Счастье

      Жизнь в кабинете исследователей бурлила яростнее, чем у командира в предпоследний день вылазки.       Как только Леви передал Ханджи новость о том, что Микаса наконец «очнулась», та пулей побежала в комнату молчуньи. Да и в принципе поставила весь свой отряд ботаников на уши. Самому же капитану было не до радостей подруги…       — А я знала! Сработает! Не зря я тогда сказала тебе почаще к ней ходить, — еле как держалась Зоэ, чтоб не подпрыгнуть от радости. — Если все пойдет в том же духе, а то и быстрее, то уже через месяц получится выйти на контакт!       Леви искоса глянул на нее, вновь зарываясь в прострацию перед собой.       Комната для исследований напоминала разрезанную хирургическим скальпелем реальность. Все было чересчур ровным и отстраненным. Даже воздух здесь пах чем-то стерильным и подозрительно тяжелым.       В «предбаннике» основного места исследований были они двое, отдаленно, через большое окно наблюдали за процессом.       Леви окунулся в реальность только когда перед глазами замаячили щелкающие пальцы Ханджи. А следом и ее оклики:       — Ле-еви, ты здесь вообще?       — Да… Говори.       — Это ведь точно было? — Он с вопросом взглянул на майора, пытаясь сообразить, что от него хотят. Зоэ досадливо вздохнула. — Ну, Микаса. Она же точно заговорила? — Леви изогнул бровь.       — Ты сомневаешься?       Проскочившее в интонации недоверие его неприятно кольнуло.       — Нет, просто…       — Она. Заговорила.       — Ладно, ладно. Не кипятись.       Леви недовольно фыркнул.       Под глазами — привычная тень бессонницы, но во взгляде появилось что-то новое. Что-то, чего не было очень давно — ожидание. Но имеющее радужного отблеска, скорее, наоборот. Ощущение, что будет похуже беспричинной тревоги или той же неизвестности. Леви казалось, что за половину ночи и дня все мрачные мысли успеют выветриться, в очередной раз уступив трезвому суждению; что необъяснимое тревожное ожидание отступит, наконец избавив его от ощущения, словно его вот-вот поведут на плаху.       — Она не просто заговорила, — наконец произнес он. — Она смотрела. Видела. Узнала.       — Это могло быть вспышкой. Не более. Рефлекторной реакцией на твой голос. У некоторых бывает…       — Ханджи, — глухо прервал он. — Она сказала мое имя. И голос… Это не рефлекс.       Из лаборатории раздался какой-то шум — будто стул заскрипел по полу. Микасу держат там уже час, если не больше. С момента, как врачи зашли туда, — двери так и не открывались.       «Голос… Совсем не изменился…» — эхом всплыли в памяти слова девушки.       В голове раз за разом прокручивались эти слова. Видоизменялись, вертелись, но истинной сути никогда не лишались. Леви сквозь стену пытался пробиться, чтобы наконец уяснить подлинный смысл. Но он все не укладывался. Время от времени появлялись домыслы, догадки, но все они граничили с таким откровенным бредом, какой даже в пьяном состоянии сморозить сложно. Хотя, учитывая, как капитан пьянеет, чокнутые мысли приходят на очень даже здравую голову.       Когда терпение наконец треснуло по швам, а омут неизвестности истязал своими шаткими стенами, Леви не выдержал, молча развернулся и вышел из коридора. Шаги отдавались глухим эхом в пустых проходах штаба. Ханджи что-то крикнула ему вдогонку, но он не ответил. Не сейчас.       Рука сама потянулась к дверной ручке.       Он вошел в помещение так тихо, будто опасался спугнуть нечто призрачное. Весь напор, с каким капитан шел сюда в одночасье разбился хрупким стеклом.       Микаса сидела на краю кровати, чуть склонив голову. В ее глазах снова не было ни мысли, ни эмоций. Только тусклый, мутный взгляд, скользящий сквозь все вокруг. А ведь тогда он впервые увидел в них жизнь…       Игнорируя сбивчивые фразы удивленных исследователей, просивших не заходить, — сейчас здесь были только они двое, Леви подошел к подопытной и медленно выдохнул. — Микаса, — позвал почти шёпотом.       Голова слабо дернулась. Отозвалась на звук. Рефлекторно или нет — не знал.       