Счастье

      В стенах кабинета раздался грохот обвалившихся на стол ладоней.       — Ты с дубу рухнул?!       От Эрвина поступило крайне абсурдное предложение. Почти граничащее с чистым безумием.       Даже сохранявшая спокойствие Ханджи пошатнулась от заявления командующего. Леви, стиснув зубы, решительно продолжил гнуть оппозиционную линию:       — Кадетка? Ты серьезно хочешь отправить нашего ценнейшего и, заметь, единственного живого свидетеля в училище? Да ты хоть понимаешь, что там с ней может произойти? Одной. — Леви провел ладонью вдоль пробора. — Тем более, не говоря о том, что кадеты уже на втором году обучения. Микаса… Да она вдвое меньше меня весит. Ты хоть видел этого скелета ходячего? О какой кадетке может идти речь?       — Соглашусь, — сказала Зоэ. — Слишком рано отправлять ее в свободное плавание туда. Она совершенно не готова.       — У меня были и до всей этой ситуации планы на ее будущее… — спокойно начал Смит. — Но раз все так круто повернулось, можно и ускорить выполнение некоторых пунктов. Я поговорю с Кисом. Сделаем вид, что она поступила на обучение еще двумя годами ранее. Так отпадут сомнения и в ту сторону рыть точно не станут.       Но все же была в голове Леви одна мысль, не дающая покоя:       — Если полиция начнет искать ее здесь, устраивать ребятам допрос, что они скажут?       — Скончалась. Знали о ее существовании единицы, им я доверяю и уже дал указания.       — Ученые?       — Вы ведь не упоминали ее реального имени перед исследователями?       Капитан с майором переглянулись, будто обмениваясь воспоминаниями.       — Нет. сделали, как ты и сказал.       — Хорошо. Фактически, они проверяли совершенно другого человека.

***

      От Эрвина поступил указ: сделать Микасе документы. На словах идея хорошая, но на деле возникали сложности. Если Леви — выходцу из Нижнего мира — помог в прошлом его же далеко не бедный клиент, позволивший явиться в свет, то с Микасой было уже не так гладко.       У нее не было ни прошлого, ни имени, ни даже подтвержденного рождения. Ни одного свидетеля, кто мог бы засвидетельствовать ее существование до бойни. Ни соседей, ни семьи, ни улицы, что могла бы о ней помнить. Для столицы она — ничто. А ничто не подделать.       Пока вопрос официального существования Микасы стоял не так остро. Его даже не было. Но Эрвин опасался, что когда-нибудь им выйдет эта авантюра боком. И если кто-то проболтается о «находке»… Действовать придется по ситуации. Потому что вечно скрывать ценнейшего свидетеля по делу загадочного сожжения целой плантации невозможно, и в худшем случае всех отправят на плаху. Разведкорпус же иногда сборищем смертников кличут? Ну, вот и правы они, значит.       Но помимо внешних проблем с властями и расследованием Леви все больше тревожили вспышки головных болей, которые возникли буквально из ниоткуда. Некоторые из них гасились чудным образом в присутствии Микасы, а остальные он стоически терпел. Галлюцинаций, к счастью, не было, и на том спасибо. Но тот факт, что его состояние давало сбой перед важным уездом — напрягало.       «…Здесь заброшенный охотничий домик. Будете жить там. Все встречи в обговоренном месте. По пути держитесь ближе к Стенам Сины, так сократите лишний час. Оттуда вдоль реки до Каранеса», — доносились отголоски их недавнего со Смитом разговора.       Ада Рейнер — 16-летняя курсантка кадетского корпуса, получившая серьезный перелом на одной из тренировок еще на первом году обучения и вынужденная оставаться на лечении вплоть до второго.       Прекрасная ложь. Самое то для них.       Ханджи, как и просили, подготовила удостоверение и бумаги для внедрения Микасы в ряды кадетов. Пришлось отвалить кругленькую сумму за молчание тех документоведов. Но зато хоть где-то гарант безопасности имеется, ведь в противном случае… А впрочем, это будет касаться только их.       «…Леви, я не могу доверить это никому, кроме тебя. Я выиграю нам три месяца, если не меньше. Ты должен вбить в ее голову за этот срок год военной подготовки. После Микаса будет уже в училище, чтобы к моменту, когда полиция нас настигнет, — она не смогла что-либо найти».       Вещи первой необходимости летели в тряпичную сумку-мешок. Несмотря на то, что их будут снабжать всем нужным и важным, первую неделю придется пожить на своем.       К сожалению, во время одного из поручений капитан Леви был сражен лихорадкой Ласса. Из-за тяжелого, невменяемого состояния и формы болезни, которая передается при контакте с человеком, вход кому-либо в палату воспрещен. Когда состояние офицера улучшится — никому не известно. До тех пор он будет изолирован.       Вот после этой легенды Леви понял, почему командир не давал никаких гарантий на выигранное время. Три месяца… Это даже для при смерти больного много. Как он собирается все это время прикрывать «сраженного недугом» подчиненного — неясно. И думать не хотелось. У этого черта свои способы.       Беглый взгляд пробежал по комнате, что постепенно переросла в кабинет, только кровать напоминала об ее истинном назначении.       Говорило это предчувствие или нет, но отчего-то Леви потянуло к подушке, под которой покоился его давний друг и напоминание из прошлого — потрепанный сражениями нож. И пусть металл уже давно не блестел как раньше, с ним оставаться было спокойнее. Даже безопаснее. Как ребенку с родителем.       Нож обернулся тряпкой и полетел в сумку к остальным. Их путь длиной в три месяца начался.

