Счастье

      Сон.       Слово из трех букв; из трех звуков. Неотъемлемая функция. Одна из важнейших деталей в пирамиде, название которой — человек. Он приятен, нежен, сладостен… И запретен.       Одним из наказов Кенни стал именно сон. Вернее, чуткость сна. А еще точнее — ее повышение. Наставник сказал, что пока ему всего восемь, он один, а обветшалые двери держатся на замке и стуле (который подпирает ручку) — риск обнаружить на утро пустую хату, а то и вовсе не проснуться увеличивается втрое.       Поэтому уже вторую неделю Леви спит, хотя сном это и не назвать, над тазом с водой из местной речки — чистая для местных роскошь. Он садился на кровать, ставил на коленки металлический таз, попутно обставив его с двух сторон одеялом, чтобы не свалился, и прислонялся к стенке спиной. В основном самое яростное желание поспать начинало кусаться уже через двадцать минут. Особенно, если была тренировка с Кенни. До этого же момента Леви просто сидел, смотрел на дверь и думал о всяком. Развлекать себя было нечем, а скука терпеть не станет.       Зачастую эти мысли принимали обличье фантазий, рождавшихся из маминых рассказов. Он пытался представить себе «небесную синеву». Какая она? Большая и страшная? А может, светлая и далекая? На вопрос «что это?» мама тогда достала зеркало — неказистый, чутка замыленный кусок с острыми краями — и поднесла к его лицу, чтобы можно было хорошо разглядеть глаза. «Смотри, — сказала она, легко убирая мешающуюся челку с его носа. — Твои глаза небесно-голубого цвета. Снаружи небо почти такое же, но оно еще может быть потемнее или вообще другого оттенка — в зависимости от погоды и времени». «Какой погоды?» — захлопал глазами мальчик, столкнувшись со странным словом. Он слабо помнит, что тогда ответила мама. Вроде…       Леви подорвался, делая глубокий вдох.       Все лицо было мокрым. Тазик чудом не опрокинулся на кровать, подпирающие вещи уберегли ее. В комнате царила темень.       Леви протер глаза и откашлял остатки воды. Попало в рот, в нос. Если бы наклонился сильней — и в уши зашло.       В доме было мертвенно тихо. Стены молчали. Пол едва скрипел, но звук уже давно не резал слух. С улиц доносились обрывки чьих-то фраз.       Надо быть бдительнее. Он уже не в первый раз так засыпает лицом в тазу, а просыпается от недостатка воздуха. Но каждый раз все равно страшно.       Леви посмотрел на дверь. Воры — первая мысль. Стул привычно сторожил вход, а щеколда с замком готовы были всех себя отдать ради сохранности дома. Никого не было — вторая мысль.       Нет. Ему определенно нужно быть внимательнее. Эти две мысли должны поселиться в нем! Внутри. Чтобы стали его шестым чувством и могли вовремя разбудить. Без прибегания к воде. Нельзя проспать важный момент. Нельзя…

***

«ПРОСНИСЬ»

      Сдавленный хриплый вдох разорвал шипящую тлением дерева тишину. Леви скорчился на кровати, хватаясь за грудь.       Воздух. Воздух. Воздух!       Воздуха не хватало. Пальцы рванули ворот кофты, раздирая ткань. Глаза заслезились от проевшего комнату вдоль и поперек едкого дыма. Глаза не могли рассмотреть что-либо дальше вытянутой руки: нулевая видимость. Разбираться сейчас — добровольно кремировать себя еще живого. Поэтому Леви, быстро стащив нож из-под подушки и отправив в карман, давясь нескончаемым кашлем, по памяти направился к выходу. Огонь проедал пол, цеплялся за ткани, занавески, уничтожал последние напоминания о жившем некогда здесь человеке.       Сквозь черную пелену Леви не заметил область, поглощенную огнем. Отскочил, только когда пламя ошпарило лодыжку и всю стопу. Пошатнувшись, облокотился о ближайшую стену, переводя дыхание. Смешно… Дыхание в облаке сплошного дыма.       Голова начинала закономерно кружиться. Комната, и без того смутная, шла ходуном, заставляя путаться в двух ногах. Огонь был повсюду. Как он мог его не заметить?!

