Счастье

      Они сидели в кругу. Теплом, уютном. Не потому что костер в центре, а из-за людей его окружавших.       Леви был ближе всех к главным болтунам и весельчакам, отчего язвительно огрызался всякий раз, когда его пихали, и угрюмо закрывал уши, приправляя все выразительным закатыванием глаз. Не лучшее место для вечернего отдыха… Особенно, когда по правое ухо от тебя графично описывают ротовую полость титанов, а по левое — рассказывают сквозь смех «уморительную» историю про бомжа на рынке, бабку и хлеб с плесенью. Изабель сегодня была в отрыве… Хотя, во фляжках вроде как простой сок, а не его веселая альтернатива. И даже так Леви хотелось заткнуть ее, ну или чтобы Фарлан осадил. Без разницы. Хоть что-то, что наконец остановит ее голосистый треп.       Леви вымученно вздохнул. А Изабель все продолжала. Да что ж за человек-то, а?.. Болтает она, а стыдно ему.       Если спросят «знакомая?», он смело ответит: «Понятия не имею, вижу впервые».       За спинами скрипели сверчки. Над головами доносился шорох листвы вперемешку с уханьем сов. И только их отряд мешал эту дивную идиллию со смехом.       Леви потянулся к ящику с яблоками и даже тут его умудрились пихнуть. Кажется, Оруо решил устроить сольный концерт. Его уши сейчас лопнут. Вот-вот. С каждой фальшивой ноткой в его выпендрежном тоне. Не придумав ничего лучше, Леви решил пожертвовать яблоком во благо своего слуха и нервов. И чьего-то здоровья. Все равно весь аппетит размазали, как помидор на разделочной доске.       Оруо поперхнулся, когда на доборе высоких нот ему силком запихнули фрукт целиком. Выступление окончилось, чему Леви был несказанно рад.       — Братец, — зазвучал озорной голосок. Никому не мешавшего Леви сгребла в охапку пара рук. — Ну не куксись ты! Весело всем, а ты как всегда.       Бедолага даже не пытался сопротивляться, просто приняв факт шумности коллектива, куда его занес один удачный или не очень заказ. Изабель обвила руки вокруг его шеи, точно змея, и начала раскачиваться в стороны, причитая:       — По-че-му. Ле-ви-и-и.       — Прекращай.       — Ну Леви!       Ей определенно нравилось в обществе (таких же) отмороженных разведчиков. Казалось, пришли на полном серьезе за головой командующего. Ни с кем не сближаться, дружбу не водить. Убить — и сразу валить, куда глаза глядят. Ха-ха… Она будто только и ждала, когда можно будет забыть об уже ненужном и вылетевшем из головы поручении и влиться в коллектив.       А что, Леви?       Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало.       Ей здесь нравится. Да и Фарлан не против. Уж всяко лучше грязных улочек. Да и вроде остальные к ним привыкли…       — Я считаю, нужно отметить наш успех! — воодушевленно начала Ханджи. — Наконец-то спустя столько времени мы стали на шаг ближе к истине!       Неподалеку ухмыльнулся Эрд.       — Кажется, сейчас бы не помешал ящичек чего-то терпкого и сладенького, не находите? — А затем двусмысленно подмигнул.       — Да-да, чтобы потом благополучно профукать все, что таким трудом насобирали только из-за отсутствия терпения у некоторых пьянчуг.       — Леви! — почти что хором воскликнули бойцы.       В кои-то веки он разинул рот и вот его снова гонят тапками в шею…       — Друг, остынь.       Леви искоса глянул на Фарлана, положившего в добром жесте руку ему на плечо. Его умиротворенные черты лица лишь подчеркивала игра света от костра. Поначалу строптивцу хотелось привычно возразить, но дозволив мыслям пройти беглый анализ, все же оставил замечания. Он давно пережил период подростковой жажды бунтовать и творить, что душе вздумается. А сейчас было просто настроение повредничать и кого-то уколоть. И Черч, зараза, знающий его не год и не два, прекрасно это понимал.       Ну и ладно. Пусть думает, что хочет. Даже если бы здесь и было это несчастное пойло — и пальцем не коснулся. Вздор какой-то. Еще важничать смеют, горе-разведчики.       — Но… — весь оптимизм в голосе за одно слово сошел на нет. — К сожалению, придется обойтись соком. Или у кого-то есть предложения получше?       Кто-то в толпе хохотнул.       — А давайте весь сок у костра сложим? Он прокиснет и будет нам винцо.       — А что? Идея!       «Сборище алкоголиков… Боже мой, и с кем я работаю?..» — обезнадеженно взглянул Леви на своих развеселых коллег. И как можно было посреди экспедиции, в ночном лесу, выпивать? Это ведь равносильно сну на краю моста. Неужели эти придурошные дотерпеть до дома не могут? Нашли дневничок и радуются.       За спиной зашуршал плащ встающей Изы — пошла за порцией напитка.       Леви вновь уставился на пляшущий костер, абстрагируясь от разговоров. Под руку подвернулась палочка, которую тот вальяжно взял и начал ворошить угли. Искры все больше привлекали к себе внимание.       Все-таки, как бы не было неприятно признавать, но Фарлан был прав: злиться на судьбу нельзя было. А вредничает сам Леви скорее из принципов и не желания откровенно показывать остальным внутренние изменения и принятие нового с положительной стороны. Если так взглянуть, то их жизнь крутануло очень даже в хорошее русло. Да, опасно, да, капец, как опасно. Но а когда их это останавливало? Тем более всю жизнь с ножиками в обнимку спали. Какие-то титанчики — мелочь на фоне их опыта. Их здесь приняли (в большинстве случаев), даже несмотря на не лучшее происхождение, всячески помогают, где-то словца приятного не пожалеют, тем более, когда эти самые бандюги успевают спасти зеленые задницы из лап врага в последний момент. Криминальное прошлое дало своеобразную фору: они втроем быстро выделились среди остальных за счет выдающихся успехов в нарезке гигантов. Так что сейчас тем более не на что жаловаться.       Из мыслей в очередной раз вырвал голос и легкий удар в плечо.       — Да держи уже! — сунула ему в руки кружку Изабель.       — Что это? Сок?       — Да.       — Не буду, можешь сама выпить.       — Леви! А у меня сегодня день рождения! Семнадцать лет исполняется, между прочим! Так что ты обязан выпить! — тараторила она под общий гам.       — Ла-адно, ладно. Понял.       Он сам не успел проследить за моментом, когда напускная усталость сменилась снисходительной ухмылкой.       — Понять мало, надо еще делать. Фарлан, давай тоже!       — Йап, всегда только за.       — Уговорили… — вздохнул Леви и тоже выпил сока.

***

      День начался с похода к Ханджи. А если вернее — головной боли.       Кровь пульсировала в висках отбойными молотками, заставляя зубы скрестись друг о друга в оскале. Прошлой ночью не удалось даже глаз сомкнуть. Хотя бы на часик. Полчасика. Глаза в зеркале красные-красные, а под ними и без того синие полукруги разошлись только сильнее, переходя на переносицу.       Последние дни (а может, недели?) слились воедино. Постоянное бодрствование, постоянная рутина, постоянные поручения. Когда Леви вообще в последний раз ел? Вроде желудок не урчит, но на холсте воспоминаний не было фрагментов с перекусами. Или ему опять все кажется?       Стукнув по двери раз, обозначив свое появление, капитан зашел в лабораторию, где в это время обычно всегда заседала ученая.       — Ханджи, — окликнул он, ища ее глазами меж стеллажей. — Да где ты?       Где-то вдалеке громыхнуло, послышался стук падающих книг и бумажек. Копошившаяся, как Леви говорил, в научном хламе Зоэ протяжно шикнула.       — Леви? А-а, да я тут немного решила разобрать свои полки… Но у Моблита сегодня дежурство, поэтому одной приходится.       — В кои-то веки решила прибраться в своем храме пыли.       — Ну-ну, чистоплюй. Чего хотел-то?       Капитан отвлекся от разглядывания всяких склянок и невзначай ответил вновь взявшейся за книги Ханджи:       — Помнишь, как-то раз ты давала мне свои травки чудодейственные?       Зоэ остановилась, посмотрела на него, нахмурившись.       — Опять бессонница мучает? — Леви что-то неразборчиво буркнул в ответ.       — Что-нибудь посильнее. Если есть.       Погружать в дела личного характера не хотелось. Только узкий круг лиц знает о его бессоннице, но лишний раз поднимать темы как-либо касающиеся его Леви не любил. Внимание, расспросы…       Ханджи призадумалась. Спрашивать подробностей не стала.       — Ну… Душицу могу дать… О, или валериану лучше. — Она поспешила к другому концу комнаты так, словно осенило.       Леви прислонился к столу, дожидаясь вердикта. Пока ученая шустро перебирала содержимое ящиков, новая волна боли попала метким выстрелом точно в голову. Пальцы прижались к виску, попутно скрыв половину лица ладонью. Меж бровей пролегла складка. Леви зажмурился, переживая очередной наплыв звона в ушах.       «Что за дрянь-то такая?..»       — Ты вообще в порядке? — Ханджи снова глянула на него из-за стеллажей, держа в руках какой-то пузырек. — Ты как-то… бледнее обычного.       — Работы много, — отозвался он коротко, убирая ладонь от виска. — Пришло несколько папок с отчетами, нужно разгрести до завтра.       — Папки… — она склонила голову, — Ладно, поняла.       В голосе не было иронии, только легкая, почти невидимая печаль. Ханджи знала его достаточно хорошо, чтобы не лезть с расспросами, если он закрывался. Но она также знала и другое: когда Леви начинал отмахиваться, значит, дело хуже, чем кажется.       — На. Это… почти снотворное. Почти, потому что действовать будет не сразу, а большую дозу не дам — боюсь, не проснешься потом.       Он взял пузырек, покрутил в пальцах. Жидкость внутри была мутной, с мелкими травяными взвесями.       — По две капли. Только на ночь. Ни в коем случае не днем, понял?       — Разберусь, — кивнул он и, не прощаясь, направился к выходу.       — Леви…       Он остановился, не оборачиваясь.       — Это из-за них, да?.. — голос ее стал тише. — Тебя до сих пор не отпускает тот случай?       Он стоял молча.       Слова заползли под кожу. Не потому что были точными — потому что были правдой. Даже под этой маской безумного весельчака было место глубинным чувствам. И каждый раз их проявление вводило Леви в ступор, заставляя поражаться тому, как хорошо эта несносная его знает.       — У меня работа, Ханджи. Остальное — потом.       И дверь за ним закрылась.       Травы звякнули в кармане. Он шел по коридору, чувствуя, как даже их слабый запах вызывает отвращение — потому что означал одно: ночь приближается. И значит, приближаются и они.       Образы. Фантомы. Те, что поднимаются из мрака, как тела с равнины. Той самой равнины. Те, что он сам когда-то закопал. Или думал, что закопал.       Во всяком случае, сейчас у капитана есть дела куда важнее удручающих рассуждений…       Работа.       Работа. Работа. Работа.       Надо было просто загрузить себя работой.       Все проще некуда.       Забить дни, вычеркнуть часы, чтобы к ночи оставаться лишь пустой оболочкой, неспособной ни видеть, ни слышать, ни помнить.       Леви сел за стол в своей комнате, разложил перед собой папки, аккуратно разложил листы, будто ритуал — будто порядок в бумагах сможет навести порядок в голове. Но с каждой строчкой, с каждой попыткой сосредоточиться, боль набирала темп, будто кто-то изнутри бил его по черепу кулаками, требуя внимания.       Слова на бумаге расплывались. Печати и подписи казались чужими, словно это не он сидит здесь, а кто-то другой, более живой, более здоровый.       Леви откинулся в кресле, прикрыл глаза.       Звон в ушах — будто тонкая, рвущаяся струна. Сердце колотится, как запертая птица в груди.       Он сжал виски, наклонился к столу. Бумаги под рукой затрещали.       Пальцы застыли.       Мысль всплыла сама собой. Глупая. Но отчего-то липкая, оседающая на дне сознания.       — Да ну… бред какой-то, — выдохнул он, тихо.       Нет, это даже абсурдом назвать можно было с натяжкой, но…       Когда он с ней — тише.       Не совсем нормально. Не становится светлее. Но… тише. Беззвучней. Мрак не лезет в глаза.       Она не говорит. Не смотрит. Не отвечает. Но когда рядом — что-то внутри затихает.       «Может, ее молчание глушит шум в моей голове?»       Леви выпрямился. Посмотрел в сторону двери.       Все это, конечно, бред.       И все же…       Его тянет туда.       Между болью и возможным успокоением Леви выбрал второе. Адская пульсация в висках вот-вот сведет его в могилу. А если не в могилу, то с ума уж точно.       Капитан не помнил, как дошел. Будто ноги сами несли, будто уже было решено за него. Все, что он мог — поддаться. Слабости, немощности. Да плевать уже на принципы и все остальное. Лишь бы эта дрянь поскорей отпустила.       Он открыл дверь — и все было так же, как всегда.       Тишина. Запах пыли и лекарств. Тонкое царапанье когтей ветра по оконному стеклу.       Она сидела на прежнем месте, спиной к свету, будто так ее когда-то поставили — и забыли переставить. Рядом — чистый стол. Пустой. Опрятный.       