***

      Покидать штаб пришлось глубокой ночью — посторонних глаз не было. Все подготовилось заранее, поэтому оставалось только попрощаться и отбыть.       Вой сверчков мешался дыханием лошади и приближавшимися шагами человек. Тени явили громоздкий силуэт Мика, следом блеснули очки Ханджи, держащей за плечо укутанной в плащ Микасу. Леви бросил последний взгляд на снаряжение лошади и пошел навстречу солдатам.       — Все готово, можете отправляться, — констатировала ученая; Мик басисто хохотнул.       — Ты там в темноте не заплутай, коротышка.       Леви хотел перекинуться колкостями напоследок, но великодушно промолчал; взял из рук здоровяка сумки с УПМ и водрузил на лошадь. Прощаться капитан не стал — считал свое отсутствие затяжным поручением, какие иногда случались, а то и вовсе отпуском на природе. И вовсе не бегством от преследования полиции и сокрытием свидетеля.       — Микаса, — позвал он девушку, протягивая руку; она тут же откликнулась, вздернув подбородок и вкладывая свою ладонь в его.       Леви бегло показал ей, как сесть на лошадь, но ожидаемо — сил взобраться не хватило. Пришлось помочь. Про себя капитан отметил, что весила Микаса и впрямь как птичка. Затем сел следом позади, натягивая поводья.       — Ну ладно, мелкий, бывай, — махнул им Захариус, а после ухмыльнулся. — Если волки будут там — скажи. Мы тебе винтовку какую пришлем.       Ханджи поддержала коллективное подшучивание над другом:       — Ну или пару штанов, если прямо совсем страшно будет-т… Пх… — она несколько раз похлопала по плечу Мика, сдерживая на пару с ним смех.       Леви закатил глаза, угрюмо ответив задирам:       — Ха-ха, очень смешно. Не загораживайте дорогу лучше, полудурки.       Путь к охотничьему дому лежал вдоль череды безымянных троп — таких, что не найдешь ни на одной карте, разве что в памяти старого егеря, что однажды тут охотился. Лес дышал паром ночной влаги, изредка стряхивая с себя капли на сухие ветки, которые хрустели под копытами с едва уловимым треском.       Микаса не произнесла ни слова за всю дорогу. Она держалась за седло крепко, но не напряженно — скорее как за якорь. Руки ее не дрожали. Дыхание было ровным. Немое послушание и смирение — вот как читалось поведение подопечной.       Дом, о котором говорил Эрвин, оказался не таким уж и заброшенным. Его не коснулась ни влага, ни мыши, ни безразличие. Наоборот — все внутри будто затаилось в ожидании. Доски не скрипели, камин был сух, кровати застелены. Лишь воздух поглотил столб пыли, парящий в каждом уголочке, — слабый, но стойкий запах времени. Человек, возведший этот дом был определенным мастером. Вот бы еще живым был… В их-то время.       Леви вошел первым, сняв перчатки и по инерции провел пальцами по подоконнику. Белый след остался на коже. Значит, никто не трогал с тех пор, как тут в последний раз были люди. В доме было тихо. Даже слишком.       — Здесь и обживемся, — подытожил он, больше себе, чем ей. — Воду наберем из колодца. Разожжем печь. И завтра приступим к тренировкам.       Микаса кивнула, не снимая плаща. Все еще с порога. Леви оглянулся, заметив, как она стоит — нелюдимая, еще более душой ощетинившаяся. Ни шагу внутрь — в чужой ей дом. Леви про себя усмехнулся: «Можно подумать, та комнатушка четыре на четыре была ей роднее…»       Капитан бросил беглый взгляд на Микасу и хотел было вернуться к делам, но задержался. Больно осознанно она смотрела в пустоту… Или он опять бредит. Вера к себе была ветхим стульчиком на трех ножках, что вот-вот свалится.       — Это временно, — сказал Леви. — Три месяца — и тебя отправят к другим таким же курсантам. Будешь без вечного надзора жить и тренироваться.       Микаса едва сощурила веки в еле уловимом подозрении. И когда успела научиться анализу?.. Только недавно послушной куклой выполняла любые указания и просьбы, беря их за нерушимую и правильную аксиому. А уже сейчас задумывается над смыслом слов. Что ж, так даже лучше. Это значит, она идет на поправку. Остается ждать, когда к ней вернется угасшая человечность и прогонит неживой, поселившийся в ней холод.       К утру в доме уже пахло дымом и жареным хлебом. Леви не спал почти всю ночь: перебирал план действий, вычерчивал военный распорядок, составлял план подготовки с нуля. Он знал, что сперва Микаса должна хотя бы набрать массу, чтобы не загибаться от бега. И тем не менее, времени у них не было.       Сама Микаса за это время успела лишь один раз осмотреть второй этаж, а потом вернулась вниз и села у камина, не подходя к еде. Глаза ее все еще скользили по стенам, как у животного, которого загнали в угол.       — Ешь, — приказал он, не повышая голос. — С сегодняшнего дня ты курсант. Хоть и фальшивый.       Она взяла ломоть, не отрывая взгляда. Леви отложил тарелку, присел на табурет.       — Первое, чему ты научишься, — слушать. Второе — выполнять. Попутно поработаем над твоей физической подготовкой. — Пауза. — И да. Здесь нельзя просто молчать, как раньше.       Микаса чуть прищурилась, медленно. Потом очень тихо спросила:       — А если я не справлюсь? — Это было ее первым проявлением голоса за последнее время. Леви до сих пор не привык к нему.       Чуть помолчав, к нему в голову пришел самый очевидный ответ, даже не требовавший размышлений:       — Тогда ты умрешь. Правда всплывет, тебя найдут, отправят в темницу, изведут безрезультатными допросами и в конечном итоге расстреляют. А потом нас — офицеров — под трибунал загонят. За покрывательство.       И этого, как ни странно, было достаточно. Она кивнула.       Леви не знал, какой в ней тикает механизм, но интуиция подсказывала: все, что он скажет — станет для нее правилом. Она не спорила. Не думала. Не обижалась. Воспринимала слово как закон. Как существо без души. А значит — он, черт возьми, не имел права на ошибку. И тот факт, что это бремя возложил Эрвин именно на него, лишний раз доказывал какова цена даже малейшей ошибки по ту сторону грани их обстоятельств, и что выдержать баланс под силу только ему.