Найти Микасу.

      Первая мысль, которая вопила против инстинкта самосохранения. Он гребаный смертник — время давно вырезало любое упоминание о таком инстинкте, зашитом в сознании каждого человека. Черт… Да он даже и человеком с натяжкой зовется.       Кусок кофты стал единственным барьером, отделяющим уязвимые легкие от ядовитого воздуха. Ожог на ноге дал о себе знать, но прилив адреналина и слепой приказ себе найти Микасу заглушали его зов. Леви шел интуитивно, обходил сгорающие области, не упускал надежды положиться на глаза и хотя бы что-то разглядеть.       Он не помнил, как доковылял до лестницы. Не знал и сколько времени прошло. Молча шел к цели, не пропуская через мозг ни единой мысли. «Шел напролом», — так бы сказали.       Пламя подступало к первым ступеням. Медлить нельзя. Зайдясь в кашле, Леви двинулся, но… остановился на втором же шаге.       Окруженная огнем, исходящая из стены, догорала стрела и проткнутый ею лоскут.       И Леви понял: нужно ускориться. Срочно.       — Микаса!       Охрипший крик ничего не дал. Он повторил. Снова. Еще раз. Тревога подмывала разум, как в печь подбрасывая дровами навязчивые мысли различных исходов.       Микаса лежит на полу. Леви подходит. Ее кожа превращается в угли. Его сердце падает.

«Нельзя».

      Он не отдаст контроль над собой страху.       Леви снова кричит, осматривая комнату, про себя ругается. Первый круг глазами — ничего, второй — снова. Он оглядывается — огонь оторвал путь на первый этаж, не вернуться. Это его последний шанс найти Микасу и спастись.       — Мик-каса!       Дышать становилось все труднее. Пожар с одинаковой силой прожигал оба этажа. Но пройдя пару метров к углу, Леви замечает ее скрюченную фигурку. Жалкую, бедную, перепуганную. Руки зажимали уши, придавливая тело к подогнутым коленям. Взгляд ее был на две тысячи ярдов.       Леви подскочил к ней, тормоша и встряхивая пару раз, — не реагирует. Стало понятно, что так до нее не достучаться. Не сможет. Оглядев нетронутое огнем пространство вокруг них и убедившись, что в распоряжении имеются три-четыре минуты на поиск выхода, Леви оставил Микасу и бросился к окнам. Но там его ждало не меньшее разочарование.       — Что?..       Он побежал к следующему. Но и оно было забаррикадировано. Огонь подступал и выбивал из глаз все больше слез. Леви ничего не оставалось, кроме попытки выбить препятствие.       — Кх-х… Да-ава-а-ай!..       Горло драло, стекающий на ожог пот подрезал функциональность ноги, глаза уже не видели ничего перед собой. Леви сделал еще один рывок, впечатывая локоть в доски. Тупая боль пронеслась по нервам всего тела бумерангом и обратно в точку удара. Со стиснутыми зубами Леви ударил снова. Снова. Снова. Бил до тех пор, пока локоть не задрожал от одного лишь сгибания. Из-под кофты по пальцам потекла жидкость. Ноги начали подкашиваться.       Надеяться не на кого, лишь на себя. Нужно пересиливать себя и искать второе дыхание. Ладони сжались в кулаки, скребя по стенам. Мысли собирались в один плотный комок, сверлящий нутро, заставлявший двигаться, когда было нечем. Он не сгорит здесь. Он пообещал себе докопаться до правды смерти всех погибших на равнине, на ферме. Он не отступиться. Ведь ему пока нельзя умирать. Леви глотнул остатки воздуха, которые уже успели смешаться с гарью, и с разбега сделал еще один рывок, но уже всем телом. Доски с грохотом украсили навес крыльца обломками и тело невольника вместе с ними. Леви вырвал свое сознание у безмятежности, встав на ноги; в ладони всадилось несколько заноз. Голова уже не соображала, тело действовало на остаточной инерции. Дым словно кричал, извивался, вылетая наружу. Нужно было вернуться за Микасой. Перемазанные чернотой руки схватились за раму и подтянули тело к проему. Леви рванул к кадету и, не став дожидаться ответа, взял на руки. Веса почти не почувствовал: то ли из-за адреналиновых ног, то ли за это время она еще не успела набрать должного веса. Уже на навесе пришлось ее растормошить, чтобы спустить с возвышенности за руки.       