Он подошел ближе, присел рядом на корточки, заглядывая под тщательно скрываемые глаза под челкой и опущенной головой. Микаса сидела сгорбившись, сцепив руки, на кушетке. Со стороны, глядя на болезненную худобу, можно было принять ее за ребенка. Как, впрочем, он и сделал в первую встречу. Уж слишком кукольная комплекция и малый рост с весом влияли на восприятие.       — Я… вернулся.       Бездушные глаза по-прежнему не смотрели на него. Ни одна мышца лица не дрогнула. И все же — он заметил: дыхание стало чуть глубже. Едва заметно, как ветерок в закрытом помещении.       — Ты… — начал аккуратно, выверенно подбирая слова. — Сегодня удивила всех.       Кажется, пальцы на коленях чуть дрогнули. Или Леви уже от воющего отчаяния это видит…       — Если ты… если ты слышишь меня — просто поморгай. Один раз. Или… просто останься здесь хотя бы на минуту.       Кто-то из молодых ассистентов с бойким нравом хотел сделать ему выговор, отправить за пределы комнаты, но старшие осадили, понимая, чем все может кончиться. Леви сейчас было глубоко плевать на них.       Сидя в унизительной для его звания позе, он чувствовал себя идиотом, дожидаясь ответа от глухонемого. Глубоковерящим, но идиотом, что поставил все на ее голос.       «Негоже капитану нянчиться с какой-то прохожей!..» — всплыла откуда-то фраза. Только оскорбляло это лишь звание, уж точно не самого Леви.       Привычные методы не давали результатов. Безответные вопросы «Ты здесь?» и «Скажи что-нибудь» давно и никогда не работали. Нужен был триггер. Хлесткий, резкий, болезненный. Бодрящий разум. Первым, к чему руки уже хотели потянуться, был карманный нож. Но стоило пальцам коснуться, как рассудок обжегся о недавние, но по-вчерашнему свежие воспоминания. Нет, нет, ножом уж точно не стоит пробовать… Тогда Леви решил, что ходить вокруг да около не стоит, особенно, когда есть протоптанная дорога.       Собирая память в кучку, он произнес несколько слов, которые с виду ничего не значат, но на деле способные на многое и даже больше.       — Все-таки… Ты правда просто свидетель.       Капитан не славился артистичностью, но сейчас он даже повторил вчерашний жест — печально, обезнадеженно опустил голову.       Реакции не было.       Этого было мало. Нужно больше. Должно быть, та фраза действительно задела Микасу, раз она отошла от сна, пусть и впала снова. Что-то ей не нравилось в смысле, кроющимся за этими словами. Надо идти в том направлении — понять и нащупать точку срабатывания.       Леви начал перебирать в голове возможные варианты причины.       «Ты просто свидетель».       Голос — знак протеста. Может ли считаться это подтверждением, что знает она куда больше? Она хочет говорить, но не может. Препятствие: физическое или ментальное? «Думай, думай…» Если она так бесится с того, что ее обесценили, можно попытаться вновь.       — Ты просто оказалась не в то время, не в том месте, девчонка. Кажется, все возложили неисполнимые ожидания на простого ребенка, пошатнувшегося рассудком. — Его тон все больше сходил на угрозу. Глаза блеснули в темноте, разделяемой только ими двумя. — Но не волнуйся. Скоро от тебя отстанут. И никто не узнает, что произошло тогда на ферме.       «Ну же…»       Леви мастерски носил маски, контрастирующие с реальными ощущениями. Любой плохо знающий его человек слету бы выкрикнул, что тот сейчас ее придушит, но, копнув глубже, можно было почувствовать щемящую душу слабую надежду. Он взывал к ней, так отчаянно, так отчаянно! Сомневался и снова надеялся на ответ. Даже несмотря на страх его узнать.       — Мужчина, а вы кто такой, чтобы так заходить сюда? — не выдержав, взорвался один из ученых. Кто-то в страхе застыл, а кто-то попытался остановить строптивого коллегу. — Отойдите от подопытной!       «Почему же ты не говоришь?..»       Не работает.       Черт, не работает!       Почему?       Почему же? Неужели, перестало трогать за душу?       Она не могла уйти навсегда после того, как дала еще больше вопросов.       Не могла!       — Микаса. Я знаю, ты здесь. Посмотри на меня.       Леви всегда все решал силой. А если не помогало — грубой силой. В особых ситуациях летали выбитые зубы. Но сейчас…       — Микаса. Смотри мне в глаза! — рявкнул он, сжимая острый подбородок.       — Охрана! Выведите этого ненормального!       Может, все же взять нож? Только в этот раз полоснуть по лицу… Или по ноге. А, может, надавить поглубже? Насколько глубоко надо загнать его под кожу, чтобы выбить хотя бы вскрик? Прямой удар вряд ли поможет, да и с женщинами надо поаккуратнее… От грубой силы их разговорчивость начинает работать в обратную сторону — сходить на нет.       Почти что отчаянно, Леви выкинул последнюю карту, которую получил на руки еще во время долгих размышлений.       — Я помню тебя!       Его голос разнесся по комнате, отскакивая от стен, заставляя всех тонуть в молчании. Даже тот назойливый работник в изумлении держал рот на замке. Особенно после того, как на их глазах ожил увядший цветок…       Ее голова поднималась медленно, словно к свету. Сжатые плечи разошлись вместе со слабостью в теле. Тень на ее лице по-прежнему оттеняла впалые черты лица.       Микаса посмотрела на него потерянными глазами, забывшими человеческий образ.       — Почему ты… не остался?..       За спиной послышались шаги присвистнувшей Ханджи — зашла в тихую под суматоху. Леви мотнул головой, возвращаясь к хрупкому диалогу.       — Я не мог… — К собственному удивлению слова были произнесены донельзя робко.       Глаза, безотрывно следящие за каждой переменой в состоянии девушки испуганно расширились, когда лицо ее вновь накрыла тень.       — Леви, сделай что-нибудь! — крикнула Ханджи.       — Эй, эй! — Он мигом стушевался и легонько начал хлопать по щеке, пытаясь растормошить. Капитан не знал, что делать. На языке вертелась лишь одна фраза, которую он без промедления выпалил: — Сейчас я здесь, слышишь? Эй, не уходи.       Микаса еле заметно приподняла голову, слабо, но отвечая на контакт.       — Леви?       — Да.       На фоне мельтешили и что-то тараторили люди, но для Леви в комнате находились только они двое. Ноги закололо от сидения на корточках. Капитан взял Микасу за предплечья, легонько тряхнув.       — Микаса, ты меня хорошо видишь?       — Лицо… Да.       — Хорошо. — Мысли разбегались от обилия нахлынувших возможностей. Пока Леви мечелся, инициативу перехватила Ханджи, подсевшая рядом:       — Микаса, назови свою фамилию.       Но ответа не последовало.       — Микаса?       Капитан переглянулся с ученой, едва нахмурившись. Ханджи попыталась позвать девушку еще раз, щелкая и водя пальцами перед лицом, но безрезультатно. Все как при первом допросе…       — Мужчина, я еще раз… — грозно рявкнул за спинами офицеров исследователь с круглой оправой очков и рыжими волосами, вынуждая откликнуться. В этот раз Леви терпеть не стал и решил отбиться от неугомонного докторишки.       — Да пропади ты под Стенами Сины, бестолочь! Еще раз тявкнешь, и я, клянусь, вырежу твой скверный язык и запихну в твою не менее скверную глотку!       Слова его разом разнеслись по комнате, что показалось — стены затряслись от страха. Или то была неуемная дрожь в ногах перепуганных исследователей. Ясно было одно: оскал громовержца заставил кровь в жилах сначала заледенеть, а после пойти на сотый адский круг.       И если бы не выплеснувшийся гнев и его послевкусие, то Леви бы сразу ощутил содрогание в своих ладонях. Вместе с остальными Микасу накрыла ударная волна. Но вместе с тем это значило ее отклик. Ее сознание все еще было здесь.       Ханджи приказала ученым незамедлительно покинуть помещение, те даже не сопротивлялись. Единственный человек — строптивый мужчина в очках — едко глянул на офицеров, что помешали процессу, но после тоже удалился, блеснув затаенной в глазах злобой напоследок.       — Леви, — повернулась она к капитану, — попробуй ей что-то еще сказать. Поговори с ней.       Все еще не до конца понимая ход мыслей подруги, он исполнил просьбу.       — Микаса. Ты помнишь свою фамилию?       Она помедлила, размышляя с уставшим лицом.       — Нет.       — Где ты жила?       — Не знаю.       — Тогда… Как ты оказалась на ферме?       Ее передернуло, а в глазах прочлось что-то кроме блеклой сонливости. Леви еще пристальнее уставился на Микасу. Внеплановый допрос все же состоялся.       — Микаса, — повторил капитан, — ферма. Кровь. Откуда?       — Не-ет…       Она медленно, неверяще замотала головой, с каждым поворотом набирая скорости.       — Микаса.       — Нет!       Дальше давить было бессмысленно. Леви сильнее стиснул пальцы на ее худых руках, удерживая на кушетке, пока та брыкалась и дергалась. Она будто бежала от чего-то. Хотела спрятаться, забиться куда подальше.       — Успокойся! Ты в безопасности. Слышишь?       Леви цыкнул, когда Микаса едва не укусила его — в последний момент успел оттянуть ладонь. Подобного он совсем не ожидал. Почему такая обостренная реакция? Прошло уже… три недели? А то и месяц. Все это время, почти каждый день, капитан заходил к ней и разговаривал, настраивал контакт, скулил от мигрени и все равно каждый чертов раз приходил. Так почему? Неужели этого было мало? Сколько с ней еще нянчиться, чтобы выбить хоть одно толковое словечко?!       — Все хорошо, никто тебя не тронет! — еле сдерживался он, чтобы рывком ее не вдавить в кушетку, а потом сломать. Вся ситуация неплохо трогала струны нервов, играя на них, как на веселой игрушке. А неугомонная Микаса раздражала. Хотелось выпереть все самообладание за дверь и пустить в расход силу.       По-немногу пациентка начала приходить в себя. И без снотворного, на котором настаивала Зоэ. Леви наконец смог расслабить хват и вновь упереть колени в пол.       — Мы снова поторопились, — безрадостно отметила Ханджи.       — Полагаю, на этом все. Большего сейчас она уже вряд ли скажет.

***

      Ночь теплая. И пусть жаром своим она не морит, сон все никак не лез в глаза. Сверчки назойливо закатывают концерт, пока все кругом спят. Леви выходит из-под общего навеса — ему было невмоготу уже раз в двадцатый ерзать на спальнике в попытках пробудить сонливость. Даже долгая дорога до Марии была не способна на это. Бессонница — его заклятый спутник. С детства. С юношества? Леви упустил момент ее обретения. Казалось, она была с ним всю жизнь. Но сейчас он молод, ему девятнадцать и есть много сил (вот бы и на ночь они засыпали…).       Леви оглядывается — никто не разбужен, продолжает двигаться с кошачьей тишиной и грацией к выходу, аккуратно переступая через ряды.       Он выходит за периметр лагеря, оставляя позади негромкое сопение спящих, и почти сразу чувствует, как теплая ночь охватывает его с головы до пят. Вдыхает полной грудью, но тут же останавливается, когда слышит за спиной шорох травы и чью-то робкую поступь.       — Почему не спишь? — строго, как и всегда, спрашивает Леви.       — П-простите, лейтенант! — мнется мальчишка. — Просто я все никак не мог найти времени, чтобы отблагодарить вас…       — Глупости.       Теперь солдат уже более увереннее стоит на своем.       — Нет! Вовсе не глупости! Вы жизнь мне спасли, пока все кругом пытались хоть себя вытащить из того кошмара! А вы…       Парень поднимает голову, словно собирался заговорить еще при его приближении, но замолкает, разглядывая Леви, как будто видит перед собой не человека, а целый вопрос без ответа.       — В общем…       Леви поворачивается, молчит. Кивает почти незаметно, чтобы тот не подумал, что его слова пропали в пустоту. Он не привык к благодарностям. Они всегда звучали неуместно. Если вообще звучали… На памяти только отборная брань да проклятия.       А ведь все, что он сделал тогда — схватил падающего под кронами гигантских деревьев сокомандника и успел оттащить в сторону. В тот день титанам было не суждено им полакомиться. Для Леви это было чем-то естественным — спасти человека, пока есть возможность, но он почему-то воспринял это как сошедшее чудо.       — Все нормально, — хрипло бросает Леви.       — Я… — выдавливает он наконец, — все думаю: почему вы тогда не отпустили?       Леви сжимает пальцы в кулак, так сильно, что костяшки белеют. Не потому что зол — просто устал слушать оправдания. Спасение не требует разговоров. Он уяснил это еще в прошлом, где необходимо цепляться за любую возможность жить; где необходимо держаться за союзников и не позволять им умереть раньше времени, иначе они потянут тебя вслед за собой — равноценный обмен отстрочки смерти.       