***

      — У тебя на удивление хорошая растяжка.       Первое, с чего они начали, была разминка. Без хорошего разогрева даже гимнаст на шпагат не сядет.       Микасе базовые действия давались просто. Леви про себя отметил, что с УПМ она подружится: в воздухе под давлением тело как только не гнет. Но к нему так сразу не приступают. Если он правильно помнит, не раньше четвертой недели, а до этого времени все учатся балансировать.       В голове сразу нарисовался пунктик: «Значит, начнем на второй». Реалистичности в этих суждениях было мало, но данные ему на руки призрачные три месяца дышали в спину. В общих чертах все очень плачевно, но для Леви это было… чем-то вроде попыткой ощутить себя живым и забыться обо всем происходящем в стенах штаба. Последние недели выдались особенно «красочными». А так… уединение с природой, свежесть воздуха и разбавление его удушающих ежедневных обязанностей этим заданием. Если б не Микаса, он бы, наверное, и дальше продолжил увядать, увядать, увядать…       — Встань.       — Я встала.       — Я сказал, встань ровно, — начал поправлять он технику приседаний кадета.       Леви обошел ее, бросив мимолетный взгляд на сутулые плечи. Сквозь голубую рубашку виднелась ее болезненная худоба — одни связки да кости. При первом же осмотре стало ясно: ни координации, ни даже базовой выносливости. Микаса не задыхалась после коротких рывков, она просто падала — как марионетка, у которой перерезали нити. А ведь Леви даже и не замечал, что в штабе ее практически всегда водили под локти, не позволяя от слабости осесть на пол пути.       И все же… она слушалась. Не спрашивала, не возражала, не тянула время. Повторяла каждое движение, как копирка, и если не получалось — пробовала снова. Без эмоций. Без раздражения. Без желания доказать что-то. Будто чужой приказ вшит в кости и плоть. Леви из-за этого не раз ставил под сомнение осознанность подопечной. Не мог же человек в здравом уме вести себя… вот так. Может, все слова Микасы это простой набор букв? Все смыслы в них — просто совпадение, а ее сознание до сих спрятано внутри?       Леви не стал потакать своим разрастающимся не в том направлении мыслям, возвращая себе в реальность.       — Сядь вот так на корточки. Не вались назад. Смотри вперед.       Она подчинилась, но ноги тут же дрогнули. Леви подался ближе и выставил руку — удержал, когда она дрогнула.       Микасу, подобно маятнику, качало вперед-назад при каждой попытке присесть и встать.       — Таз ниже. Да, так.       Леви пришлось придерживать ее, чтобы исключить все мешающие процессу падения. Теперь пальцы еще отчетливее чувствовали под собой голые ребра без намека на здоровую плоть.       — Вес вперед. Не на пятки. Еще раз. — Капитан говорил без укора, без напускной строгости как обычно, просто спокойным тоном констатировал и наставлял. Микасе это было не нужно да и в любом случае не помогло бы.       На этот раз она не завалилась, но с трудом удержалась в нужном положении, будто вся конструкция тела была чужой, взята напрокат.       — Ты слишком зажата, — пробормотал он. — Мышцы должны работать, а не цепенеть.       Леви отпустил ее локоть, и Микаса, будто по команде, плавно встала, сохранив баланс.       — Уже лучше. Думаю, десяти приседаний для тебя пока достаточно. — «Особенно учитывая то, что до этого числа мы упорно шли пятнадцать минут через падения, падения и падения…» — В первый раз нельзя перетруждаться, иначе можно сразу вычитать три дня упущенных тренировок.       Микаса кивнула. Сухо, без понимания. Леви невольно задержал взгляд: она будто не замечала боли в коленях, дрожи в ногах. А может, молча терпела.       Капитан отошел на пару шагов.       — Идем к бревну.       Пока Микаса медленно шла, он подтащил старое бревно и положил его поперёк прогнившей дорожки между двумя деревьями.       Задание на координацию.       — Пройдись. Туда и обратно. Не падай.       Микаса встала на бревно и попыталась сделать первый неуверенный, но старательный шаг, вытянув руки в стороны. Нога дрогнула. Второй шаг — и тело повело. Она замерла, потом снова пошла. И болезненное падение на траву. Приземление было глухим. Она не вскрикнула, просто встала, не отряхнувшись от кусочков земли, и начала заново.       Леви прислонился к дереву и скрестил руки, принимая дальнейшее ожидание.       — Упадешь десять раз — одиннадцатый пройдешь. Упадешь сто — сто первый будет твоим.       — Это ты себе говоришь? — неожиданно прозвучал голос Микасы, подхватываемый вечерним ветром.       Он поднял глаза. Кадет уже стояла на середине бревна. Тело раскачивалось, но держалось. На остром подбородке проявилось синее пятно от падения.       — Тебе какая разница, кому. Иди, не падай.       На этот раз Микаса дошла до конца. Неуверенно, коряво, но дошла. Леви вздохнул и, сам того не замечая, чуть выпрямился. Она упала и встала. Не сдавшись, не ожидая помощи, без капли сомнений — просто поднялась и пошла. И с каждым ее падением, решением встать и продолжать вновь он приближался к разгадке инцидента на Большой Равнине, а теперь еще и на ферме.       Взгляд поднялся к закату — солнце едва цеплялось за кроны. Прохладный ветер прошелся по лесу, принося с собой запах сырой коры и земли.       — Хватит. Завтра встанешь раньше, а сегодня отдых.       Микаса спрыгнула и молча пошла к домику. Он остался стоять, глядя ей вслед, а после, ритме чужих шагов, он направился к дому.       Первый день подошел к концу.

***

      По морю нежных оттенков лаванды проносятся ласкающие волны южных ветров. Воздух кажется странно плотным, почти маслянистым, как перед грозой, и в нем витал запах лета, которого он не знал. Воздух не душит — он обволакивает, как плотное одеяло в детстве, когда нет ни крика, ни боли, ни страха.       Он снова здесь.       Поле лаванды тянется до горизонта, и каждый его вдох наполнен мягкими, пыльцевыми оттенками чего-то теплого и чужого.       Он идет босиком. Ступни тонут в траве, прохладной, как талая вода. Торс щекочут шелестящие лепестки. Сначала кажется, будто он ищет что-то, но в груди — тишина. Ни цели, ни беспокойства. Ни кандалов, сковывающие запястья.       Небо над ним — слишком живое. Птицы не летают, но воздух будто зеркало — отражает их голоса о невидимые стенки. А потом — вспышка цвета.       Краем глаза он замечает красное. Не огонь, не кровь — скорее, всполох листьев под солнцем. Высокое дерево там, вдали, почти у края поля. Ветви его тонкие, как кости пальцев, но сам ствол будто старше мира. Почти белый, почти светится.       Он не идет к нему. Просто знает, что оно там. И что оно… ждет. Нутро подсказывает. И оно же боится. Не тем страхом в привычном понимании — осознанным. Кажется, вступив на дорогу к древу, что-то безвозвратно изменится, треснет, расколется и не вернется. Что-то внутри переломится.       Древо — предвестник неизвестности. Он — птица с отрезанными крыльями. А между ними дорога, определяющая судьбу: стянут ли горло терни или счастье возложит на голову младой венок. Гарантий нет. Риски есть всегда.       Дальше звук — легкий, почти детский смех. Или ветер. Трудно различить.       Он стоял.       Молчал, наблюдал, не решался продолжить путь.       Что-то эхом отражалось внутри: «Пока рано. Слишком рано. Просыпайся».       И он проснулся, как всегда, на краю вдоха. В груди скреблась не боль, а легкая тоска. Та, что бывает при потере чего-то важного, чего даже не знал. Этот сон повторялся всего второй раз. И все же казался до ужаса знакомым.       За окнами была глубока ночь.

