Счастье

      Кап.       Кап.       Кап.       Холод закрадывался под кожу.       В голове безвкусная каша из забытых событий и редкой пульсирующей боли.       Кап.       Кап.       Звук падал размеренно, с пугающей настойчивостью, будто кто-то отсчитывал секунды до чего-то.       Каменная поверхность под щекой морозила кожу похуже льда. Пахло сыростью, потом… и чем-то еще. Медленно, почти с лязгом, шевельнулись веки, но веки словно налиты свинцом — онемевшие, непослушные. Зрение размыто. Все, как сквозь мутное стекло. Потолок. Поблекший известковый узор. Свет — дрожащий, резкий, как игла в зрачке.       Голова пульсирует. Внутри — раскаленный гвоздь.       Леви попытался пошевелиться — спазм прошел по спине, как удар. Кожу будто обожгло — то ли от холода плитки, то ли от судорожного осознания:       Он на полу.       В ванной.       Кап-кап.       Леви не сразу понял, откуда звук. Не кран. Нет. Это — с него. С пальцев. Вода. Кровь? Он моргнул. Ресницы слиплись. Попытался дышать — и только теперь заметил тишину. Пугающую, сквозную. Ту, которая бывает только после крика.       Леви сел. Движение далось через боль. Плечи ныли, словно после изнурительного боя, губы обветрились, во рту — вкус железа.       Шевеление эхом разнеслось по кафелю, и…       Что-то скрипнуло в углу. Или показалось?       Он резко повернулся.       И замер.       Фигура.       Дыхание остановилось.       В углу, прямо под нависающей трубой, сидит человек. Скрученный, как сломанная кукла.       Рот… разодран. От подбородка до щеки. Глаза — стеклянные, как у дохлой рыбы. Пустые. Без мысли. Без света. На шее — рваный синяк. По всему телу разрастались трупные пятна. Пальцы — почерневшие       В горлу подступила тошнота.       Сглотнуть слюну с металлическим привкусом далось сложнее ожидаемого.       На короткий миг он вновь оказался в той затхлой и провонявшей мертвечиной комнатушке.       Медленно гниющая и разлагающаяся плоть. Стеклянные глаза. Потемнения, вбирающие в себя все больше кусков тела.       Леви долго смотрел, не веря. Потом — медленно, словно боясь спугнуть собственное сознание — посмотрел на свои руки. Что-то взывало увидеть их. Какое-то нехорошее предчувствие…       Кожа под ногтями.       Сухая, серовато-розовая. Рваная.       Он перестал дышать.       — Я… — голос сорвался.       «Что я сделал?..»       Леви убивал. Убивал и снова убивал. Ему не в новинку видеть трупы и собственноручно превращать в них живых. Глаза давно привыкли к такому зрелищу…       Нет.       «Это было давно… Сейчас я не…» — но мысли дрогнули.       Леви поднялся. Колени дрожат, ступни скользят по воде. На кафеле — пятна. Водяные? Кровавые? Кто знает.       У раковины — зеркало. Оно запотело, но за пеленой — отражение. Краем глаза невольно уцепился за обличье на его поверхности…       Глаза расширились, огибая кругом контур черепа.       Там — не он.       Не может быть он.       Это ошибка.       Лицо — исцарапано. Щека — распухла. Нижняя губа — надорвана. На шее — темная полоса. Под глазами — не тени, нет. Бездна. Вся нижняя часть лица была измазана красным, словно в краску окунули.       А во рту особенно ярко ощутился вкус железа.       Он пошатнулся, вцепившись пальцами в край раковины, будто она могла удержать его в этой реальности. Но кафель скользкий, пальцы дрожат — и единственное, что остается, это смотреть. Смотреть на этого другого — того, кто смотрит из зеркала.       «Не я».

«Тогда кто?..»

      Леви прижал ладонь ко лбу. Кожа — горячая, влажная. Пульс бешено стучал где-то под виском. Но этот пульс не глушил ощущение чужеродности.       Он не узнавал себя. Ни черт, ни взгляда. Ни взгляда особенно — тот был пуст, как воронка, в которую проваливаются мысли.

