Счастье

      Удар. Еще удар. Снова. Поворот. Удар. Уворот. Кровь. Нож. Удар. Больно. Удар. Поворот. Больно. Снова удар. Кровь. Больно. Больно. Больно. Больно.

«Мне больно…»

      — Вставай.

«Мне больно».

      — Если хочешь жить — то должен бороться.

«Мне больно!»

      — Вставай! Вставай сквозь боль!

«Сквозь боль?..»

      — Бери в руки нож и борись!

«Беру…»

      Холодная рукоять, перепачканная красным воплощением боли, легла в маленькую ладонь. Худые пальцы сжали ее, не отпускали, цеплялись как за последнюю надежду.       Вновь удар. Только теперь в него вложены злость и обида.       Кровь.       Но боли не было.       Мальчик в грязной рубашке и штанах, сжимал ладошками ножик, что был больше его руки по локоть. На острие лезвия были заметные сколы и потертости, но все это решалось очередной заточкой.       Напротив него стоял мужчина в шляпе, который держался за окровавленную кисть руки. В той ладони покоился схожий с его нож. Жидкость каплями стекала по рукавам черного плаща и со стуком падала на землю. Маленькая лужица успела сформироваться под ногами за то время, пока мужчина стыл на месте.       Хриплым голосом он пробурчал:       — Ладно. Молодец… — он сильнее стиснул руку. — Думаю, на сегодня все.       — Уже?       — А тебе, я смотрю, понравилось меня резать? — усмехнулся тот.       А мальчик, казалось, до конца не осознавал, что сейчас сделал. Поэтому, спокойным тоном ответил:       — Нет. Но ты же сам сказал бороться.       — Ладно, проехали, — натянув спадающую с головы шляпу, он поплелся в сторону дома. — Перекантуемся и в таверну какую-нибудь заглянем.       Мальчик побежал вслед за мужчиной, шлепая ботинками каждым шагом. Они были больше его ноги на пару размеров, от того издавали такой забавный звук.       Мужчина в шляпе, который назвался Кенни, нашел ему в своих закромах какую-то безрукавку и штаны, заместо маминого белого платья. Мальчик до сих пор не понимал: «почему этот дяденька ему помогает?»       Но ответа он найти не мог, а спрашивать напрямую — страшно. Вот так и таскался за ним по всему городу как хвостик.       Через пару минут, оба уже стояли на пороге дома.       Рыская в карманах брюк, Кенни нашел связку ключей. Покрутил в ладони, а потом всадил нужный в скважину двери.       Деревянные врата со скрипом отворились.       — Заходи.       В комнате было привычно темно. Небольшая лампада на стене освещала ее часть. Потрепанный диван стоял у стенки и тихо-мирно собирал на себе пыль, пока Кенни не плюхнулся на него. На пол полетел черный плащ, а вместе с ним и шляпа.       Мужчина откинулся на спину и прикрыл глаза.       — Леви. Там, на столике где-то или на полке, бинты посмотри, — он вытянул руку в сторону, показывая примерное нахождение вещи.       Мальчик подошел к углу комнаты, ища белый моток ткани. На столике было абсолютно все захламлено ненужными предметами и безделушками. Где он только их находит?       Наконец, глазу попалось белое пятнышко, в груде этих вещей. Не раненной рукой, он потянулся к бинтам.       Ухватившись за моток, Леви подошел к дивану, на котором развалился мужчина.       — Вот, наконец-то, — он взял из его рук ткань и начал разматывать.       Мальчик все еще продолжал смотреть за действиями Кенни. Из-за его удара ножом на утренней тренировке, худенькое плечо украшал длинный порез. Кровь тонкими линиями стекала по руке, останавливаясь где-то в районе кисти.       Мужчина притянул его за руку и повернул раненным плечом к себе.       — Подними руку.       Он начал неумело наматывать ткань вокруг пореза. Из-за неудобного расположения раны, в районе ключицы и предплечья, приходилось неоднократно менять траекторию бинта. Кенни, все это время, бурчал себе под нос, видимо ругая себя за удар в такое неудобное место.       В конечном итоге, кровь остановилась. Мужчина дал Леви платок, чтобы вытер следы с руки, а сам пошел бинтовать себя. Рукав рубашки был весь в багровых пятнах. Видимо рана была длинной.       Кенни подогнул часть одежды и оголил кисть руки.       Мальчик, что уже сидел рядом с ним на диване, смотрел на порез мужчины. Это выглядело довольно жутко. Но самого раненого, по всей видимости, это никак не напрягало.       — Тебе больно? — тихо спросил Леви.       — А что? Совесть мучает?       Мальчик не ответил. Продолжал смотреть на него все таким же поникшим взглядом, как и в первую их встречу.       Кенни усмехнулся:       — Запомни: здесь никто не будет тебя жалеть, и ты не должен. На вершине стоят только сильнейшие, — Леви посмотрел ему в глаза.       — А ты — сильнейший?       — Я? Ха-ха! Сомневаешься во мне, малец? Конечно.       И снова никакой реакции. Мальчик просто продолжил смотреть на то, как очередной слой белой ткани покрывает красные пятна на руке.       