***

      Сырая земля под ногами с каждым шагом все больше втягивала в себя ботинки. Трава еле хрустела, разбавляя одичавшую тишину. Леви шел: тихо, крадучись. Даже несмотря на безлюдность этих краев, они по-прежнему рисковали находиться в негласном розыске.       Сквозь костлявые ветки пробивался лунный свет, слабо указывая путь до оговоренного места. Спустя пол недели должны были передать провизию и не менее ценную информацию о ситуации на столе должностной «цивилизации».       Где-то в паре метрах от капитана ухает сова, разом заставляя обостриться всем пятерым органам чувств, а руку — тянуться к ножу за поясницей. С этой игрой в шпионов совсем дерганным стал… Птица бесшумно улетела.       Он ждал порядка сорока минут, пока не начал подступать морок, обличенный глухим топотом вдали. Возможно, недостаток сна и двойная доза нервов. А может, ситуация обернулась куда худшей стороной. Бегство — меньшее, чего сейчас хотел Леви. А клеймо разыскиваемого на официальном уровне подавно.       И все же то были не смутные наваждения. За слоями раскидистых ясеней начал проявляться силуэт. Леви стоял, привалившись плечом к стволу и дожидаясь запоздавшего гонца. Если не будет веской причины — всыпать бы по-хорошему…       Но стоило образу проясниться, из теневых объятий вышла знакомая белая морда. Капитан мгновенно понял: это не был посыльный.       — Что ты здесь делаешь? — Голос вышел тише, чем планировался. Скорее сдавленный, чем удивленный.       Эрвин едва усмехнулся, бойко спрыгивая с коня и растягивая затекшие конечности.       — Не ждал?              — Ты бы еще с оркестром и подпевалами явился и спросил то же самое.       Смит к его сарказму привык, внимания обращать не стал, переходя к делу.       — Есть вещи, которые нельзя доверять бумаге. И людям.       Леви выразительно выгнут бровь. Неужели все предполагаемо хуже?       — За тобой следили?       — Нет. Я вывел след в другую сторону. Мы сейчас между патрулями. У нас есть полчаса, не больше.       Разобравшись с привязью, он подошел ближе и на секунду посмотрел в глаза Леви. Без командного нажима, с человеческой надеждой.       — Как она?       — В молчанку особо не играет. С физподготовкой поработаем, проблемой долго не будет. А вот ее дисциплине позавидует любой кадет. И не только. — Леви бросил взгляд в сторону, уже тише добавив: — Иногда мне кажется, что ее вообще нет. Только оболочка, которая копирует движения. Ну, пытается. По крайней мере.       Эрвин тяжело кивнул, снял перчатки и присел на валун.       — На каком сейчас этапе?       — Из-за истощения многого сделать физически не может. Начали пока с самых азов.       — Ясно. — И словно вспомнив о забытом, Смит тянется к не мелкой сумке, оставленной подле себя. — Здесь консервы с тушенкой, картошка, хлеб. Ханджи еще просила передать вот это. — В руке блеснул темный пузырек с жидкостью. — Ей в еду добавляй, чтоб скорей восстановилась.       Леви бегло осмотрел содержимое сумки и затянул завязки потуже. Теперь его очередь спрашивать.       — Как обстоят дела наверху?       Эрвин вздохнул.       — Плохо, — сказал он без обиняков. — Гарнизон крутится, как уж на сковородке. А один из внутренних отделов поднял запросы по сгоревшей ферме. Официально — случайность. Неофициально — они ищут хоть один кривой след, чтобы повесить дело на кого-то постороннего. Предпочтительно не на своих.       Леви уселся рядом, вытянул ноги. Ткань хрустнула от влаги.       — И? Что с документами?       — Провели через архив Подземного города. Имя — настоящее, остальное — фальшивка, но убедительная. Сошлись на версии: дочь вольнонаемной женщины, погибшей при зачистке одного из секторов. Выжила чудом, но переболела, память частично утратила. Вызвана в кадетский корпус позже по особому распоряжению.       — Кто подписал? — прищурился Леви.       — Я. Под личную ответственность. — Эрвин на секунду замолчал, будто ожидал осуждения. — Это дало нам право не регистрировать ее пребывание в лечебнице или казармах. Бумага прошла по линии снабжения: якобы была в командировке на складе в деревне и пропала во время пожара. Теперь «нашлась». Система любит, когда все сходится.       — И ты решил прийти лично, чтобы сказать, как глубоко мы в дерьме?       — Чтобы напомнить, насколько дорога цена. — Эрвин посмотрел вглубь леса, туда, где мерцали тусклые просветы луны. — Это не просто девочка. Это свидетель. Единственный. И если она действительно начнет вспоминать…       — …то у нас появится шанс раздавить их на их же поле.       — Да. Но если хотя бы один человек поймет, кто она — нас раздавят первыми.       Молчание между ними повисло вязким, как дым от тлеющих дров надежды на эту авантюру.       — Еще что-то? — сухо спросил Леви.       — Нет. Это все.       Свидетелями окончания их короткой встречи были лишь тишина ночи и тревога за туманное будущее, контроль над которым был подобен нежному хрусталю, готовому треснуть в любой момент.