«Кто ты, черт возьми, такой?!»

      Леви медленно обернулся через плечо. Мужчина в углу все так же скрючен. Рот — все так же разодран.       Тишина.       «Он мертв?»

«Он был жив?..»

      Но в голове — пустота. Ни фрагмента. Ни секунды, ни удара сердца, ни одного четкого кадра между базаром и ванной. Только вспышки — яркий свет, чьи-то крики.       Мерцание ножа.       И… звук. Как мокрое мясо, с силой брошенное о стену.       Леви зажмурился, резко дернув головой, будто стряхивая наваждение.       — Довольно, — сказал хрипло. Но даже собственный голос звучал незнакомо.       Он должен был действовать. Сделать хоть что-то.       Только бы не оставаться здесь.       Только бы не думать.       Только бы не смотреть в глаза этому мертвому телу — и отражению, что больше не было «капитаном». Скорее походило на монстра, убийцу, каннибала.       Он отстранился от зеркала, как от края обрыва. Шаг назад — и пятка соскальзывает, сердце рвется из груди, но он удерживает равновесие. Лишь чудом. Лишь по инерции.       Колени ватные, дыхание рваное, в животе — острый сгусток паники. Плотный и тяжелый. Как свинец. Он заставил себя отвернуться. Повернуться к двери. Один шаг. Еще. Проходя мимо тела, Леви даже не глянул вниз — будто игнорируя проблему, можно стереть ее с поверхности.       Но внутренности протестуют: он чувствует, как под ногтем правого большого пальца застряла тонкая ниточка кожи. Чужой. И пальцы вспоминают: как скользили, как рвались, как впивались.       «Это не мои действия».       «Но мои руки».       Тошнота подступила волной, едкой и жгучей. Он зажал рот крепче, стиснул зубы. Но шлейф отвратного запашка все же заставил желудок вывернуться наизнанку.       Практически ничего не вышло. Желчь да кровь. Сколько он не ел?       Руки в крови. Не столько в той, что на коже, сколько в той, что не отмыть.       Порезы. На пальцах, на костяшках. Кожа. Что он сделал, кем он стал?       Чужая кожа под ногтями. Он раздирал его лицо голыми руками?       Из груди вырвался сиплый смешок.       «Монстр… Да».       Только не фигурально.       Леви дошел до двери, судорожно схватился за ручку, но замер. Взгляд скользнул назад.       Мужчина все еще сидел. Мертвый? Живой? Тело так и не сдвинулось.       Он не помнит вчерашний вечер. Память охвачена неприглядным туманом. Неужели убил его? Своими руками? Но как он оказался здесь? Леви знал одно: это не Подземный город. А за убийства здесь платят. И не деньгами.

«Что отрубят первым? Может, твои грязные руки?»

      Ладонь потянулась к истерзанной шее. Касание вспыхнуло огнем, но Леви пальцы не убрал.

«Или сразу голову с плеч?»

      Он сглотнул.       «Хватит».       Хватит-хватит-хватит!       Леви выкрутил кран на полную. Ноздри тяжело раздувались, дыхание все больше мешалось с нарастающей паникой в мычании. Ладони начали неистово тереться друг о друга, смывая «краску». Головокружение валило с ног, но Леви назло слабости продолжал стоять.       Он видел свои действа лишь урывками.       Кран.       Руки.       Белый.       Вода.       Красный.       Вспышки сменялись одна за другой.       Он сжимал руки, тер их до жжения, до боли, будто кожа могла сойти вместе с виной. Кровь в воде — она не уходила сразу, цеплялась, вязкая, как грех. Пена на ладонях розовела, потом краснела, потом снова бледнела — но только в глазах, не в ощущениях.

«Ты отмываешь видимое. А с ногтями что будешь делать? С зубами?»