Леви садится на камень напротив, тень от дерева за спиной рисует на его лице резкие изломанные черты. Леви жестом подзывает к себе бедолагу на разговор.       Парень мнется, переступает с ноги на ногу.       — Все вокруг… просто бежали. Я видел.       Леви хмыкает, едва слышно, как будто усмехается чему-то понятному только ему.       — Ты бы на их месте тоже бежал, — ровно говорит он.       Солдат поднимает голову, хочет возразить, но осекается, увидев выражение его лица.       — Может быть, — признает он шепотом. — Но вы тогда схватили меня. Не дали упасть.       Леви откидывает голову назад, смотрит на небо, на черные силуэты ветвей.       — Потому что было время схватить, — отвечает он негромко. — В другой раз могло бы и не быть.       — У вас…       — Тц. Надоел. Вы-вы. К чему этот официоз? Всегда поражался вами: самовольно уходите на смертельную операцию, но даже здесь продолжаете выкать. — Паренек сконфузился, не зная, как реагировать на заявление вышестоящего. — Говори «ты».       — А можно?       — Нет, прямо сейчас башку тебе за это отгрызу. Шевели мозгами. Сказал «можно», значит, можно.       Леви лениво закрывает глаза. Угораздило же пацана прийти сюда, теперь от сна точно ничего не осталось.       — Спасибо тебе, лейтенант, — наконец облегченно выдыхает солдат. Леви недолго молчит, но решается бросить уходящей фигуре напоследок:       — Долго не держись за чужие поступки. Они не вечные.       Шорох на секунды стихает, а потом вновь продолжает растворяться в тишине ночного леса.       Завтра утром они едут домой.

***

      Пустая комната. В углу — деревянный стол, исписанный заметками. Стены промерзшие, окно запотевшее. За ним — небо в серых облаках. Свет падает мягко, прямо на плечи двух фигур. Ханджи кивнула Моблиту, давая указание приготовиться.       Микаса сидела напротив них на табурете. Спина держалась прямой, пальцы не сильно сцеплены. Леви глянул на исследователей и, оперевшись локтями на спинку стула, начал диалог:       — Микаса.       Она моргала, смотрела на него, задерживала взгляд. Двигались расширенные зрачки почти осознанно.       Леви взял со стола заготовленный предмет.       — Что ты видишь?       Микаса медленно повернула голову к вещи — платочку.       — Красный. — Голос ее чуть хрипит от продолжительного молчания.       Ханджи сдержала радостный смешок, тряся кулаками в воздухе, но Леви все равно ее услышал.       Проигнорировав ученую, он взял чашку.       — А это? Как называется предмет?       Взгляд Микасы фокусировался, изредко теряясь, но находил точки в пространстве, за которые можно было уцепиться.       — Кружка.       Капитану, да и всем присутствующим, все еще было непривычно слышать голос их подопечной.       За спиной чиркали карандашами Ханджи с Моблитом, спешно записывая набежавшие в голову идеи и выводы. Леви встал со стула, отодвинул его, почти что бесшумно, и сел на корточки перед девушкой, заглядывая ей в лицо.       — Как ты себя чувствуешь?       Она помолчала какое-то время, давая себе возможность обдумать ответ.       — …Как в тумане. Но… не сильном.       Микаса чуть подняла голову. Не кивнула, не улыбнулась — просто смотрела. Осмысленно. Это уже было немало.       — Ты знаешь, кто я? — спросил он, медленно, будто разговаривал с ребенком, изучающим язык.       Она нахмурилась едва заметно. Затем — едва слышное:       — Леви…       — Верно, — коротко сказал он. — А ты?       Она медленно опустила глаза. Вцепилась пальцами в тонкое покрывало, будто ища опору.       — Ми-… каса.       — Хорошо. Это твое имя. А фамилию помнишь?       — Имя и… — с усилием выдавила она. Голос ломкий, как хрупкий лед, — число.       Леви удивленно посмотрел на нее. Причем здесь число и имя?       Где-то за его спиной перо Моблита тихо скользнуло по бумаге.       — Назовешь его? — Микаса зашевелила губами.       — Трид-цать… шесть. Голос так говорил.       Одно слово разблокировало в памяти фрагменты с их самого первого допроса, где она тоже упоминала некий голос. В отчетах, конечно, все задокументировали, но объяснений все равно не было.       — О чьем голосе ты говоришь?       — Не знаю. Только слышу его.       