***

      Утро снова началось с тишины. Такой, что было слышно, как сосны мерно качаются, скребутся по крыше, как птицы вздрагивают на ветках, вздымая вверх. Туман еще не успел рассеяться, когда Леви распахнул дверь охотничьего дома и шагнул на порог. Воздух был влажный, прохладный, приятно вдыхаемый. Небо, будто не до конца проснувшееся, висело низко, затянутое тонкой серой вуалью. Время в округе словно замерло, дыхание его приостановилось. Пора было будить Микасу.       Пробуждения для нее не были чем-то сложным. Свернувшаяся в клубок под одеялом почти всегда, она приоткрывала глаза сразу же после оклика. Только по утрам особо вялой и тряпичной была. Но это в скором времени должно поправить нормальное питание и физическая нагрузка.       Позавтракали они в тишине. На все не больше десяти минут и прямиком на разминку.       Черные волосы забраны в небрежный пучок, взгляд прикован к условной линии на земле. Стойка, баланс, работа с весом корпуса — Микаса повторяла все движения, что он показывал ей.       Она слушалась без лишних слов. Внимательно. С тем сосредоточенным выражением, которое не бывает у детей. Будто все это — не просто физические упражнения, а способ заново срастись с телом и взять над ним контроль. Леви стоял рядом, не вмешиваясь, пока она не качнулась слишком резко и едва не упала. Тогда он ловко подхватил её за локоть, придержал, как делают с раненными — не трогая сильнее, чем надо.       — Вес на пятки. Колени не заваливай внутрь.       Кивок. Тихий выдох. Снова вниз.       Сегодня они снова сражались с приседаниями. В этот раз Леви решил не нагружать ее чрезмерно, чтобы не перенапряжение. Особенно, с ее физическими данными. Так что лучше пока чередовать упор на силовые и растяжки.       Ушел десяток минут, чтобы выполнить задание. Леви все это время терпеливо ждал, страхуя возможные падения. Он не упрекал, она не жаловалась. До чего же дивная гармония… Изредка лишь пальцы судорожно сжимались в кулаки — и снова распускались. Стальное упорство в хрупком теле, которое еще вчера едва держалось на ногах, готовое расколоться от дуновения ветра.       — Хватит, — бросил он, когда заметил, как у нее заходятся плечи. — Перерыв.       Микаса возражать не стала. Села прямо на траву и вытянула ноги перед собой. Сутулость выдавала усталость, но в глазах — все то же, упрямое «Еще немного, и я справлюсь».       Леви сел рядом, потягивая плечо.       — Ты упрямее, чем я думал. — Первая, не считая утра, сказанная им фраза. Она прозвучало почти как похвала, но слишком сухо, чтобы ею быть.       — Ты просто плохо думаешь, — отозвалась она равнодушно.       Леви слегка усмехнулся.       — Вот и характер начал прорезаться. Значит, не такая уж ты и пустышка.       Девушка только хмыкнула.       Тишина снова легла между ними, но на этот раз не такая мертвая. Просто рабочая. Спокойная, как остекленевшее утро вокруг. Где-то вдалеке глухо каркнула ворона под шелест деревьев.       — После отдыха будет растяжка. Потом пробуем навык падения. — Добавил тише: — Много тебе еще свиданий с землей предстоит… И без героизма, ясно? — Капитан поднялся, не глядя на подопечную. — Тебе еще шагать, а не ползать.       Микаса не ответила. Но когда он протянул ей руку, приняла ее без колебаний.       На влажной от тумана траве Леви расстелил старое одеяло. Поверх — подстилка, смягчающая удары. Микаса присела на край, ожидая команды. Леви шагнул к ней, хрустнув шеей, как перед боем.       Он показал движение: разворот корпуса, сгибание колена, движение через бедро. Мягкий перекат, минимальный шум. Все, что было необходимо сейчас, остальное придет со временем и опытом.       — Начинай.       Первое падение вышло слишком жестким. Она ударилась боком, вздрогнула, но не подала виду. Встала, как и было велено. Второе — чуть лучше. Третье — терпимое.       — Прекрати дышать, как умирающий конь, — заметил Леви, пресекая попытку затаить боль. — Учись делать так, будто это часть дыхания. Найди ритм.       Внимая наставлениям, Микаса приступила к очередной практике. К пятому падению она сделала все правильно и уже сидела на траве, уперевшись ладонями.       — Для начала тебе самый раз.       Девушка отряхнулась и снова приготовилась к заданию.       После очередного переката, когда Микаса уже неплохо приноровилась к порядку и технике действий, Леви решил спросить:       — Ты что-нибудь сумела вспомнить? — Давненько он не проходился по этой цепочке «увлекательных» вопросов. Пора взбодрить не только ее закаменевшее тело, но и голову.       Микаса молчала.       Снова эта гнетущая тишина в ответ, которую Леви успел возненавидеть до дрожи в пальцах. Разговор со стенкой так не выводил из себя, потому как собеседник лишен всяких возможностей к говорению. Но когда это молчание натягивает нитью вполне живой и вменяемый человек — хочется размять затекшие кулаки. Хоть и нельзя.       Микаса уже не раз обозначала свой статус «Я больше не бездушная кукла» краткими, не всегда содержательными ответами. Но все равно сейчас продолжает отмалчиваться.       — Я задал вопрос.       Тренировка продолжалась, но теперь Микаса не смотрела увлеченно в пространство. В ее погасшем взгляде Леви мог бы заблудиться в попытках отыскать ответ, но кадет опередила его:       — Взрыв.       Все внимание капитана тотчас набросилось на произнесенное слово.       — Я помню взрыв. Громко было, все кричали. Я не видела ничего, меня ослепило.       Она сказала это цельно, без запинок и долгих дум. Словно вынашивала фрагменты того дня в памяти продолжительное время, давно во всем разобравшись, но не решаясь говорить.       Леви остановился.       — Что еще?       Микаса нехотя остановилась в ответ. Следующие ее слова полностью перевернули шахматную доску:       — Ты ведь меня не помнишь на самом деле?       Слова Микасы, ни коем образом не подходящие по смыслу к контексту их диалога, обескуражили Леви. «Как тупым ножом по сухому хлебу резанула…» — рвано, неправильно и раздражающе.       Дав себе тройку секунд на раздумья, Леви-таки признался, поняв, что от лжи толку не будет:       — Нет. Не помню.       Он ожидал перемену настроения на вечно спокойном лице подопечной. Но ничего: ни удивления, ни злости, ни разочарования.       И казалось, разговор окончен. Обоюдное молчание. Все разошлись на своем. Но Микаса вдруг заговорила:       — Был гром. Без дождя.       — Что?.. — не сразу понял капитан.       — Во время той бойни. Это все — больше не помню.       Леви не знал, утаивает ли она что-то или выдает порционно, контролируя ситуацию за кулисами, но ее ответ лишь подтвердил его опасения.       Капитан хотел уже было уйти, сделать перерыв, разобраться с ворочающимися мыслями в голове, но Микаса остановила:       — Зачем ты так усердно докапываешься до правды?       Его одномоментно передернуло.       — Все эти встречи в штабе, разговоры. Что тобой движет?       Язык не поворачивался для ответа. Потенциальные, но не сказанные фразочки взбаламутили мысли.       До этого момента Леви не вспоминал о причине. Просто «держал на мушке». Не вдавался в подробности. Не возвращался мыслями в тот день. Ему не хватало сил заставить себя погрузиться туда вновь. Посему только взял из него правило, в каком направлении двигаться, куда и за что. Не более.       И никто больше не напоминал. Некому и незачем.       А она сделала. Ничего не зная, выпалила это, жаждя правды как свежей крови. А она пошла. Но Леви сокрыл ее запах. Ото всех.       Даже если бы раскрытие истины стало приказом — он бы ослушался и ни капли не пожалел. Это его история. Его память. Его боль.