Приземляться было больно. Ослабшие ноги не успели правильно сгруппироваться на высоте трех метров. Игнорируя еще один поток боли, пыша воздухом сквозь зубы, Леви схватил Микасу за руку и побежал вглубь леса. Неважно куда. Неважно как. Теперь у них одна цель — выжить. Любой ценой. Ведь этот пожар спланированный поджог, и эта стрела давно доказали все намерения «недоброжелателей». Их нашли. И на них открыли охоту.

***

      — Он не пришел.       Слова ударились о стены строгого кабинета офицера.       Эрвин сидел в шинели за столом, где царил идеальный порядок. Кружка с чаем ни на сантиметр не была сдвинута с «насиженного места». Даже пыль замерла в воздухе.       — Может, отправить кого-то?       — Я никого не могу сейчас послать на разведку, Ханджи. Риски велики. Если все вскроется, начнут по отчетам все перепроверять и искать дыры. Ночью тоже не выйдет: нельзя исключать вариант со шпионажем наших.       Майор потянулась за печеньем.       — Не переживай ты так.       Эрвин сомнительно вглядывался в линзы очков ученой, ища какой-либо намека на подлинные обстоятельства, но там была лишь вера. И упертая надежда.       — Леви знает, что делать в самых безвыходных и отчаянных ситуация. Что бы не случилось — прорвется.

***

      Леви не знал, что делать в этой ситуации.       Ледяная родниковая вода стекала с лица, покрывая влажными следами шею, тяжело вздымающуюся грудь, разодранную кофту. Ладони опухли от ссадин, заноз и где-то успевших образоваться ожогов — возможно, когда разбил баррикаду и возвращался за Микасой не заметил. Дышать было по-прежнему больно, но так блаженно, так приятно. Все тело было в поту, от какого тело даже в бане не избавлялось. Но сейчас Леви было глубоко плевать. Он просто хочет свалиться без сил. В перспективе — утонуть. Прямо в реке. Сколько они бежали с Микасой босиком по этим «прекрасным ландшафтам» одной Марии известно. Но начало уже светать. Видимо, ВСЕ в этот день решило поиграть против них.       Микаса лежала на траве, тяжело дыша. Молодец она, такой марафон выдать и даже не запыхаться на пол пути. Хотя, они оба в тот момент были под двойной дозой адреналина. Вот только, когда он прошел, — всплыли все недуги, от которых люди в обычное время испытывают дискомфорт в меньшей мере. Леви не думал, что ожоги могут так болеть. Хотелось содрать кожу на месте всех увечий и все разом замотать чем-нибудь. Подобное хотя бы достаточно раз перетерпеть, а дальше хоть на УПМ-…       «УПМ».       Леви разочарованно взглянул в сторону тропы, с которой прибежали. Все сгорело. Черт, да даже одежда! Карты, принадлежности, ресурсы! И что у них осталось? Простые, но изрядно потрепанные штаны, кофты… Ну, его нож еще. И все. Больше ничего.       Хотелось завыть от досады. На них открыли сезон охоты, а из вещей несчастный ножик, который чуть младше Микасы, один капитан и неподготовленный кадет. А сколько врагов? Где они сейчас? А где находятся они сами? Леви вспомнил об увиденном в тлеющих стенах особняка.       Стрела.       «Значит, все подготовили заранее. Сначала каким-то тихим образом перекрыли все выходы без использования гвоздей, а после подкинули через окна мешки с какой-нибудь соломой, закончив все горящими стрелами. — Леви сел на корточки, смывая копоть с рук. — Тогда это объясняет, почему одновременно загорелись сразу два этажа».       Им отрезали все пути к отступлению. Вряд ли за одну ночь это было реально все провернуть. Неужели, высматривали? Но он не заметил никаких следов присутствия посторонних лиц. Или не ожидал заметить? Леви отвесил себе мысленную пощечину. Он слишком расслабился и вот, к чему это привело. Из-за него весь план мог сорваться, а их убить… Да так, что даже не заметили бы.       «Позор».       Больше допускать ошибок нельзя. Второго шанса не окажется. Как и жизни.       Игнорируя ломку и усталость, Леви принялся за построение плана дальнейших действий. Мельком взглянул на Микасу — все еще без сил лежала, даже не умывшись и не попив, — хмыкнул, подумав, что вряд ли ей еще удастся так безмятежно поспать, и вернулся к песку выписывая данные ножом.       До особняка со штаба дорога занимала десять-одиннадцать часов. Причем на лошади, которой они сейчас лишены. Леви на секунду вспомнил своего коня, что так и остался там на привязи, один. Оставалось надеяться, что животинка как-то да выберется. У них времени не было — стойло находилось с противоположной стороны, до которого бег мог стать билетом в один конец. Или пулей при условии, что особняк в момент поджога был под прицелом. Тогда… при таком раскладе за ними могут начать слежку. По следам уж вряд ли, но если попадется особо опытный человек, то мало не покажется. Задерживаться на одном месте нельзя. Их пока не нашли, а если и найдут — то, опять же, пуля в голову моментально. Раз эти челяди не поскупились на кремирование заживо, то обстрел будет плевым делом.       «Живыми или мертвыми», небось такая вывеска висит в кабинетах этих чинуш», — язвительно подумал Леви, убирая нож в карман.       Разведкорпус и без того был одним большим бельмом на глазу, но сделать никто ни что не мог. Сейчас же у властей появились поводы и возможности, которыми те вряд ли не воспользуются.       — Микаса, вставай. Умойся и пойдем.       Она неохотно привстала.       — Куда?       — Нужно найти временное пристанище. В идеале дойти до деревни, а там и со штабом связаться.       Микаса кивнула и подошла к воде.       Из ближайших населенных пунктов одна деревня, которую можно увидеть только на карте конкретной местности, Каранес, который никогда не представлял стратегической важности, и Стохесс. Мысленная развилка привела к выводу, что дорога их лежит только в одно место, если они хотят остаться живыми.       Сколько минуло часов? Когда кончится дорога? Почему лес настолько протяженный? Вопросы лезли в голову, но дисциплинированные мысли от них избавлялись.       По ощущениям они на ногах уже часов пять или шесть… Поспать, еще в особняке, смогли не больше трех точно. Голод подкрадывался незаметно. Микаса верным хвостиком следовала за ним. Леви сделал из краев штанин перевязки на стопы, чтобы идти по веткам, колючкам и прочим прелестям дикой природы было не так болезненно.       — Зачем я тебе? — вдруг спросила кадет, не останавливаясь; а вот капитан на секунду помедлил.       — В смысле?       — Я вроде все рассказала. Пользы от меня больше нет. Даже наоборот.       Леви раздраженно цыкнул.       — Ты вспомнила не все.       — Откуда тебе знать?       Нарывается, чертовка. Говорить научилась.       Леви резко развернулся, осаживая ее:       — Знаю. И точка.       Она лишь хмыкнула, продолжив идти.       Над головой все больше светило утреннее небо, прорываясь лучами сквозь загромоздившие землю кроны. Напевали свои трели и птицы в ритм хрустящим шагам. День постепенно приближался.       