Леви повернул голову к Ханджи, ища сигнала, указания к дальнейшему ходу разговора, но ученая и сама была озадачена.       Тридцать шесть… Так говорил «голос». Может, раз она упомянула это вместе с именем, когда-то он был ей присвоен в качестве обращения? Но при каких обстоятельствах должно такое случиться, чтобы человека вынудили откликаться не на имя, данное при рождении, а на бездушный набор цифр? Прошлое Микасы становилось все больше окутанным тьмой и тайнами.       — Ты слышала еще какие-нибудь голоса?       Она не ответила. Потом посмотрела на него. В лоб, будто в пустоту над его головой.       — Твой. Слышала.       — Как давно? — Нужно было ненавязчиво вывести ее на этот не дающий покоя разговор.       — Ты заходил ко мне.       — А до этого?       — Нашел меня на ферме…       — Тц… А до фермы мы встречались?       — Наверное.       Микаса задумалась. Лоб был нахмурен, глаза прищурены. Леви не стал гнуть линию — на данном этапе бесполезно. Раньше она говорила, что помнит, сейчас сомневается… Может, потом что-то в памяти ее и откроется.       — Ладно. Ты помнишь свою жизнь до фермы?       — Нет.       — Тогда… Что ты помнишь первым?       Девушка уставилась на свои свисающие с кровати ноги, медленно моргая.       — Люди. Говорили… Двор. Потом… Громко и страшно. Все кричали.       Кажется, за сегодня она выговорила свой годовалый лимит слов…       — Где это произошло?       — Ферма.       Плохо. Видимо, за пределы этого злосчастного места ее воспоминания не уходят. С одной стороны, глупо цепляться за одну девчонку, которой посчастливилось выжить. С другой — а есть у них выбор? Фактически, кроме Микасы уцепиться-то и не за что. Она хоть на пограничье стоит, пока все остальные где-то вдалеке под названием «тот свет».       — Спроси о подробностях. Мне кажется, она сейчас спокойней отреагирует, — подсказала Зоэ.       — Что ты еще помнишь с фермы?       — Горячо. Красный. Много красного, людей.       — А есть что-то особенное? Кроме перечисленного.       Она опустила голову ниже, прячась за челкой, пальцы сжали край матраса. Со стороны могло показаться, что девушка испытывала недомогание, звуков боли та не издавала, а лицо ее лишь посерьезнело.       Казалось, сейчас ответит внятное, но нет.       — Ничего.       Леви огорченно вздохнул. Поднялся на ноги, тряхнув затекшими стопами.       По крайней мере, они пытались.

***

      После двухнедельного отсутствия, командующий Эрвин Смит наконец вернулся из столицы. Причиной его вызова стали переговоры с правительственными советниками — обсуждение будущих операций и укрепление позиций Разведкорпуса после череды неудач. Но также на него надавили и новости о заговорившей свидетельнице с печально известной фермы.       Усталый, пропахший дорогой и проливным дождем, Эрвин едва зашагал по каменным коридорам штаба, не снимая плаща. Широким жестом он отодвинул упавшую на глаза мокрую прядь и без остановки направился в кабинет. Стук, ответ и Ханджи встретила его за рабочим столом, заставленными склянками и тетрадями, и тут же вся увлеченность работой в глазах загорелась от избытка эмоций не зная, с чего начать погружение друга в события.       — Эрвин… Микаса… — захлебнулась она на первом же слове.       Смит молча жестом остановил ее нарастающий порыв и только спросил:       — Где Леви?       — С ней, — кивнула майор, но потом осеклась: — Мы сменили Микасе комнату, так что теперь она в южной части штаба…       — Ясно. Тогда отведи меня к ним, хочу переговорить о насущном, — коротко попросил он.       Ханджи без лишних слов развернулась и заспешила вперед.       Коридоры штаба ночью были похожи на внутренности спящего зверя: тусклый свет факелов плясал по потрескавшимся стенам, воздух был тяжелым, полным влаги и ожидания.       Остановились перед одной из дальних дверей. Ханджи постучала дважды — негромко, но достаточно, чтобы предупредить о визите. Не дожидаясь ответа, распахнула дверь.       Внутри на койке сидела Микаса. Неподвижная, вырезанная из черного гранита. Леви сидел рядом на стуле, опершись на деревянную спинку и скрестив руки на груди. Возможно, они беседовали.       