Взгляд его был пустым. Совсем не детским. В какой-то степени, даже безжизненным. На его фоне даже суровый Кенни становился заядлым весельчаком.       Ну а как иначе? В месте, где он живет, совсем не хочется улыбаться, смеяться и оптимистично смотреть на вещи. А если и радоваться, то чему? Умирающим людям в подворотнях? Ветхим домам, в стенах которых живут больные и немощные? Или же преступности, что укоренилось здесь за много поколений? Вот именно: поводов нет.       Леви никогда не понимал своего «опекуна». Причина его смеха, когда избивает очередных бродяг. Всех этих шуток и подколов. Зачем все это?       Раньше, когда он жил с мамой, то все время сидел дома, безвылазно. Она объясняла это тем, что снаружи для него слишком опасно. А он и не сопротивлялся. Главное — мама рядом и ничего больше не нужно.       Но после ее смерти он понял, что означали те слова, во всех красках. Больше поводов для улыбки нет, мама ушла и забрала ее с собой на тот свет, оставляя Леви в этом жестоком и враждебном мире. За стенами родного дома на тебя уже точат зубы враги, ожидая, когда ты выйдешь, чтобы придушить.       Опять же, если бы не Кенни, то он наверняка умер с голоду. По началу, Леви хотелось просто тихо-мирно отправиться на тот свет, но его заставили жить. Или нет?       Когда полумертвому мальчику протянули руку, то почему-то не захотелось умирать. Наоборот, он крепко ухватился за свой свет, не отпуская его ни на мгновение.       Но у всего есть цена. Даже у надежды.       Для того чтобы жить — нужно отринуть свое внутреннее я. Слабое и беспомощное. Ведь только сильнейшие стоят на вершине. А Леви совсем не хотелось барахтаться в низах.       Осознание своего истинного положения изменило мальчика до неузнаваемости. Теперь от него не осталось той самой улыбки, теплого взгляда и детского, большого сердца, все это смыла реальность и унесла с собой на глубину.       Кенни, взявший еще юного Леви под свое крыло, растил из него бойца, который сможет постоять за себя. Ведь на поле боя нет места чувствам и мальчик это уже неоднократно видел: короткие потасовки на темных улицах города, когда к ним подходили местные группировки. По вечерам в барах и тавернах. Даже когда люди просто не сошлись во мнениях, то дрались.       Первый урок, который он крепко усвоил:       «Всем окружающим абсолютно плевать на тебя и твои чувства. Здесь каждый сам за себя. И если ты не можешь отстоять свое место, то тебя безжалостно скинут и загрызут».       Это, считай, азы жизни в таком месте. Негласное правило, по которому все живут.       И даже сейчас, когда он сидит в компании устрашающего Кенни, ест и пьет с ножиком на поясе, все в таверне бросают на него презрительные взгляды.       Наглядный пример того, как окружающие будут смотреть на человека, чья репутация в самом низу.       Как на полное ничтожество.       Леви старался не смотреть на людей, уткнувшись в свою плошку с супом. Лишний раз не хотелось заглядывать в глаза этих оголтелых.       Кенни, допивая кружку крепкого, усмехнулся поведению своего подопечного.       — Расслабься. Пока я здесь, они и слова тебе не скажут, — мальчик недоверчиво перевел на него взгляд. — Вот будешь, таким как я, тоже боятся будут.       — И как мне стать таким же?..       — Хм, — он задумчиво почесал подбородок. — Для начала: научись хорошо драться, а потом все само пойдет.       Леви положил ложку обратно и высоко поднял голову. В глазах этого пятилетнего мальчишки из трущоб промелькнула пылающая искра.       Решимость.       Он смотрел ему прямо в лицо своими стальными и холодными глазами.       — Я хочу стать таким же как ты. Сильнейшим. Поэтому, я хочу тренироваться с тобой.       Ни «пожалуйста», а «я хочу». Большое и прожигающее «я хочу». В этом городе есть место только твоим желаниям, твоей воле и твоей надежде. Потому что по-другому не выжить. Леви это узнал, осознал и принял.       Все эти разговоры, мысли, ненавидящие взгляды окружающих…       Довольно!       Теперь он хочет заполучить свое место на вершине. Столкнуть вниз неугодных. Потому что здесь по-другому нельзя. Он во что бы то ни стало прорвется сквозь толпы, чтобы найти свое место под светом!       Кенни удивленно вскинул брови, смотря на мальчика. Его лицо стало серьезнее на пару мгновений, видимо, что-то обдумывая. Но потом он снова вернулся к своей беззаботной версии и громко рассмеялся:       — Дурак, я тебя уже тренирую! — расхохотался он. — Да я из тебя такого бойца слеплю, мало не покажется Нижнему городу! — он повернулся к стойке и громко закричал. — Еще одну кружку, да поскорее!       С этого дня история разделилась на до и после. Одной только фразой он перечеркнул все свои первые страницы. И теперь, в книге этого мальчика начнется новая история, но уже писанная кровью…