Первым, что решил сделать Леви, был поиск какой-нибудь хорошей палки. Чтобы хорошенько заточить с двух концов и всучить Микасе. Бою она, конечно, не особо обучена, но база имеется, а это уже что-то.       Ткань на стопах с каждым пройденным километром все больше истончалась и рвалась, принося боль в новых мелких ссадинах и впившихся веточках. От звуков леса Леви уже начинало тошнить. Прослушивание одних и тех же трелей, шорохов не слабо давило на уши, а еще сильнее — на не спящее вторые сутки сознание. Особенно, когда вместе со сном тело было лишено и еды.       Нужно было к вечеру найти место для ночлега. Иначе ночь станет их приговором.       Лес, казалось, замер, как и все вокруг — ни звука, кроме собственных шагов. Не шорох, а давящее безмолвие. Леви знал такие леса. Они появлялись только в двух случаях: когда поблизости хищник… или когда у самого человека начинается горячка.       Он проверил ладонью лоб — жар. Дерьмово. Выбрался из огня, только чтобы сгореть изнутри?       Микаса оступилась на корне, но не упала. Молча шагнула дальше, не глядя на него. Она держалась упрямо, упрямее, чем следовало бы. На губах запекшаяся кровь, в волосах — сажа. По лицу стекала потная дорожка, застывая в пыль. Дышала прерывисто, но шла.       — Остановимся.       Он замер резко, Микаса чуть не врезалась в спину. Леви прислушался: позади — ничего. Но именно это и настораживало.       Он огляделся. Чуть правее от тропы лес начинал редеть, склон уходил вниз, и в метрах пятидесяти показалась сквозь листву черная дыра между деревьями — прогиб в земле, то ли логово зверя, то ли остатки старого земляного лагеря. Леви кивнул в его сторону.       — Туда. Переночуем.       — А если они…       — Лучше попытаться и сдохнуть в норе, чем под деревом на виду. Шевелись.       Они спустились, ступая почти на четвереньках, пока земля не стала чуть влажной, а воздух — плотнее. Запах гнилых листьев и мокрого корня забивал нос. Под самым уступом оказался полый участок: кто-то или что-то раскапывал здесь землю — не свежо, но глубоко. Свод нависал низко. Нора уходила внутрь на полтора метра, больше не позволяла. Добравшись ползком до конца, Леви ощутил, как земля под ногтями начинает разъедать кожу.       Тьма уже сгущалась, с серой — к синей, со слабым металлическим отблеском в воздухе: небо натягивало мрачную вуаль. Солнце, как сырое яйцо, разбилось где-то далеко за верхушками деревьев.       «Патрули могут быть уже рядом».       Он вытянул ноги, посмотрел на свои пальцы. Между ногтем и подушечкой — багрово-синяя полоса, ноготь на безымянном пальце хотел отвалиться, свисая цельным куском. Память подкинула момент, когда он тащил за собой Микасу, когда вырывались из окна, когда травился угарным газом, чтобы найти путь. А потом — держал за запястье, когда она, перепуганная, пыталась вырваться обратно в огонь.       Леви тогда впервые за много лет почувствовал страх. Нет, не за себя. Страх, что все напрасно. Что если она сейчас рванет, сгорит, и все вернется к нулю. Пусть бы даже вытащили тело — но ответы сгорели бы вместе с ней.       Ночь приходила быстро. Комары вгрызались в кожу. Откуда-то снизу вонь — возможно, в земле давно умер барсук или хорек, а может, просто гниль. Но вместе с темным временем суток являл свой лик и холод. Дождя не было — подарок, не иначе, но ситуации особо это не помогало. Тогда Леви подполз к выходу и сгреб близлежащие ветки и листья, загораживая его. «Не хватало еще, чтоб нас за лис приняли и выкурить решили», — ударили мрачные мысли в голову; а может это уже паранойя… Что если он опять бредит наяву, а весь поджог — одна большая ложь? В конечном итоге, все пришло к тому, что себе верить было небезопасно…       — Переждем ночь здесь.       