Капитан едва заметно кивнул, когда взгляд Эрвина пересекся с его, — был уведомлен заранее о приезде.       Смит сделал несколько шагов внутрь, остановился перед Микасой, оценивающе глядя сверху вниз. Она даже ухом не повела: незнакомец для нее не существовал и был не нужен. Девушка источала болезненное равнодушие, за кулисы которого Эрвин не мог заглянуть. Грани логики попросту не пересекались с ее.       — Нам нужно будет обсудить дальнейшие шаги, — тихо сказал он Леви между делом, оставляя последние следы собственного взгляда на лице Микасы. — Я жду тебя у себя через полчаса.       А после, не оборачиваясь, исчез в коридорной тени.       Леви молча смотрел вслед уходящей фигуре, откладывая в сторону книгу с картинками.       Тишину разрезал стук в дверь.       Леви зашел незаметно, невесомо шагая к рабочему столу командующего, как если бы собирался его обнести — старые привычки, вжившиеся в кости.       Эрвин не стал растрачивать время, лаконично перейдя сразу к сути:       — В письме подробностей было не много, поэтому расскажи мне, что вы сделали и, что Микаса сказала.       Леви по-хозяйски сдвинул стул со скрежетом и устроился по удобнее.       — Да ничего мы не делали. Осмотры зашли в тупик, ничего не помогало. Ханджи как-то раз сказала, что тут поможет только частая болтовня. Вот, пришлось ходить к ней. А из результатов — приступ паники и слабые реакции. На меня, судя по всему. Ничего полезного.       — Хм. Эти реакции как-то связаны с ее лечением?       — Если чесание языком ты зовешь лечением, то да. Самое интересное, что реагирует она ни на кого более. Даже не видит их.       Эрвин по-волчьи уцепился за последнюю фразу. Уж слишком заинтересовал его смысл.       — Но тебя она все же видит?       — С тормозами, но да.       Если Леви и впрямь весь месяц наведывался к девушке, разбавляя дни разговорами, возможно, волей-неволей образовал у нее эмоциональную привязку. Эрвин не разбирался в тонкостях человеческой психики, но такие банальности как привязанность различить может. Тем более, учитывая состояние подопечной, гипотеза имеет больший смысл, почему к остальным Микаса равнодушна.       — Что она конкретно говорила? — Необходимо было проследить нить ее вышедшего наружу сознания, копнуть глубже, сопоставить факты.       Леви нахмурился, уходя в мысли.       Эта сосредоточенность во взгляде не выдаст его перед другими людьми. Но откроет карты для него — знакомого с ним уже более пяти лет человека. Что-то явно не давало капитану покоя, чем тот не мог поделиться. Леви в принципе никогда ни чем и ни с кем не делился своими мыслями и переживаниями. Всегда был замкнут и краток. Живи он на отшибе Розы — никто бы не узнал, что в жизни его происходит.       — Мы… — начал он, — возможно, знакомы. Были. Черт, да не знаю я.       — Знакомы?       — Сложно объяснить…       — Значит, представь, что я ребенок.       Леви снова замолчал. Но теперь уже прожигая его своим недовольным лицом.       — В одну из наших встреч Микаса сказала, что мой голос ей знаком. Вернее, не изменился. Понятия не имею, что это можно значить, учитывая то, что я ее знать не знаю.       «Не изменился…»       Если она так говорит, должно быть прошло много времени с момента их первой забытой встречи. Рынок, улица, Подземный город? Эрвин нахмурился: все еще оставалась вероятность ошибки. С ее психическим состоянием нельзя верить каждому слову. Микаса могла напутать, увидеть ложные воспоминания, видоизменить реальность. Да, может, она и не невменяемая, как показали тесты, но болезнь — есть болезнь. Тем более головная. Или душевная.       — Она просто взяла и заговорила? В случайный день?       Леви помолчал пару секунд, а после коротко ответил:       — Да.       Эрвину хотелось верить, что это действительно так.       — Что вы сейчас планируете делать?       — Ну, вариантов не много. Раз уж только у меня есть контакт с Микасой, то я буду продолжать «вытаскивать ее в свет». Вроде, она начинает раскрепощаться. Но Ханджи говорит: «Всему свое время».       — И то верно. Значит, остается просто ждать…       Смит впервые за весь разговор (и несколько дней) позволил себе откинуться на спинку стула, расслабленно втягивая воздух. Хоть на мгновение он почувствовал спокойствие, ощутив иллюзию снятого с плеч груза.       