***

      Стол в штабе Разведкорпуса был завален бумагами. Одни пахли сырой печатью, другие — потом чиновников, третьи — кровью тех, кто их больше не подпишет.       Эрвин держал в руке телеграмму с гербовой печатью, но читал ее в десятый раз, будто надеялся, что буквы сложатся иначе.       «…ввиду чрезвычайных обстоятельств и согласно полномочиям, предусмотренным 12-м постановлением судебной инстанции, комитет гражданской безопасности инициирует внеочередную проверку деятельности Разведывательного корпуса…»       Он откинулся на спинку стула. За окном шел дождь — ленивый, как отчеты в конце квартала или дремлющая кошка на кресле. Затем положил телеграмму рядом с другими: требование явки командования, аудиторская проверка личных архивов, заковыристые допросы по делу о ферме и прочее. Эрвин знал: это была только первая фаза, первая ступень давления на корпус. Дальше они только больше будут пытаться изжить неудобных себе людей.       Эрвин встал, прошелся. Комната казалась меньше, чем обычно. Он невзначай бросил накипевшую фразу сидящему рядом Захариусу, продолжая недавний разговор:       — Если не уберем все следы существования Микасы, рано или поздно нас хватятся. Часть знати Сины, военная полиция, сейчас еще кто-то из исследовательского института под нас копает. — Он раздраженно потер переносицу.       Мик кивнул, глядя на одну из бумаг.       — Здесь написано, что в случае отказа сотрудничать штаб может быть временно передан под внешнее наблюдение.       — Они боятся того, что мы знаем. А еще больше — того, что мы можем узнать. Особенно если это касается их. Если бы только у меня была полная картина, то я сумел бы выдернуть всю их систему с корнем и найти причину такого ярого сокрытия подлинных причин инцидента на ферме. А пока кроме несопоставимых переменных ничего нет. Если они смогут выйти на связь, то это бы очень продвинуло расследование.       — Откуда тебе вообще знать, что Леви живой? — скептически подметил Захариус, поведя бровью.       — Знаю. Просто знаю.       — Лады. Что будешь делать теперь?       — Пока — тянуть. Все когда-нибудь начнет идти в сторону репрессий, но наша задача — опередить этот момент. Я, конечно, буду пытаться искать нужную информацию о связи различных фигур в деле бойни, но мои возможности сейчас крайне ограничены. Ваши, к слову, тоже.       — Опять свалишь всю черную работенку на нашего младшенького?       Эрвин ухмыльнулся.       — Он в подобном плавает получше нас.       Мик лениво завалился на стол головой.       — И то верно…       — Пока ждем Леви и Микасу, будем готовиться к скорым визитам товарищей по службе. С рядовых всю подноготную трясти вряд ли будут, а вот над более старшими поизмываются, особенно, когда в кармане с собой разрешение сверху. Так что нужно будет дать остальным указания по поведению на допросах. Работа для тебя, мой друг.       — Принято, — пробурчал здоровяк, поднимаясь на ноги.       Комната опустела после ухода давнего друга, если не считать стола, горелки и разбросанных листов. Тонкий дым от коптящей лампы собирался под потолком, словно воспоминания, не желающие улетать.       Эрвин держал в руках обожженный край досье. Бумага пахла гарью и жиром — ее вытащили из костяка архива, сожженного во время одного из «непреднамеренных» пожаров. Тогда погибло двое архивариусов. Случайность, сказал протокол. Совпадение, твердили чиновники.       Но Эрвин давно не верил в совпадения.       На верхнем листе — имя, от которого уже болели глаза. Ни должности, ни конкретных обвинений. Только косвенные связи. Подозрения. Расходящиеся ветви.       