В темноте Леви слышал, как шевелится Микаса — выпрямляет ногу, судорожно выдыхает.       — Огонь не разведем, а так умрем от холода.       — К чему ты это?       — Деликатно закладываю в твою голову мысль, что спать будем в обнимку.       Тишина вернулась.       Микаса не выказала какого-либо недовольства, только спокойно легла с ним на холодную землю. Ее контрастно-теплое дыхание скреблось по его плечу. Руки пытались создать иллюзию одеяла, делясь крохами тепла, все еще источаемыми телом.       Сквозь бесщадно накатившую дрему Леви пробормотал:       — Завтра встанем до рассвета. Придется идти через балку. Там болото, заодно следы собьются, но сделаем хоть один неверный шаг — пуля в голову или с головой под землю.       — Есть гарантии, что мы хотя бы доживем до этого рассвета?       — Смерть — единственное, что в этой жизни нам гарантировано. Другого обещать тебе не могу. — Подумав еще, добавил: — Но я постараюсь.       Пауза. Где-то вдалеке хрустнула ветка. Провалиться в забытье было куда сложнее, даже будучи уставшими и изможденными. Тревожные мысли не отпускали, но снисходительно разрешали отойти ко сну без кавардака в голове.       Леви лежал, пытаясь вспомнить, когда вообще в последний раз добровольно позволял себе к кому-либо вот так приближаться. Без какого-либо умысла, просто, физически. И при каждой такой попытке он не мог отбиться от навязчивого силуэта матери, что из раза в раз сопровождался ее слабым голосом. С годами Леви перестал различать истину от лжи: правда ли она говорила так умирающи или это он просто начал забывать? Ведь прошло столько лет. Ему было пять. Пять лет, когда лицу самого близкого человека было суждено навсегда остаться на подкорках детской памяти. А она имеет свойство искажаться, забываться, стираться… Ее лицо Леви уже забыл. Иногда злился на себя за это. Но после понимал, что все бессмысленно и это не имеет толка: прошлое не исправить.       Леви помнил тепло рук мамы. Но после и это нежное ощущение предалось забвению и смиренно рассыпалось прахом над пропастью из времени. Теперь чувств о ней не осталось. Сухое знание. Не «ее волосы были такими мягкими», а «они были черными и прямыми»; не «мама так озорно могла смеяться», а «она смеялась, когда рассказывала забавную историю из жизни в Надмирье». Было противно признавать. Но Леви забыл ее. От человека, что был для него целым миром, осталось лишь имя.       «Кушель ведь?..»       — Не спится? — шепнула Микаса.       А теперь под боком у него персональное воплощение жизни и смерти. Ходячие часики, отсчитывающие дни до его самовольной кончины. Вспомнит — он закроет свой последний гештальт и уйдет куда-нибудь в лес подальше от штаба.       — Спится. Просто дышишь шумно.       Она не ответила, лишь глубже втянулась, сжав ладони у лица. Леви пошевелился, подминая под себя влажную землю. Ему все больше казалось, что от дыхания союзницы у него останется ожог на плече.       — Это место похоже на те, где ты раньше бывала? — глухо бросил он.       — Нет.       Молчание.       — Там все было мертвым. Даже воздух.       — А здесь просто грязь, — кивнул он, прикрыв глаза. — Значит, еще живем. — Вопреки словам, оптимистично это совсем не звучало.       