У них вновь появился шанс узнать о тайне бойни на ферме.       — Можешь быть свободен, Леви, — уведомил его Эрвин, выуживая из сумки папки.       Капитан молча развернулся и направился к выходу, оставляя командира в раздумьях.       Закончив с вещами, Смит подошел к двери и закрыл ее на ключ. На столе зажглась керосиновая лампада.       Теперь, когда он остался один, нужно вновь решать отравляющую все прошедшие дни проблему.       Перед ним разложены бумаги, донесения, пометки, вырезки, отдельные, почти бессвязные обрывки официальных и неофициальных докладов по крупицам собранные его людьми.       «[Конфиденциально. Копия для внутреннего пользования. Архив ОХРАНЫ]       Доклад №112/ЛР       …По полученной от исследовательского отдела информации, с места происшествия на южной плантации был вывезен и в дальнейшем сокрыт свидетель по делу саботажа работы предприятия. Возраст приблизительно 16-18 лет. Визуальное описание отсутствует, но по косвенным признакам можно заключить, что свидетель, возможно, находился в состоянии посттравматического шока. Подтверждение пребывания в штабе Разведки — нет. Но есть неподтвержденные слухи об активности внутреннего круга, связанной с ее лечением и содержанием.       — Исследователь Г., допрос от 17 числа».       Следом переписка канцелярии:       «Упоминаемая ранее ученым К. «объект Н», сопровождаемая младшими офицерами, была замечена на территории восточного крыла казарм. Свидетель подтверждает, что разведчики проводят нелегальные обследования подопечной. Рапорт подан, но ответа от штаба нет. Подозрения на нарушение регистрационного порядка. Запрос на проверку сотрудников Разведкорпуса отклонен по неизвестным причинам».       Кто-то донес на них Военной полиции.       Ситуация по-немногу вырывала поводья из его рук.       Эрвин откидывается на спинку стула и закрывает глаза. В висках стучит.       Они идут по следу.       И очень скоро застигнут врасплох, если что-то не предпринять. Времени на раздумья нет. Либо сейчас — либо за решеткой.       Но больше всего тревожила одна фраза. Непримечательная, в конце. Из-за которой командующий сейчас голову и ломал.

«Немедленно изъять объект. В случае неподчинения — ликвидировать».

      «Зачем?»       Выяснить причину нанесенного огнем и чем-то неизвестным урона так же в интересах властей. Так для чего им избавляться от последней надежды выяснить правду?       Разве что… они что-то знают. И опасаются сокрытой в Микасе истины, которая всплывет наружу. Но чем же это может быть?       «Видимо, даже здесь Разведкорпус снова один против всех…» — горько усмехнулся Эрвин про себя.       Цена правды всегда высока. И не всегда ее желают знать. А те, кто пытаются до нее докопаться, рано или поздно сгорают в ненависти остальных. Но таков их путь. И отступать Эрвин не намерен уж точно. Ход института и чиновников дает еще больше поводов не останавливаться. Возможно, они причастны к бойне, а может, их помыслы никак не связаны с ней. Сейчас не угадать.       В голову приходит мысль: выдать Микасу за родственницу кого-то из бойцов. Вариант тут же отметается — все семьи давно под наблюдением.       Оставить в штабе?       «Только быстрее ускорим свой конец».       Только Военпол заявится с ордером и вся авантюра пойдет под откос. Королевские псы обчистят все ходы, залезут во все щели и в конечном итоге найдут ее.       «Или в отряд Ханджи в качестве ассистента?.. Нет. Тоже бред. Поведение и внешность выдадут. Тем более, что их скорее всего в первую очередь проверят, как двигателей всей работы».       Но был еще один вариант. Эрвин не хотел к нему прибегать. По крайней мере, так рано. Но, видимо, судьба в очередной раз не дает им выбора. А может, и наоборот, — всеми действиями показывает верный.       Внимание туда еще не добралось. Да и подстроить все будет куда проще. А возможные несостыковки всегда можно уладить. Правильные связи и должность многое решают.       В таком случае, завтра он объявит доверенным лицам об отправке Микасы в кадетский корпус.