Когда-то он думал, что это обычное мелкое дело. Простая проверка. Подозрительный торговец. Но с годами досье только распухало, а ситуация выходила из-под всех норм здравого смысла. И вот теперь — мертвая ферма, Микаса, ложные приказы, утечка пороха, скрытые переписи. И снова — он.       Фамилия повторялась в списках снабженцев Гарнизона, в судовых ролях, в отчетах о строительстве. Он везде и нигде. Эрвин еще давно начал копать на него информацию, но всегда было недостаточно.       Смит выдохнул и потер переносицу.       Власть начинала трескаться. Он это видел издалека, сквозь спокойные волны зрил вдаль — где буйствует надвигающаяся стихия. Еще нет публичных заявлений, еще не отозваны послы, но уже было видно: фракции королевства готовятся к столкновению. Жрецы Стен усиливали пропаганду среди местных, полицейские вставляли штыри в дела Разведкорпуса, а столичные дворяне все больше перехватывали власть и контроль над отраслями. Каждый — со своими страхами, своими интересами. Вся это воспаленная ситуация была лишь предзнаменованием конца спокойных времен, когда пост единого правителя занимал король, а подле него работали приближенные. Грядет раскол. И если Эрвин не успеет к этому моменту осадить бесчинствующих господ из Сины — быть беде. И все стороны это понимали. Но своими попытками урвать кусок побольше лишь приближали крах. А на руинах королевства не сделаешь и власти не поимеешь.       Если правда то, о чем он уже долго думает, то придется идти на край. Выводить людей. Ломать схемы. Лгать в глаза тем, кто кормит армию. И все это — без гарантий.       На подоконнике, в сквозняке, колыхался лист с планом эвакуации одного из южных районов. Он налил себе воды — горло саднило.       Иногда Эрвин ловил себя на мысли: а если они уже проиграли? Если порох не утек — а был «подарен»? Если король давно знает, но в деле наоборот является соучастником?       За окном начинался дождь. Легкий, ровный, как дыхание зверя в темноте — не угрожающий, но дарящий чувство небезопасности. Эрвин не отрывал взгляда от мутного стекла. Иногда казалось, что с той стороны кто-то смотрит в ответ.       Он встал не по возрасту вымотанно, подошел к стенному шкафу и выдвинул нижний ящик. Под фальшивым дном — папка. Не из военного архива, не из городской канцелярии. Личная. Собранная им вручную за три года.       Он вынул ее, разложил содержимое на столе.       Первые записи — короткие, почти ничего не значащие: «срыв поставки», «перепутанные счета», «нестыковка в документации на известь». Потом — подписи. Повторяющиеся почерки. Одно и то же имя на разных уровнях: снабжение, транспорт, хранилища.       Однажды он сказал себе, что просто проверит. Убедится. Снимет с себя тревогу. Но тревога только росла по мере получения все новых данных. С тех пор Эрвин следил. Искал. Спрашивал между строк. Сомневался в каждом приказе, не им подписанном. И однажды понял — след ведет вглубь, за пределы отчетов, в те зоны, где документы не пишутся, а строки закона не имеют веса.       А затем — ферма. Сожженная. Уничтоженная дочиста. И девочка, не по плану выжившая. Ошибка. Сбой в чьей-то чисто выстроенной цепи, от которого надо немедленно избавиться, иначе вся империя канет в Лету.       Смит шагнул обратно к столу, сел и провел пальцем по схеме. Кто-то возится в грязи и называет это политикой. Кто-то в шелках чертит судьбы людей на кончике пера. А между ними — он.       