прислонившись к стене, откуда открывался обзор на все помещение. Глаза не отрывались от нее. Не потому, что было любопытно. Потому что в эти минуты он чувствовал… меньше. Боль в голове, будто на время утихала. Низкое жужжащее напряжение уходило под кожу, растворяясь в равномерных щелчках приборов и шагов по плитке.       — Все… более-менее стабильно, — раздалось со стороны врачей. — Но когнитивной реакции почти нет. Ни на вербальные, ни на сенсорные стимулы. Видимость присутствия есть. Осознанности — нет.        — Скажите проще, — тихо бросил Леви, недовольно зыркая на очкастого умника.       — Если грубо, командир… у нас тело, которое еле функционирует. Без личности и осознанности.       Леви бесшумно вздохнул. Взгляд его устало скользнул по худому силуэту подопечной, будто пытаясь зацепиться за хоть что-то живое. Угол губ. Веко. Пальцы. Хоть какое-то движение не мышечное, а осознанное. Не нашел.       Когда Микасу увели обратно в ее изолированную ото всех комнату, наступила странная тишина. В дальнем коридоре слышался шум, еще дальше кто-то передвигал ящики, лаяла собака — звук, выбивавшийся из общей стерильности и отчего-то цеплявший нервы.       Только спустя время, уже за дверью, Леви понял — опять голова болит. Пришлось привычным действием надавить пальцем на ноющую точку, в попытках прижать и отсрочить накатывающие волны боли. Словно кто-то гвоздь в висок вбивал, с каждой секундой все глубже. В комнате с ней это чувство почти исчезало… и он снова не знал, почему.       Верхний этаж корпуса. Ханджи шла впереди, шаг быстрый, руки за спиной. Леви — на полшага позади, в молчании, как тень, которая сама себе надоела.       — Ты видел, — тихо начала она, остановившись у окна. — Полное отсутствие когнитивных следов. Ни реакции, ни рефлексов, все только на автопилоте.       Леви промолчал. Только усталый, колючий взгляд остался прикован к каменному полу.       — Такое не лечится… по крайней мере, стандартными средствами, — продолжила Ханджи. — Но есть странности. Мы проверили ферму, где нашли Микасу. Рабочих сверили по архиву. Так вот…       Она обернулась. Глаза под очками были серьезнее обычного.       — Ее там не было. Ни в списках, ни в документах. Ни в одном чертовом реестре.       Тишина повисла, как порыв холодного сквозняка.       — Может, кто-то обошел его. Подменили человека уже на месте. — Леви медленно поднял взгляд. — Полиция?..       — Не ищет. Потому что, согласно бумагам… такой не существует.       На несколько секунд он закрыл глаза. Все внутри сжалось в тяжелый, колючий ком. В груди будто застрял гвоздь, мешавший дышать.       Даже на бумагах ее нет. Она вообще существует?       Или это вообще его ополоумевшее сознание? Игра реальности и иллюзии. Как с порезом. Большой затянувшийся сон в лихорадке.       А может все это одна большая ложь?       «Или твоя очередная попытка сбежать от реальности и проблем…»       Во всяком случае, происхождение загадочной личности с именем из шести букв еще предстоит выяснить.

***

      Возвращаться к ней всегда было неуютно.       Не страшно, не тревожно, а именно неуютно — как будто входишь не в палату, а в чью-то чужую память, которая еще не решила, впустить тебя или выгнать.       Комната встретила глухой тишиной. Воздух внутри почти не двигался. Все стояло на своих местах — стол, стул, плед, оставленный на краю койки. Только она сидела не там, где он ее оставил.       Теперь — у окна. Спиной к двери. Все в той же одежде, все с тем же лицом.       Леви шагнул внутрь. Сначала просто встал в дверном проеме, прислушиваясь — не к звукам, нет, — к себе. Сердце било не так. Неровно. Как будто что-то в ней менялось — медленно, неуловимо, и он это чувствовал.       Подошел ближе. Поставил принесенный поднос с едой на тумбочку. Не сказал ни слова. Пройдя мимо Микасы, капитан сел на край койки, спиной к ней. Склоненный вперед, сжав руки в замок.       — Ты не числишься ни в одном списке. Ни на одной ферме. Тебя не должно быть. Но ты есть, — голос звучал глухо, выдохом, почти себе под нос. — Ханджи говорит, ты либо орудие, либо ключ. Но ты же знаешь, кем ты на самом деле являешься, да? Просто не хочешь говорить.       Тишина. Как всегда.       Он вздохнул. Закрыл глаза.       — Я не знаю, как с тобой говорить, — тихо, почти сдавленно, — даже не понимаю, кто из нас безумнее: ты — пустое тело. Или я — пытающийся у него что-либо выведать.              Леви поднялся. Снова посмотрел на девушку — та же поза, тот же взгляд сквозь стекло. Как будто его не существовало вовсе.       Секунду казалось, что даже воздух перестал двигаться в этой комнате. Ни дыхания, ни ритма. Ни ответа.       — Кстати, — продолжил он чуть тише, — завтра должны привезти книги. Что-то простое, но с картинками. Может, глянешь. Все лучше, чем стены разглядывать…       Он замолк, будто ожидая реакции, но поняв, что все сошлось к очередному монологу, вышел, плотно прикрыв за собой дверь.       В коридоре было душно. Или просто голова снова разболелась.