      Леви стиснул челюсть, скрипнул зубами. Ударил по кафелю кулаком, чтобы заглушить голос.       — Хватит… — Выдох. — Хватит, заткнись.       Вода хлестала, шумела, кричала вместе с ним. Он нагнулся к ней, будто в омут — и резким движением облил лицо. Ледяная. И все же — не просветлело. Только вырвало из комы тело, а не разум.       Он повторил. Еще. И еще. Лицо горело, рот горчил железом. Казалось, кусочки паники застряли между зубов. Леви сплюнул. Вода окрасилась.       На крючке — все тот же белый платок. Рука дрожит, но тянется. Он прижимает ткань к лицу, долго и намеренно. Как маску. Как стену, скрывая изрезанные губы, щеки, подбородок, шею.

«Свое естество не обмануть, мальчик из места, куда солнце не смотрит».

      Леви медленно опускает руку. Платок скрывает нижнюю часть лица. Все остальное — уже неважно. Лицо обрело анонимность, а тень вернулась.       Он вышел. Миновал тело, не глядя. Как часть интерьера. Как грязный ковер, на который случайно пролили вино. Остановился в дверях.       «Если он жив… кто-то его найдет».

«Если мертв — все уже случилось».

      Леви прикрыл за собой дверь. Мягко, почти вежливо. Как человек, который больше не хочет оставлять следов.       Капитан прошел по коридору, опираясь о стены, тяжело дыша сквозь ткань. Шатался, будто перебрал. Но в его крови не было капли вина — разве что другого рода. Вины, от которой пьют.       Ноги сами понесли его…       А куда?       Неважно. Лишь бы не оставаться наедине с тишиной.       Лишь бы снова не увидеть в зеркале… нечто.       Тело словно само не свое. Леви смотрит на себя со стороны, призрачно управляя им. Смотрит на руки — они не его.       Коридоры, как всегда, дышали холодом. Серые, тусклые, вымытые из мира цвета. Платок на лице начал отсыревать от дыхания, но Леви не снял его. Он шагал быстро, почти не касаясь ступнями земли, как птица, летящая над водной гладью. Мысли в голове колотились, словно попавшие в сеть рыбы. Он должен. Он обязан рассказать. Все.       Пусть закуют. Пусть заберут. Пусть сделают, что должны.       Молчание невыносимо. Если не скажет — его сожрет изнутри и без того расшатанная психика. Кто знает, какие игры с ним у нее еще припасены.       Дверь распахнулась без стука.       Ханджи сидела в комнате, полулежа на стуле, уткнувшись в кипу бумаг. Мик стоял у окна, молча глядя на улицу. Кажется, они беседовали, до того, как Леви вошел. Друзья подняли головы. Взгляд Зоэ вопрошал без слов.       — Ты где пропадал? У тебя вид, как будто ты воскрес неудачно, — хмыкнул Захариус.       Леви молчал.       Пальцы тряслись от необъяснимого страха. Он убивал людей, без жалости, ради выживания, как монстр, но сейчас ему хотелось заставить время остановиться. Почему-то хотелось вылезти из собственной кожи.       — Пойдем. — Голос сорвался, но прозвучал достаточно уверенно. — Я должен показать. Это… Важно.       Ханджи сдвинула очки на нос, переглянулась с Миком.       — Леви, ты в порядке?       Он не ответил. Просто развернулся и пошел обратно под непонимающие взгляды товарищей.       Комната встретила их гробовой тишиной. Леви в оцепенении смотрел на помещение.       Никакого тела.       Никакой воды.       Лишь на кафеле остался тонкий, неяркий след — несколько капель, алых, как след укуса. И нож, мирно валяющийся у стены. Рядом его куртка.       — Что… — Ханджи первой нарушила молчание, осторожно переступая порог. — Поясни, что ты хотел нам показать?..       Леви стоял в проеме. Дыхание перехватило. Не говоря уже о возможности ответить.       — Здесь… был… — Губы едва шевелились. — Я же видел…       Ханджи смотрела на него. Очень внимательно. Не как на лжеца. Не как на убийцу. А как на сломавшуюся деталь в сложной машине. Привычно собранной, но сейчас неисправной.       — Что ты имеешь в виду?       Мик подошел к ножу, аккуратно поднял его двумя пальцами.       — Кровь, — коротко сказал. Затем пару раз нюхнул подтек. — Твоя.       Пульс гремел в голове, как барабаны перед казнью.       — Мик! Откуда ты вообще знаешь, как пахнет его кровь?       Где-то на фоне продолжила болтать Ханджи. Но Леви уже не вдумывался в смысл слов.       «Я не сумасшедший…» — прошептал Леви, не веря собственному голосу. Или себе.       Тело… Вынесли? Спрятали? Но как узнали? Судя по всему, убил он уже в комнате. Кровь только в пределах ванной… Но в офицерские покои запрещено кому попало входить.       «Тогда, как?..»       Очнулся Леви от своих мыслей только после третьего щелчка перед лицом и командирского тона.       — Капитан Леви, доложить обстановку! — Его аж передернуло от неожиданности.       — На тебе лица нет. Что стряслось-то, парень?       Теперь все внимание друзей перетекло к нему.       — И что это ты нацепил вообще? — рука Ханджи беспардонно потянулась к бледному, как смерть, лицу, стаскивая ткань. Но когда последний узел развязался — замерла.       Даже вечно хмурый и безэмоциональный Захариус удивился.       — Это… Ты как вообще?..       Леви хотел что-то ответить, но слова обожгли лицо. Казалось, боль только сейчас начала ощущаться. Капитан поморщился, хотел уже потянуться пальцами к разодранным губам, но руку перехватила майор.       — Давай-ка пойдем в медкабинет и ты немного отдохнешь.       Спирт на губах в тот день обжигал под смятенные мысли о тонкой грани меж иллюзиями и реальностью.