Если это все правда, значит, тот, кого Эрвин ищет, — не просто звено. Не просто часть сети. А сердце. Центр. Случайность, которой позволили вырасти. Бесформенный, неприкасаемый, как плесень в старой крепости: все еще не видно, но уже пахнет гнилью. И нужно искоренить этот один сорняк. Выйти на людей, причастных к бойне, еще раз перепроверить отчеты о поставках пороха для Гарнизона, было в них что-то не дающее покоя, обличить того, кто породил столько грязи за вуалью дозволенности.       Дверь скрипнула. Он поднял свой привычно строгий взгляд. Вошел связной — молодой, бледный, прижав к груди пакет.       — От аналитиков штаба военной полиции, — выдавил он. — Передали на подпись. Говорят, хотят сверить «учет перемещения бойцов на юге».       Эрвин взял конверт. Прочитал. Медленно, без выражения.       — Что еще? — спросил он.       — Один из должностных лиц… человек по фамилии Эберштейн… спрашивал, не возобновлено ли расследование по «старому делу о поставках извести».       Эрвин понял. Прощупывают. Не давят. Пока только высматривают, надеясь в будущем ударить точно в слабое место.       — Ты веришь в королевство? — тихо спросил командующий.       Связной замер.       — Я… я служу народу, сэр.       — Не одно и то же.       Связной замешкался, но Эрвин его отпустил. Тот неловко поклонился и исчез в дверях.       Он остался один.       Смит разложил на столе карту. Отметил точку, где предположительно могли скрываться Леви и Микаса. Потом — вектор, откуда могли прийти преследователи. И третий — место, где когда-то, несколько лет назад, тот самый человек с «пустым досье» исчез из поля зрения.       Треугольник замкнулся.       И если линия тянется так четко — значит, кто-то уже смотрит на доску сверху.       Веки тяжелели с каждым часом. Эрвин понял, что не спал больше суток. Понял — еще одна ошибка, еще одно промедление, и он потеряет контроль. И потеряет не просто девочку.       Он потеряет королевство.       Мысли, как змеи, извивались и путались в голове — запутанные, как паутина, которую он не мог распутать. Его пальцы нервно перебирали старую карту, покрытую пометками и зачеркиваниями.       Все это дело с засекреченными поставками пороха… За ним стояли люди, готовые пойти на все, чтобы сохранить власть и прибыль. Чиновник с его сетью слуг — только вершина айсберга. Военпол, который отмахивался от расследования, словно от надоедливой мухи, — часть сложной игры. Тот надоедливый приглашенный ученый из института, как марионетка и одновременно кукловод, который продавал знания тем, кто мог позволить себе купить их. И все это перемешано с тихими сделками, взятками и угрозами. Их противник — целая сеть, живущая единым организмом и отравляющая порядок. Система, которая кормится страхом и безнаказанностью.       Каждый шаг, каждое слово могли стать причиной катастрофы или спасения. Но сколько еще можно играть в эту игру? Сколько можно ждать, когда правда вырвется наружу?       Эрвин провел рукой по лицу, уставившись в темноту за окном. Королевство держалось на хрупком равновесии. В кулуарах политики тлели амбиции и недоверие, а на свет выходили лишь тени грядущих бурь.       Смит взял перо и аккуратно начал писать новое письмо — шепот надежды, обращенный к Леви и Микасе. Эти двое не могли так просто умереть. Они единственные, кому Эрвин мог доверить эту тяжелую ношу. Пусть сейчас его единственные козыри бегут, скрываются и сражаются за выживание — он видел в них шанс остановить надвигающийся хаос, удлинить свои связанные руки через них — вольных и невидимых нигде.       Но время не ждет. Власть уже раскалывается на части, и вскоре начнется борьба, которую нельзя будет остановить словами. Эрвин знал — им всем придется выстоять в грядущих испытаниях. Пока же оставался лишь этот тихий час, когда можно было лишь надеяться, что правда победит — или хотя бы выживет.