Леви подошел. Медленно. Осторожно.       Присел рядом, выложив на стол неразобранные документы. Сделал вид, что пришел по делу. Что он — капитан. Что у него — работа. Важное дело важного взрослого.       Листал папки. Переворачивал страницы. Иногда что-то писал. Почерк получался нервным, кривым. Линии плясали, как у пьяного.       Она не двигалась. Не смотрела.       Леви краем глаза ловил ее профиль. Тот самый — безмолвный, чужой. Странно было, как человек с таким пустым лицом может создавать ощущение… тишины. Одно ее существование вблизи, подобно теплым, родным объятиям, вытесняло любой недуг. Леви не заметил, как сам стал заложником своего заключенного. Заложником тех благоговейных тишины и спокойствия, что могла даровать чудесным образом Микаса. Ему не хотелось знать, почему, как. Ему хотелось только, чтобы боль прошла — не более. И она проходила. Большего в эти моменты не хотелось.       И сейчас он чувствовал невиданное столько времени ощущение свободы от тяжести на плечах. Понятно, что все вернется, как только ноги перешагнут порог комнаты, но не насладиться моментом сполна нельзя.       — Спасибо, — пробормотал он почти шепотом, глядя куда-то в свои бумаги.       Сам не понял, зачем сказал. Микаса могла слышать, могла не слышать. Доподлинно никто не знает. И все же Леви был благодарен за эти минуты покоя.       Особенно в преддверии ночи и ее верных спутников…

***

      Город встречал шумом. Шипящим, многоголосым, будто в нем закипала огромная кастрюля со змеями. Леви стоял на пороге базара, с натянутым капюшоном, наблюдая, как свет фонарей дробится на мокром булыжнике. Ветер дул в лицо, не неся с собой ни прохлады, ни облегчения — только запах подгоревшего мяса, влажных овощей, дешёвой выпивки и чужих тел.       Толпа текла — лениво, вязко. Кто-то продавал жареные каштаны, кто-то кричал про свежий сыр, кто-то спорил, кто-то смеялся. Детский плач мешался с пьяным пением. В воздухе висел пар — еда, дыхание, жир. Все мешалось в моногамный шум, оставаясь скромным фоном для медленно объедающим рассудок мыслей. Базар был последним местом, что хоть как-то вселял жизнь в серые будни капитана. Да, раздражал. Да, бил в нос резкими запахами. Да, тянул за тонкие струнки нервов.       Но заставлял чувствовать.       А всякое чувство — признак живого.       Леви шел, словно плыл против течения, и ни одна капля этого гула не касалась его. Он был под капюшоном, как под щитом. Ограждался от всего и сразу, но при этом нарочно шагал ближе к центру улицы, где теснее, где локти незнакомцев цепляли плащ, где плечи толкали — и все равно не ощущал этого. Даже тесный контакт не трогал за душу. За ее живую часть.       Он просто шел вперед, не глядя, не слыша, с болью в висках, которая становилась уже не болью, а привычным звоном — как тлеющий очаг на дне черепа.       Мысли шли, мешались, вздрагивали:       «Она не из списков. Неизвестно, откуда. Никто ее не ищет. Никому не нужна».       «Не может быть. Кто-то знал».       «Или все это сон? Больной, липкий, запоздалый кошмар».       И правда. Может, в тот день он все же не пережил свою злополучную седьмую вылазку и сейчас лежит в коме? Хотя… Два года уже прошло. Если он до сих пор видит сон, то кто бы за все это время присматривал за его бессознательным телом? Да и тогда он капитаном не был… Даже статус поводом не станет.       А может, это для самого Леви время замедлилось? Сейчас он проживает в своих предсмертных иллюзиях два года, в то время, как там, на поверхности, прошло всего два дня. Тогда это могло бы что-то да объяснить…       Леви крепче сжал ворот плаща, как будто мог сжать вместе и себя. Капля пота от жара улиц скатилась по спине.       Необъяснимый приступ чувства вины вновь настиг его в уязвимый момент. Раз за разом. Раз за разом переживать одно и то же. Одно и то же. Застрять в бесконечном цикле вины и ненависти. И разорвать его может только месть. Леви сам не заметил, как все это медленно поглотило его с головой. Он стал заложником своей цели.       Цели, для которой прольется кровь кого-то одного. Неважно, его или…       Вдруг — детский смех.       Девичий. Легкий, с искорками наивности и озорства.       Леви передернуло. Ноги окаменели, а голова тут же повернулась навстречу звуку.       «Быть может…»       Люди кружили толпой, сливаясь в неразборчивое пятно. Но среди него мелькал яркий сгусток — энергичный, цветастый, громкий.       «Где же?..»       Рыжие волосы. Простенькое платье.       Этого хватило, чтобы сердце забилось со скоростью ритма от бега. Глаза инстинктивно выцепляли из толпы человека: хищно, жадно, злостно, отчаянно.       «Найдись…»       И тут — стало тихо.       В плечо кто-то толкнул; на ногу наступили, оставляя пыльный след. Леви лишь молча смотрел в палитру мельтешащих цветов. Ушла. Он наконец сделал выдох. Неровный, сиплый.       Каждый раз… Каждый раз он искал в толпе знакомые лица. Незабытые. Невольно. Разум противился! Но глаза то и дело изучали похожие образы и внешности прохожих.       И ведь Леви знал, что никогда не увидит их вновь. Но — черт возьми! — каждый раз. Раз за разом. Раз за разом высматривал тех, за кого до сих пор держался и не сумел отпустить. Сам засовывал руки в капканы, чтобы потом выть от боли в разрывающихся суставах и сухожилиях, когда когти пронзят плоть.       Травы подействовали плохо — замедлили тело, но не мысли. Он чувствовал, как ступни становятся тяжелее, как будто сапоги тянут вниз. Каждый шаг — как сквозь мед. Или болотную вязкость. Но разворачиваться было поздно. Ему нужно было выдохнуть — пусть даже среди чьих-то чужих криков.       Микаса…       Человек, вызывающий к себе еще больше вопросов.       Кто она? Откуда она? Как попала на фермерские поля? Почему не значилась в списках рабочих? Что стало причиной молчания? Что за зрелище потрясло ее душу и тело? Почему вдали от нее…       Боль пронзила виски. Пулей винтовки, сгибая капитана надвое.       Обильный поток мыслей аукнулся ему ужасной пульсацией и постоянным сдавливанием черепной коробки. Кто-то толкнул его сбоку. Леви попятился, еле держась на ногах. Плечо задело сзади. Его отбросило в сторону какой-то парочки. Нужно было выбираться из этого потока, иначе задавят. В буквальном смысле.       На углу, ближе к ряду с оружием, где-то между лавкой с цепями и прилавком с подвесками из камней, он нашел себе временное успокоение. Сел на землю, уперевшись к стенке, переводя дыхание. Стало жарко. Не от улиц — на перекрестке хорошо задувал ветерок — в нем самом постепенно все закипало. Возможно, побочка от «чудо-снотворного».       — Эй.       Затуманено, Леви посмотрел на окликнувшего.       Пьяница. Бутылка в руке, подтек на губе. Краснющий, как помидор, и с носом, как обрубком.       — Э, ты чего тут расселся мелюзга? — прохрипел он, схватив Леви за край плаща и поднимая, как провинившегося котенка. — Нашел себе другое место, тварь. Или ты глухой?       Леви не ответил. На время боль заглушилась вмешательством обстоятельств. Может, это даже лучше…       — Отпусти, — ровно ответил он. Сил на конфликты не было.       — Че? Сосунок, ниче не попутал? — Под конец фразы мужик звонко икнул.       Несмотря на свою физическую трезвость, Леви сомневался в душевной. Под действием боли человек способен на многое. Главное — не сорваться на пустом месте…       «Не сорваться… Не сорваться…»       Пьяница же продолжал поливать его отборным «жаргоном», не упуская возможности тряхнуть капитана за шкирку. Носки еле касались земли. В такие моменты Леви остро ненавидел свой рост… Особенно, когда его так позорно таскают, как мальчишку.       «Не сорвись… Это просто выпивший придурок…»       Леви ничего не хотел сделать. Честно. Только руку медленно опустил к поясу…       — Я сказал: отпусти, — понизил от тон и без того грубого голоса вдвое, ясно давая понять, что ему давно не семь.       Пальцы медленно огладили шершавую рукоять…       — А то что? Мамке пожалуешься? Ты кем себя возомнил хлюпик?       Холод металла — первый реальный осязаемый предмет за весь день. Пульс в горле отозвался, как удар в колокол. Зубы скрипнули, подавляя очередную волну.       Даже сквозь шум толпы Леви слышал тихое скольжение родного лезвия по ножнам…       — Я сказал.       В темноте блеснул металл, избрав свою жертву…       Терпение и выдержка полетели к черту под давлением боли и унижения.       Из горла донесся угрожающий рык. Почти что нечеловеческий. Хищный. Убийственный. Какому научили.       — Отпустил.