***

      Горячая вода окутывала тело вязким покоем. Пар поднимался к потолку, медленно исчезая в трещинах штукатурки. Он лежал, запрокинув голову назад, позволяя себе на миг раствориться — в шуме воды, в боли, в гулком звоне крови в ушах.       Мозг жужжал, как сломанный механизм. Мысли перескакивали друг через друга, ни одна не завершалась. Леви не знал, сколько времени прошло с последней полноценной ночи. Или когда последний раз ел.       Микаса.       Он пытался составить план. Найти новые подходы. Каждое ее молчание вгрызалось в кости — не прямым отказом, а своей пугающей прозрачностью. Леви не знал, что разрушительнее — ее взгляд, в котором нет ни боли, ни вины, ни жизни, — или собственная потребность хоть что-то в нем разглядеть.       Сколько еще так? И где тот момент, когда он переступит грань?       Леви вдохнул глубже — пар опалил носовые ходы, но приятно. Вода будто смывала страхи, тревоги, напоминала, что он еще здесь, еще человек. Что можно не думать. Просто быть.       Он открыл глаза.       …И увидел в руке нож.       Словно все это время он был частью тела. Как будто вода сама отдала ему это лезвие. Металл поблескивал сквозь пар, отражая неровный свет. Лезвие дрожало. Но прислушавшись к себе, понял — дрожали его руки. Отчего-то в груди поднялась волна тревоги.       «Откуда?..»       Неужели он в край спятил? Или память все же дает осечки? Почему он вообще не почувствовал рукоять?       «Что я хотел им сделать?»       Леви судорожно копался в закоулках помутневшего рассудка, но не мог вспомнить нужного. В голову упорно лезло одно предположение, но капитан отметал его как заразную крысу. Будто если услышит этот голос, узнает содержимое — его уверенность в себе пошатнется. Ему нельзя сейчас умирать.       Но после недолгих дум его взгляд ухватился за стены. В их тени его дыхание прервалось.       В углу — между шкафчиком и кувшином для воды — человеческий силуэт. Распластанный, серый, словно истлевшее полено.       Тело было пугающе неподвижно. Леви не боялся трупов, ведь утратил всякий страх пред их стеклянными глазами и разинутыми ртами еще там, где улицы тошнило от сброда, пропитавшимся алкоголем, и душило сигаретным дымом.       Но сейчас Леви застыл. Он смотрел, не моргая, не дыша. Смотрел, пока глаза не наполнились влагой от напряжения. Под рваный выдох Леви перевел глаза на ладонь, которая все еще сжимала рукоять.       Но он моргнул прежде, чем успел подняться к лезвию.       Из-под насмерть впившихся в ладонь ногтей текли красные разводы, сливаясь с мокротой, вплоть до локтя. Леви не сразу сообразил, что происходит, потому что боль дошла до мозга раньше. Шикнув, он спешно расцепил пальцы, в смятении смотря на оставленные четыре ранки в виде полумесяцев. Боль была реальной.       Метнув взгляд в угол комнаты, обнаружил исчезновение тела.       Осталась только пустота. Пар горячей ванны. И металлический привкус страха под языком.       Леви поднялся. Кожа моментально покрылась мурашками. Одежда, оставленная на стуле, еще не просохла от вчерашнего дождя. Он без всяких раздумий нацепил ее. С босых ног стекала вода, чуть ли не затапливая кафель.       Леви хотел поскорее убраться. Исчезнуть из этого места. Только рука потянулась к ручке, взгляд упал к ногам.       Перед самым порогом валялся нож. Тот самый.       Он отбросил его ногой в сторону со звонким лязгом металла по полу и хлопнул за собой дверью.