***

847 год

56-я экспедиция за стены

Большая Равнина, в 37 километрах от юга Стены Мария

      Дневник Ильзы Лангнер при каждом новом подскоке лошади бился об бок. Подумать только, ему — отбросу общества из мира грязи и сточных вод — доверили ценнейшую вещь. Можно сказать, заполученную огромным трудом реликвию. Сокровище.       Их не было уже больше недели. За последнее время это была одна из масштабнейших операций. Сколько одних налогов с населения для этого собрали — представить страшно. Спустя череды неудач и позорных молв среди люда Разведкорпус наконец покажет этим зажравшимся свиньям, что транжиры здесь вовсе не солдаты. Может, общественное порицание утихнет. Перестанут пальцами тыкать и проклинать все, на чем свет стоит. А может, разведка наконец приблизится к разгадке тайны титанов и всего прочего? Тогда они точно заживут.       Леви вспомнил довольные лица Фарлана и Изабель, когда они впервые плотно поели хорошей едой по прибытии в корпус. У Изы тогда и вовсе звезды в глазах весь день мерцали. Ей сразу здесь понравилось. Но Леви видел, как та старалась не показывать этого, потому что «задание» превыше всего, да и лажать перед авторитетными старшими братьями не хотелось.       А ведь уже пять лет прошло как они выбрались из Подземья… Им с Черчем по девятнадцать, семнадцатилетие Изабель только вчера отмечали. А ведь останься они в тех трущобах могли бы и не дожить до этих лет. Там в принципе долгожители все те, кто до тридцати дотянул.       Что ж… И на их улицу счастье приходит…

Взрыв.