***

      Ботинки, верхняя одежда и ружье — пусть всего с тремя патронами — были очень кстати в условиях голого выживания. Замерзание в какой-то промозглой и гадкой норе было по истине унизительным делом. Теперь хоть отпали две проблемы: одежда и безопасность — ружье досталось Микасе, сам Леви остался при ноже.       Подъем произошел в самую рань, когда еще даже птицы не пустили по ветру свои трели, а солнце отлеживало бока под горизонтом. Только ветер шуршал в деревьях.       Леви крадучись выполз из-под земляного навеса, украдкой оглядывая местность. Свежесть била в нос, как коньяк по горлу в самый разгар важного мероприятия. Никого в поле зрения замечено не было, кругом сплошная тишина, что одновременно сподвигивало и на облегченный выдох, и еще большую бдительность. Враг мог быть везде. Мог поджидать, заманивать, выуживать. Но теперь Леви был готов ко всему.       — Чисто. Можем идти, — дал команду капитан.       Микаса прошмыгнула за ним наружу хвостиком, не выпуская из рук ствол. Леви уже разглядывал мох подле ствола ясеня.       — Если правильно понял, сейчас нужно двигаться в том направлении… Оттуда выход к устью и самой деревне.       Леви всеми силами хватался за обрывки фрагментов карты, что передал ему Эрвин еще месяц назад. На ней была зарисовка всей местности со всеми знаками и названиями, которая сейчас жуть как нужна!.. Но сейчас все давно обращено в пепел. Остается полагаться только на собственную память и умения ориентировки на местности.       Если он правильно запомнил дорогу, то на пути к востоку Сины — Стохессу — была одна тропинка. Она бы знатно сократила их путь; но если беглецы не хотят попасться, придется малость попетлять.       — Леви.       — М.       — Куда ты дел тела?       Капитан отвлекся от размышлений, состроив недовольное лицо.       — Очень утро позитивно начинается. Не находишь? Зачем тебе это?       — Хочу посмотреть.       Только он начинает понимать Микасу, как она поворачивается к нему все новыми и новыми сторонами… И какая же из ее граней настоящая?       — Нечего женщинам на это глазеть.       — Не покажешь — пожалуюсь потом Ханджи, что ты домогался до меня.       — Ч-что прости?.. — поперхнулся Леви, оказываясь с головой выдранным в реальность. — У тебя от сырости мозги поплыли, я не понял?       Порой он просто не знал, как с ней себя вести…       Микаса же непринужденно, с толикой невинности и печали смотрела в пустоту перед собой.       — Неужели я — безобидное, ничего не помнящее создание — сумею додуматься до клеветы?       «Вот и начали прорезаться клычки у волчонка».       — Значит, ты не только оболочка, отродье, — сказал Леви наконец, криво улыбнувшись. — Начинаем вспоминать.       — Понятия не имею, о чем ты.       Леви скрестил руки на груди и подошел к ней почти вплотную, заглядывая в глаза со всей своей офицерской строгостью.       — Я в любой момент могу вырубить тебя здесь и оставить гнить в земле. Знай, на кого пасть разеваешь.       Ее глаза сверкнули мрачным блеском в ответ.       — Тогда давай заключим сделку?       Бровь оппонента задумчиво изогнулась.       — Сделку?       — Я буду следовать за тобой до самого штаба, никуда не уходя, и поделюсь всем, что ты так хочешь узнать. Но… — Леви недоверчиво сощурился в предвкушении следующего условия; Микаса игралась со временем, тянула и по-хищнически выжидала нужный момент. — Ты покажешь мне, куда спрятал тела, и поможешь по пути к штабу найти кое-что.       — Отказываюсь, — тут же отрезал Леви.       — Почему?       — Условия слишком размытые. Вторая часть сделки так и вовсе больше тянет на что-то крайне сомнительное.       — Хочешь конкретики?       — Она в первую очередь должна была присутствовать в твоем предложении.       Воздух между ними накалился до жара когтистой молнии, рассекающей грозовые облака одним движением. А ведь в первые дни жизни вдали от цивилизации Микаса и косо взглянуть на него не посмела бы. Что же такого могло всплыть на поверхность, от чего ее личность так перекосило?       — Зачем тебе понадобились трупы?       — Хочу на лица посмотреть, — спокойно выдержала его тон кадет.       — Вы знакомы?       — Возможно.       Леви вздохнул, останавливая шарики концентрированного напряжения, готовые взорваться в любую секунду.       — Ладно. Но учти: в качестве оплаты за мое согласие на сделку, ты рассказываешь мне свои причины для поиска… И про поиск чего тоже.       Микаса сдержанно кивнула, словно наконец всплыла на поверхностью, где можно было бы перевести дух.       Пройдя по ухабистой тропе, засеянной колючими кустарниками, солдаты наконец приходят к временному, а, может, и постоянному захоронению недоброжелателей. Кожа за одну ночь уже успела покрыться трупными пятнами, тела заметно одеревенели и уже не источали никакого тепла, с каким испускали кровь из перерезанных артерий. Микаса присела и склонилась над одним из них. Пальцы спокойно схватили мертвеца за упавший подбородок и развернули к лицу кадета. Вид открылся на белесый шрам под глазом, который Леви не заметил, будучи во власти тьмы. Глаза давно закатились под впалые веки.       Со вторым Микаса проделала то же самое. Ее внимательный взгляд цеплялся за черты лиц мужчин, рассматривал их, детально анализировал.       — Знакомы?       — Они из карательного отдела.       «Карательного?..»       — Поясни.       — Я… Помню, что видела их когда-то. Но, посмотрев на лица, в голове… всплыло это название.       Эрвин редко погружал Леви в едва ли решаемые хитросплетения проблем, вытекающих из действий на политической арене. В основном все ограничивалось точными заданиями или задушевными беседами о наболевшем. С его стороны. Но сейчас капитану казалось, что вся эта ситуация имела под собой куда больший корень, чем казалось на первый взгляд. Микаса, ферма, поджог, чиновники, охота, некий отряд карателей… Кажется, только что они с головой погрязли в игре, о которой даже ничего толком не знают.       Все же придется пойти на сделку. А заодно придумать, как связаться с Эрвином и передать ему лакомые кусочки информации, которую они нароют. Их дело — найти, а уж этот глубоководный дьявол все, что нужно, соберет, перекрутит, выпотрошит и на блюдечке с золотой каемочкой подаст недругам неопровержимые факты и аргументы, прихлопнув их всех как мелких мошек за раз. Капитан лишний раз убедился, какую ценность несет голова его подопечной в тенях узких проулков и безлюдных улочек. Ее слова в очередной раз подтвердили уже ставшей аксиомой гипотезу о необходимости важных людей ликвидации того, у кого есть право голоса.       «Пора выдернуть с корнями эти прогнившие насквозь сорняки из общества».       Леви развернулся на пятках в сторону нужного направления, готовясь к дороге, но Микаса его окликнула:       — Куда ты вдруг?       — В деревню. А потом в город. Начнем рыть твое прошлое, пока его не зарыли окончательно. О вспомнившемся по дороге расскажешь.       Микаса не ответила, но шагнула рядом. Идти стало легче. Только в затылке зудел страх — что еще может вернутся к ней в голову?