Земля под ними дышала влагой. Она не грела. Просто принимала, как принимает все, что падает в нее: корни, падаль, отжившие листья. Внутри норы было чуть теплее, чем снаружи — заслуга не укрытия, а того, что Микаса сама потянулась ближе и прижалась к Леви, как к груде еще не остывшего мяса. Он не возражал. Даже не пошевелился.       Холод обкладывал медленно. Не жалил, а грыз. Начиная с пальцев — особенно у нее, — потом по ногам, по ушибленным, мокрым от пота и грязи спинам. Он чувствовал, как она дышит — слишком редко, слишком неглубоко. У нее был хрип. Легкий. Не такой, чтобы волноваться, но такой, чтобы заметить.       «Ну конечно, застудится. А лечить чем? Воздухом?» — усмехнулся про себя Леви. Но усталость смывала даже тревоги. Оставалась только плоть. Животная. Мокрая. Больная.       Иногда казалось, что лес наклоняется. Не от ветра, а от собственного веса. Как будто деревья хотят лечь спать, прямо на них. Леви не удивился бы, если бы одна из крон вдруг хрустнула и рухнула, медленно и беззвучно, как тело без пульса. Не сожжены, так захоронены заживо, получается?       Ночь тянулась невообразимо долго. Они не спали — просто отключались, проваливались на несколько секунд, чтобы тут же проснуться от того, что сжалась мышца после долгой беспрерывной ходьбы или скатилась капля со свода норы. Капли падали с мерзким звуком — прямо на землю, иногда на руку, на ухо. Леви засыпал, зная, что вся их дорога может закончиться пулей. Просыпался — и не понимал, почему все еще жив.       Один раз он проснулся от того, что Микаса всхлипнула. Почти неразличимо. Может, просто скрипнула челюсть, но на слух это прозвучало как сдавленный хрип.       Сон пришел к ним не как отдых, а как временное отсутствие осознания происходящего. И они приняли его — как принимают яд, зная, что нет другого выхода.       До рассвета оставалось меньше двух часов, когда далеко внизу кто-то ступил в лужу. Осторожно. Но громко.       Леви открыл глаза.       Нет. Не животное.       Человеческий шаг. Двое.       Микаса, как ни странно, уже проснулась и смотрела на него, замерев. Он приложил палец к губам, другой рукой ухватил нож.       Время замедлилось. Подслеповатая луна повисла, как капля на глазу неба.       Кто-то шел. Или искал. Или притворялся, что не ищет.       Леви выскользнул наружу, как вытянутый нож из ножен. Плавно, беззвучно, не покидая тени. Земля под ногами пружинила от влаги, но не выдавала.       Он различал теперь ясно — два голоса. Мужские. Один старше, с сипотцой. Второй — молодой, с проскальзывающим презрением, как у тех, кто еще не убивал, но уже чувствует себя палачом.       — …сказали же, найдем — сразу. Без шума.       — Думаешь, они вообще выжили? Там ж такое пекло было, мать твою…       — Выжили. Каменистый склон позади дома — они туда могли уйти. Собаки след теряют на том спуске.       Они были ближе, чем Леви надеялся. И громче, чем сами думали.       Он припал к земле. Из-за куста виднелась черная фигура одного — тот, кто моложе, шарил лампой, слепо водя по кустам. Леви отмерил шаги в уме. До него не больше пяти. Второй остался позади, прикрывал — судя по голосу — с ружьем.       — …племянник мой родился, кстати, — хмыкнул старший. — Прям как мать его: орет, жрать просит и глаза таращит, как будто понять пытается, где оказался.       — Ты его еще в болото своди — глядишь, поумнеет, — усмехнулся молодой.       — Да и этих сводим. Найдем — и все. Там за них столько сулят. — Присвистнул. — Глядишь, крышу доделаю наконец. И Вальке подарю…       Леви не дал договорить.       Бросок — и нож уже торчал в горле старшего, пуская красную дорожку под одежду. Резкий хриплый вдох — не вскрик, а скорее удивление. Он хотел потянуться за оружием, теша себя на последок мнимым приливом сил, но рука обмякла раньше времени.       