***

      Прошел месяц с момента нахождения Микасы. Были проведены допросы — в сумме три, осмотры и тесты столичных врачей, анализы также ничего не показали. Расследование зашло в тупик не начавшись. Архивы не могли дать никаких ответов. Девчонка была последней надеждой приблизиться к тайне бойни на ферме и… не менее ужасающей резни на Большой Равнине, выпавшей на 56-ю операцию за стены — последнюю за все время. Они все еще копались в протоколах, сверяли лица, искали хоть какие-то связи с трагедиями. Но все было тщетно. Надежда на «невменяемую» все больше становилась иллюзорной.       Микаса была последней ниточкой, связующим элементом, но она молчала. Сидела, как кукла, смотрела пустыми глазами. И только иногда — только рядом с Леви — в ней что-то мелькало. Что-то… живое.       Прямо как сейчас. В комнате.       Леви вновь пришел к ней. Вновь говорит о случившемся за день. Ему было легче — никто не услышит, разговор поддерживать не надо, и ей полезно — может, хоть как-то отреагирует…       Комната была тиха. Ни шороха, ни скрипа половиц, даже ветер, казалось, решил не тревожить оконные стекла. Только мерный, почти ритмичный голос Леви заполнял пространство, рассеивая тишину.       — …повар — новичок, о котором я когда-то говорил — опять перепутал соль с сахаром. Пытались это выдать за «новый рецепт». Мик, кстати, съел все без вопросов. Ему хоть на камень перчику насыпь — скажет: «Так и должно быть».       Он сидел на стуле, чуть сгорбившись, облокотившись локтями на колени. Говорил негромко, сдержанно, будто боялся вспугнуть хрупкое равновесие. Еще всегда смотрел в пол, словно там был написан заготовленный для «душевных посиделок» текст. Но нет. Все из него шло. Как-то само. Леви даже находил это удобным: говори сколько угодно и никто тебе ничего в ответ не скажет.       Микаса, как всегда, была на полу. Возле изголовья кровати, босыми пятками касаясь холодных досок, руки сжаты вокруг коленей. Она не шевелилась, не издавала ни звука, и все же Леви продолжал говорить, островком души надеясь на ответ. Кажется, за столько времени он и забыл о своей подлинной цели… Размяк совсем.       — …Ханджи сегодня опять заговорилась про мутации. Показывала мне таракана с крыльями, как у птицы. Я сказал ей, что если она притащит это в штаб — я лично выкину ее вместе с банками. Она промолчала. Но, думаю, все равно принесет.       Он замолчал на секунду, перенеся взгляд на нее.       — Я знаю, ты не слышишь или не хочешь. Может… я уже это и не для тебя делаю. Человек же ко всему привыкает, верно?       Микаса слегка повернула голову — не к нему, но в его сторону. Малейшее движение. Леви не заметил его, продолжая пусто глядеть перед собой. Кажется, он постепенно перенимает ее привычки…       Сколько раз он приходил сюда для расспросов — по пальцам пересчитать можно. А сколько для таких коротких бесед — уже и не вспомнить. Корысть, эгоизм, извлечение выгоды из полумертвого человека? Да он мастер в этом… Использовать бедную девушку только потому что ему вдруг захотелось поболтать. Просто отличная причина.       «Молодец, Леви, браво. Там, сверху, тебе тоже все стоя хлопают…»       Проведя пятерней против пробора, капитан подал голос — уже более мрачный:       — Эрвин сказал, если ты не заговоришь — тебе вколят воздух. Даже с такой частотой нашего общения ты не ответила… Может, я сделал недостаточно. Может, тебя и правда там давно уже нет, — прошептал он сквозь ткань платка.       С немой, наивной надеждой Леви посмотрел на лицо собеседницы. Затем вытащил из ножен лезвие — заранее знал, с какой целью идет, и сел на корточки перед ней.       Острие ножа поднеслось к хрупкому горлу.       Пустота в серых глазах издали следила за каждым его действием.       — Я могу оборвать твою жизнь, безболезненно. Уж всяко лучше этих докторишек… Перестать изводить тебя своими допросами. Я только хочу узнать ответы на вопросы.       Микаса смотрела в пустоту перед лицом капитана своими пустыми стеклянными глазами.       — Смолчишь — и я, как обещал, отправлю тебя на покой. — Леви сомкнул глаза, подавляя внутри нарастающие сомнения в своем решении. — Но… Скажи, кивни, да даже моргни и я тотчас уберу нож. Просто ответь и от тебя все отстанут. Мне нужны ответы.       Он с немой надеждой посмотрел на девушку, надеясь увидеть в ее взгляде хоть какую-то строптивость, негодование. Хоть какую-то реакцию, человеческую эмоцию.       Леви смотрел… Смотрел… Смотрел…       В комнате так не проронилось и слова. Лишь смиренная тишина, кричащая громче слов о готовности принятия судьбы.       Веки укрыли собой печаль в глазах, разочарование, скрыли ото всех это секундное проявление.       — Что ж… — Руки вновь наставили лезвие к горлу, к артерии. — В конце концов, ты и вправду оказалась просто свидетелем…       Леви закрыл глаза. Сделал вдох, прислушался к малейшим шорохам в помещении — он втянет грудью воздух еще не раз, а вот у Микасы они последние. Руки приготовились забрать очередную жизнь.       Но в последний момент смиренных дум, этих самых рук коснулось холодное мгновенье. Ладонь девушки покоилась на его, не останавливала, не удерживала. Просто была.       Леви поднял взгляд. Болезненно белое лицо, так и не обрело эмоций. Губы не говорили слов. Щеки не дрожали от улыбки или оскала. Но глаза…       И он замер.       Леви в изумлении смотрел в ответ на внезапно прояснившийся взор девушки. В ее чистые, серебряные овалы зрачков, без примесей беспамятства. Он наконец увидел ее. Человека. Живую. Реальную. Не бесплотную марионетку или куклу, а человека.       — Ле-ви… — из последних сил прошептала Микаса, не контролируя рот.       Она выжидающе смотрела на него. Казалось, ждала ответа на что-то. Он не знал его. Не понимал.       Но больше всего сейчас вводило в ступор сам факт того, что Микаса заговорила. Сказала. И не абы что, а его имя! Значит, слышала их разговоры.       Леви хватило лишь на одно слово…       — Микаса… — в сомнениях на лице прошептал он.       «Оттянуть время… Протянуть еще немного… Не упустить момент, не спугнуть…»       Но тут, эта девчушка удивила его еще больше.       — Голос с-совсем… не изменился, — с придыханием прошептала Микаса. Ее глаза сквозь полуприкрытые веки пристально разглядывали его. Но сам Леви не мог отделаться от чувства, что она видела не его, а что-то между ними. Грань. Невидимую стену.       