      Одномоментно оглушает на оба уха. Неведомая сила подбрасывает тело в воздух. Полная потеря координации. Руки не слушаются, пальцы не хотят снимать УПМ с предохранителей. Сознание вот-вот ускользнет из-под его контроля.       Из памяти будто вырезали целый важный отрезок времени, проведенный в забытье. Повсюду крики, перекрываемые прокатывающимся по небу грохотом. Он под водой. Он не слышит. Глаза не подчиняются. Откройтесь-откройтесь-откройтесь. Тело изнывает, ломит, мучительно гадко тянет, как если бы ему надрезали сухожилия и связки. Каждая попытка двинуться приносила новую порцию боли. Мерзкий визг в ушах сбивает с толку, заставляя теряться, теряться и снова теряться. Как выброшенному в лес щенку.       В глазах до сих бушевали вспышки и ломанные разряды молний, что рассекали небо надвое. На языке рассыпчатые крошки земли, в голове — беспорядок.       Первая мысль, что достучалась до развалившегося сознания, — что произошло? Следом родилась вторая: что с остальными?       Туман рассеивался, открывая все большую дорогу подступающей к горлу тревоге. Нет. Страху. Это был самый натуральный страх, рожденный из беспомощности и беспамятства. Сердце шло на второй круг бешеного ритма, грозясь вот-вот выбить все ребра из грудины. Все звуки мешались в единую нить, прорезающей слух. Леви не знал, как всплыть на поверхность, как вернуться туда, в реальность, к ним. Как будто ему одному не повезло оказаться вдали от эпицентра развернувшегося хаоса, пока остальные боролись с… А с чем? Он даже этого не знал. Неизвестность еще сильней впилась в стопы, жаждя вобрать в себя все его силы. Леви рьяно противился.       Веки подчинились, и он смог открыть глаза. Вопреки желанию глаз закатиться и вновь окунуть хозяина в небытие, Леви держался, цепляясь за окружение, стараясь запомнить все до мельчайших деталей.       Вроде, все в порядке. Тогда что?       Но следующий крик резанул по внутренностям больнее лезвия:       — Алекс! Тая!       «Изабель».       Они там. Там, пока он здесь.       Пары слов хватило, чтобы взбодрить пограничное состояние тела.       Нужно вернуться.       Леви сделал глубокий вдох — или, по крайней мере, попытался. Горло сжималось словно стальной капкан, а легкие слипались от недостатка воздуха. Каждое движение отдавалось адской болью, но он не мог позволить себе сдаться. В голове эхом гремели голоса — их крики, проклятия и мольбы. Где-то там — среди бескрайних трав и пылающих обломков — его друзья, его семья.       Он попытался подняться на локтях, пальцы вцепились в влажную землю, усеянную кровью и осколками. Когда сил хватило на большее, Леви внезапно осознал, что его придавило. Бездыханная туша его убитого коня придавила руку, не давая и шанса вылезти. Его распластало на животе по земле, как мешок с картошкой. Он со злости и досады зарычал, потянувшись к осколку уцелевшего лезвия присоединенного к рукояти УПМ.       Во все стороны летели обломки телег с грузом. Земля дрожала. От страха.       Брюхо животного начало покрываться безжалостными десятками дыр, окропляя землю под. Леви наносил удар за ударом, норовя избавиться от преграды, что отделяет его от помощи остальным. Но причина ударила под дых первой.       — Нет! — крикнула Изабель.       Леви обернулся, жадно всматриваясь в происходящее. Солдаты кружили в воздухе. Многих жестко отбрасывало в стороны, вспахивая их телами землю.       Он видел тех сбежавших на пиршество монстров лишь мельком. Одним глазом — второй заплыл краснотой. Один титан с мощной головой буйствовал на четырех ногах, сея хаос с каждым новым его шагом. Леви не видел его прежде. В отличие от женоподобного, что уже тянет руку к Фарлану. Еще немного и произойдет непоправимое.       Леви начал тянуть руку изо всех сил, но ее вдавило в размытый грунт под тяжестью туши. Он в панике переводил взгляд с руки на остальных, разрываясь от непреодолимого страха. Леви вновь дернул руку, уже до боли в плече. Не помогло.       — Ребята! — от бессилия крикнул он.       Но что-то было не так. Их голоса не отзывались. Вместо них — тишина, нагнетающая чувство безысходности. Леви стиснул зубы и вспомнил, как недавно Элен говорила о том, что равнина — это не просто поле боя. Это ловушка. Зона, где преимущества во власти титанов. Где УПМ почти бесполезно из-за особенности ландшафта и невозможности маневрировать.       В его сторону отлетел разведчик. Более неживой.       Все еще с широко распахнутыми глазами, Леви смотрел вдаль, сгорая изнутри от рвущих на кусочки чувств. Он отчетливо видел Изу. Видел, как та героически отбросила из зоны удара человека, еле отскочив самой. Она поднялась на локти, привстала на ноги и сменила затупленные лезвия новыми. Снова в бой. Совсем уже взрослая. Грациозная, изящная. Как ласточка…       «Братец, а может, здесь останемся, а? Ну пожа-а-алуйста! Здесь так хорошо!»       «Эрвин дал нам выбор».       «Именно поэтому мы останемся!»       …которой отрезали крылья.       Леви замер, смотря на ярое трепыхание в руках титана.       Он попытался подняться рывком, но все без толку.       Нет-нет-нет.       Сквозь ряд зубов доносилось охрипшее рычание отчаянного зверя. Леви схватился за обломанный клинок. У него осталось последнее решение. Рука дрожит, когда подносит лезвие к зажатой. Он отрежет свою руку. Свою гребаную правую руку. Иного выхода не было. Он избавится от нее и спасет людей, пока есть время. Ему это под силу. Без него они не выживут. Леви засунул себе в рот воротник куртки и с оцепенением смотрел на конечность.       Плоть вобрала в себя холод стали, мигом окрасившись красным. Мучительный, но на остатках воли сдерживаемый рык глушила пропитавшаяся слюной ткань. Зубы до боли в деснах сжимали воротник. Лезвие вошло глубже. Весь мир в одночасье сузился до него самого и руки, от которой необходимо было избавиться. Все крики и шумы стихли в собственном вопле, заполонившем разум. Леви держался, терпел мучительную боль. Перед ним стояла одна задача — убрать препятствие. Неважно как. Неважно какое.       Обломок меча прорезал кожу и, дойдя до мышц, держащая его ладонь в конвульсиях задрожала. Было невыносимо терпеть это. Все жгло и горело. Леви попытался вновь взять рукоять, но она выпала из дрожащих пальцев. Сморгнув волну обостренных ощущений, Леви предпринял еще попытку. Еще и еще, пока наконец не ухватился за липкий и вязкий металл.       Мерзкий шум в ушах разбавляли крики людей, их предсмертные мольбы. Они обрушивались на голову гигантским грузом, от которого вот-вот пойдут трещины. Сдерживая себя, чтобы глаза не закатились при очередном желании потерять сознание, Леви еще усерднее приложился на лезвие боком, но внезапно его что-то остановило. Рука не могла продолжить разрезать плоть, что-то противилось этому.       Только спустя несколько попыток вернуться, сквозь затуманенный болью рассудок начали пробиваться истерические крики; чужая рука сдерживала все это время его от расчленения.       — ЛЕВИ, ОСТАНОВИСЬ! — надрывала горло Ханджи.       — ПУСТИ! Я ДОЛЖЕН ИХ СПАСТИ!       — ХВАТИТ!.. НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО!       Дрожь и слабость, которые до последнего были скрыты волевым усилием, дали о себе знать, предав хозяина тела. Сейчас боль на месте отсечения превосходила всевозможные пределы, отправляя Леви балансировать на грани шаткого сознания.       — Изабель! Фарлан!.. — ничего не оставалось ему крикнуть. Красные глаза изливались слезами от боли: душевной и физической. От бессилия, с каким он наблюдал за конечной точкой в судьбах своих друзей.       — Леви, их уже не спасти!..       Ханджи обхватила его за шею, не позволяя тянуться к кровавому ложе.       Тогда он закричал. Как пойманный зверь, что больше не увидит свободы. Надрывисто, болезненно, пока не истратил все силы и не сошел на режущий хрип.       В очередном из рывков, Ханджи со всей силы передавила Леви глотку, не позволяя вдохнуть. Сознание постепенно утекало в небытие, уволакивая за собой адское пекло в руке. Устланные горем глаза больше не могли различить очертаний в размытых пятнах. Голос его стих.       Судьба уберегла его от самого страшного в своей жизни зрелища, дав покинуть рассудок раньше времени и не увидеть конца.