Младший повернулся на звук, но Леви уже был рядом. Движение — в глазах кровь. Ружье упало, щелкнув по корню.       Оба тела не шумели. Просто рухнули — одно в траву, другое — в грязь.       Леви сделал все, как умел. По высшему разряду: чисто и беззвучно.       Тишина не вернулась, как раньше. Она теперь была другой — вязкой, как послевкусие металла во рту. Леви стоял над телами, сжав окровавленный нож, и слушал лес. Казалось, деревья в ужасе перешептывались и пытались отпрянуть от убийцы.       Он вытер лезвие о куртку одного из убитых, бездумно — жестом, привычным за два десятка лет. Взялся за дело не сразу. Сначала просто стоял, выдыхая пар в ночь, слушая, как где-то вдалеке шевельнулся барсук или сорвалась капля с ветки. Лес больше не казался пустым. Он находился в тревожном ожидании.       Леви присел над телом молодого. Тот, еще теплый, вытянулся в неуклюжей позе, словно уснул пьяным. На лице застыло изумление, как у ребенка, впервые осознавшего, что его могут ударить. Больше это выражение ничем не сменится.       Он обыскал обоих быстро: у старшего патроны, нож, туго обернутая бечевка в бумагу с жирными пятнами. У младшего была фляжка с самогоном и обтесанная игрушка — деревянная лошадка.       Перед тем, как снять всю верхнюю одежду, в голове мелькнула тень сомнения: что, если по их душу идут не только с винтовками и факелами, а еще и с собаками? Отлично выученный пес хоть и редкость, но вместе с тем одна сплошная полоса, перечеркивающая все планы. С другой стороны, без курток они и до второй ночи не доживут в условиях холодного леса. Риски стерегли с двух сторон, заставляя босыми ступнями балансировать на мосте из лезвий. Палка о двух концах, не иначе.       На данный момент стопроцентной опасностью является мороз, переохлаждение и дальше по степени ухудшения исходов. Здесь без вариантов. Собаки же учуять смогут и привести за собой ненужных гостей. Но факт их существования под вопросом. А ответа Леви не знал и приходилось вечно ограничиваться тем, что видишь перед носом. Ведь более широкий обзор всегда кто-то обрубал. Но с третьей стороны поджидало болото, через которое Леви планировал пойти в деревню. Это должно помочь убить двух зайцев одним ударом: снятие с себя шлейфа из сочных запахов и избавление от нужды идти в одних рубашках. Но опять же: а успеют ли они добраться до этого самого болота раньше их преследователей?       Почти девизом Леви было одно из наставлений Кенни: «Если риски неизбежны, нужно искать самые короткие пути и по-максимуму смягчать удары». Старик в очередной раз оказался прав.       Сняв верхнюю одежду и отложив, Леви принялся за мертвецов. Тела были легкие — от отсутствия значимости. Он волок их поочередно: через кусты, под корни, в естественный провал между корягами, где скапливалась старая хвоя и мокрый мох. Падаль здесь пряталась веками. Слишком влажно, слишком глубоко для собак. Идеальное место на первое время.       Он утрамбовал листву, пригибая ветки, клал сверху сухие сучья. Замаскировал, как прячут мышеловку — чтоб ни запаха, ни отблеска. Потом вернулся, стер следы, проверил нору снаружи взглядом, который все мерил с точностью портного. И только тогда позволил себе вернуться в тепло человеческого тела. К Микасе, которая лежала все так же — беззвучная, темная, как отрезок сна, не записанный в памяти. Она смотрела на него молча. Не спрашивала. Да и не надо было.       Он накинул на себя чужую куртку, всучил ей такую же и лег рядом. И только тогда прошептал в черную макушку:       — Эти двое нас больше не найдут.