Капитан остолбенело сидел на полу, боясь даже шелохнуться. В руке, оказывается, до сих пор был нож — в шоке забыл обо всем. Лезвие тут же полетело на пол, с грохотом ударяясь о половицы. А ведь на нем сейчас застывала ее кровь… Пару секунд Леви просто смотрел, вглядывался, пытаясь осознать произошедшее, и не было ли оно его галлюцинацией — садистской, насмешливой.       Но почему-то ему казалось, что в этот раз все взаправду.       Ее голос реален.       — Ты… — с непривычной ранее для капитана робостью заговорил, — слышишь нас?..       Она не ответила. Только долго смотрела. И в этом взгляде было что-то неуловимо знакомое — не из прошлой жизни, нет, — из снов. Как если бы Леви смотрел в бездну, в которую привык падать каждую ночь. Только теперь бездна смотрела обратно.       — Ты слышишь… — повторил он, еле слышно, словно боясь, что громкое слово развеет все, как пыль.       Микаса кивнула. Едва заметно. Настолько, что можно было бы сказать: показалось. Но Леви видел. Он знал, что видел.       Прошло пару мгновений, но Микаса уже смотрела куда-то сквозь него с прежней пустотой в глазах.       Ушла.       Также внезапно, как и появилась.       Он не стал звать ее. Не стал трясти или проверять, спит ли она — просто сидел рядом, чувствуя, как все внутри содрогается. Не от страха. Не от облегчения. А от того, что теперь он больше не был уверен… был ли он готов услышать.       Леви сам этого хотел. Сколько раз, сидя в темноте, он думал: если бы она просто заговорила. Если бы хоть намек. Хоть звук, хоть взгляд, хоть какой-то знак, что она там, внутри. Что это не просто пустая оболочка, застрявшая между жизнью и ничем. Он искал в ней искру, как солдат — каплю воды в выжженной пустыне.       И вот она здесь.       Она кивнула. Сказала его имя. Сказала, что слышала.       И все внутри внезапно застыло.       Что, если она действительно все помнит?       Что, если это только начало?       Что, если за этим откровением будет не облегчение, а что-то похуже?       Он боялся. Боялся того, что слова, которые произнесет единственная свидетельница той бойни, сделают все реальным. Подтвердят худшее.       Ведь если Микаса видела, помнила, слышала — значит, все это было на самом деле. Значит, ее молчание не спасение. А приговор.       Он боялся спросить. Хотел.       Боялся, что узнает, кем она была до того, как накрыла пустота. Что она видела на ферме. Что она чувствует сейчас. И — самое страшное — что она знает о нем.       — Ты…       Он не стал повторять. Уже не хотел. Не сейчас. Не так. Слишком страшно стало услышать правду, которую столько времени искал.       «Трус».       Да. Он просто трус…       Даже смешно. Испугаться правды. Обычной правды. Когда он вообще отступал перед трудностями? Всегда шел напролом туда, где до ужаса страшно — все, как учили, — а сейчас дал слабину. Дал слабину перед теми, ради кого его с головой уносят в рутинное течение быт и обязанности изо дня в день. Перед теми, за кого он поклялся отомстить.       Леви взглянул на Микасу, которая вновь ушла в себя. Сейчас она вряд ли ответит. Да и он… не в состоянии услышать этот ответ. По крайней мере, не сейчас.