***

      На ужин был суп. Самый простой из немногочисленного «всего», что знал Леви. Он никогда не увлекался поварским ремеслом, считая главным — утолить потребность тела для его дальнейшего функционирования. Таков закон трущоб. Посему капитан и не испытывал всех тех радостей людей, что смакуют куски любимых пирогов или ложки жарких рагу.       Они ужинали в привычной тишине. Лишь изредка по окнам бередили необрезанные ветки с листвой.       Микаса ела размеренно, но и не медлила. Впрочем, как и полагается. Одной из ее странных привычек, что заметил Леви, было жгучее нежелание спать и сидеть на диванах, кроватях. До этого, еще в штабе, ежедневно навещая, его встречала скрюченная фигура подле спального места, сросшаяся с тенью изголовья. Леви ни разу не видел, чтобы Микаса по собственной инициативе занимала мягкое место. Только холодный пол. Тогда он не придавал значения ее привычкам, но сейчас это встало особым вопросом. В особняке холодно. Да и Микаса должна спать нормально, как обычный человек, чтобы утром спина не просила вырезать из себя пару позвонков. Леви догадывался, чем могла быть вызвана подобная страсть, но развитие мыслей претило.       После нескольких замечаний Микаса наконец начала понимать, что из пола лежанки не выйдет и по головке за сон в неположенном месте не погладят. А раз с выполнением приказов у нее все в порядке, то в дальнейшем нарушений не предвидится.       Готовясь зачерпнуть ложкой побольше жидкости, Леви возвращает блуждающий по дому взгляд в тарелку, но замирает. Горло пересыхает от одного вида содержимого емкости.       Вместо картошки на него смотрит одинокий раскрасневшийся глаз. Прямо с застывшей в воздухе ложки. Розовая паутинка на белке окружает голубую радужку со смотрящим в душу зрачком. Вместо лапши теперь свисает черный слипшийся ком волос, с концов которых падают красные капли. В тарелке — перемолотый компот из ▊▊▊▊▊. Вглядываться туда Леви не хватило духу. Все его внимание было насильно приковано к этой несчастной ложке. Он не мог сморгнуть наваждение, прогнать, ни отвести взгляд. К сердцу подступала тревога.       В какой-то момент картинка зарябила, намереваясь вызвать эпилептический припадок. Явь? Морок? Грань реальности стерлась. Из чего он готовил? Что он сейчас вообще ел?       Желудок начал отторгать содержимое.       Шумно дыша, Леви поднял взгляд к сидящей напротив…       — Микаса?..       Глаз.       — Что такое?       Легкие стянулись до размера семечка.       С ее щеки тянулась тонкая ниточка, уходя в пустую глазницу, едва прикрываемую скудными прядями коротких волос. Красная линия перекрыла половину лица.       — Кто?.. — Дыхания задать вопрос не хватило.       Перед ним была не Микаса.       Кровоточащее существо. Без глаза, без руки, без лица. Оно непринужденно сидело и зачерпывало ложкой багровую смесь. Леви видел эту пропитанную ужасом реальность или все это ему казалось? Кто перед ним сейчас? Секунда — живая. Вторая — восставшая из мертвых. Третья — морочащая разум рябь.       — Что с тобой? — повторился голос, приближаясь.       Леви резко отпрянул, чуть не запнувшись о лавочку. Перед глазами все летело во все стороны. Не выдержав, желудок опустошился прямо на пол, пропитывая половицы кровью и белыми костными крошками. В спину ему по-прежнему из той самой ложки всматривался несъеденный глаз.       Сразу за первым, последовал второй порыв. Дрожащим телом Леви припал к стене, роняя картину. На ладонь вылилась жидкость.       Раз…       Два…       Три…       Четыре…       Он не досчитался собственных пальцев.       Вернее, рывком отбросил пятый. Что прямиком из желудка.       Леви молился, чтобы он проснулся. Как тогда. Чтобы и сейчас. Но все было реально.       На плечо легла рука. Микаса — то, что ранее ею было, — развернула окаменевшее тело, вглядываясь своим одним глазом. Истерзанный вид подопечной морозил трезвый разум.

«ПОМНИШЬ?»

      Пускай это окончится.

«ПО▊НИШЬ?»

      Чем больше Леви смотрел на Микасу, тем больше видел смазанных вспышек двух реальностей. Одна накладывалась на другую. Человеческое лицо в одну секунду обращалось монструозными чертами в мертвеца и обратно, ломая восприятие Леви.

«ПОМ▊ИШ▊?»

      — Леви? — чистый, светлый голос.       Микаса лежит посреди кухни в собственной крови и опустошенно смотрит в потолок.       Ее руки встряхнули его.       Картина…       Рябь продолжалась. Леви не успевал видеть десятки различных сцен. В его руках нож.

«П▊М▊▊ШЬ?

      В его руках нож.       Он стоит за столом и разделывает руку. Глаз смотрит в спину.       — Леви?..       Микаса смотрит в спину.       В его руках нож.       Нож.       После очередного смаргивания Леви видит доску. Разделочную. Обычную. Явь смыла окропивший реальность морок. До последней капли унесла его ядовитые остатки. Сердце не билось. Леви его не чувствовал. Больше вспышек картин не было.       Все успокоилось?       Леви медленно развернулся.       Микаса сидела за столом, послушно, непринужденно ожидая… Чего?       — Ты… поела… — Слова давались трудно, нерешительность светилась в когда-то гордом капитанском тоне. — суп?       Она повернулась к нему. Прядь волос подозрительно скрывала левую часть лица, подогревая внутри сердечный ритм. После пары секунд задержки, тишину разорвало слово:       — Суп? — спокойно переспросила кадет.       Гнетущее молчание исходило с двух сторон. Оно душило настолько, что уже подпирало потолок, чтобы тот не треснул от подскочившего в комнате давления.       — Да. Суп, — все еще послешоковым тоном говорил Леви.       Микаса не сделала ни одного движения телом. Лицо ее было прежним, неидеальным: не человечески равнодушным.       Что-то не то.       — Но… сегодня ты хотел сделать рагу.       И Леви сглотнул. Взгляд метнулся к недорезанной картошке и обратно.       — Точно… Рагу. Забыл…       Он взял в руки нож. Микаса спокойно дожидалась ужина.       — Ты много работаешь. Ничего страшного.       Первая партия была брошена в кипящую воду.       — Да, много. — Его пустой взгляд плавно соскользнул с кастрюли до лежащего ножа, приказав рукам взять его, затем лизнул пол и мазнул по идеально ровному силуэту напротив. — Только…       — Только?       — …Только я не умею готовить рагу.       Время застыло, как и живой огонь в глазах капитана, уступив мраку исподлобья. Нож болтался меж пальцев, норовя упасть с каждым новым неспешным покачиванием. Микаса мирно сидела и не реагировала на ответ.       Леви хватило секунды, чтобы метнуть лезвие в голову.

***

      Эрвин стоял на обговоренном месте. Уже четвертый десяток минут ему составляли беззвучную компанию шелест листвы и мелкие перебежки лесных зверьков. Никого кроме него не было.       Они должны были свидеться с Леви через месяц с момента последней встречи. Но капитан не приходил, что вызывало беспокойство. Вестей, предупреждений не было. Быть не могло, конечно, но… Если бы форс-мажор и настиг их хрупкий план, то Леви нашел бы способ предупредить штаб.

Чутье Эрвина тогда не подвело.

Ведь в паре километрах уже догорал двухэтажный особняк с выходами и окнами, что предусмотрительно забаррикадировали. Но он не мог этого знать. И некому было сообщить.