Счастье

      — Твою ж… Быстрее! Ну же!       За спиной закипали шумные дискуссии ничего не знавших жителей. К их тревожным вздохам и вопросам подмешивался лай настигающих псов.       Все-таки охотники были с собаками…       — Давай сюда! — шикнул Леви бегущей за ним Микасе.       Времени было непозволительно мало, приходилось соображать на ходу: куда бежать, куда завернуть, когда, возможно, их настигнут.       — Не мельтеши ты! — приглушал он собственное рычание в голосе, чтобы не привлечь внимание.       В заборе какой-то разваливающейся холупки была дыра, за которую взгляд тут же вцепился, как за последнюю надежду на спасение. Микаса была в двух-трех метрах от капитана, явно запыхавшись после нескончаемой беготни. Времени не было — секунда промедления и их растерзают псы, а если не они, то их хозяева, поэтому Леви рывком подался к кадету и буквально за шкирку швырнул ее в щель, отобрав болтающееся в руках ружье. Еще обронит по дороге, тогда точно весело будет.       Во дворе все заросло метровыми борщевиками и прочими кустами, через которые пришлось продираться голыми руками. В ушах слышалось стучание собственного сердца, отбивающего тройной ритм. В ноги запихнули железки, от которых колени уже не хотели гнуться, а стопы изнывали от налитой тяжести. Леви почти не видел, что было за спиной, кто что кричал и делал. В голове было только одно — вперед. Микаса упала на землю, приглушенно ахнув, — коленом в кочку, лицом в жесткую траву. Леви тут же оказался рядом, пригибаясь, словно зверь перед прыжком, и одним движением затянул за собой остатки кустов, будто те могли стать стеной от пуль и лая.       — Ложись, — прошипел он, не глядя, и сам рухнул рядом, спиной к сырой земле.       Где-то за забором уже хрустели ветки, слышался торопливый скрип сапог и гортанный окрик:       — След теряется! Проверить за двором!       В ответ — лай, рвущий вечернее безмолвие деревни в клочья. Псы чуяли их. Или почти чуяли.       — Держись ближе, — Леви ткнул локтем в бок Микасы, указывая на прореху между крыльцом и стеной дома, — туда.       Она молча кивнула и, скользя, как змея, юркнула в узкий проход, где земля уходила вниз, образуя просевший погреб. Леви последовал следом. В темноте пахло затхлым — сырой землей, старой тканью и чем-то… живым.       — Стой. Не шевелись.       В дверце погреба был крошечный зазор — не более ладони. Через него видно, как по двору прошли два человека, один высокий, с вилами, другой ниже, с фонарем. Свет от фонаря дрожал, скользил по кустам, стене, почти попал в их щель. Микаса затаила дыхание. Рядом с ней Леви даже не шелохнулся, будто умер — только глаза впились в просвет, отслеживая движение.       Собаки носились по двору, рвали землю, оскалив пасти, но не могли понять, откуда идёт запах. Один из мужчин остановился:       — Слышь, вон туда смотри.       Именно в этот момент — будто сама судьба решила вмешаться — с другой стороны двора раздался визг. Свинья. Большая, жирная, грязная, с окровавленной мордой от очередной драки за помои, выскочила из-за дров и понеслась по двору, виляя хвостом и визжа как резаная.       — Стоять, я сказал! — прорезал воздух чей-то голос, резкий и злой.       Псы тут же сорвались с места, вспылили когтями по земле и рванули вперед, поднимая за собой грязные брызги. Из-за сарая выскочил мужик в заправленной рубахе и с кнутом в руке. Перед ним тяжело ковыляла свинья — жирная, чумазая, со свисающими складками. На беглецов она, может, и могла бы смахнуть, но только под взором пропитанного насквозь алкашней человека.       — Нюша, стой, гадина! — заорал мужик, прихрамывая. — Назад, кому сказал! Чтоб ты сдохла, как мать твоя!       И тут же, будто из-под земли, вынырнул мальчишка — лет семи, босой, в одной рубашонке. Он с криком бросился за свиньей:       — Это Нюша! Не бей ее! Папка, не надо, она испугалась! Нюша, стой!       — Орал бы меньше! — рявкнул мужик, не оборачиваясь. — Иди домой, сопля. Не лезь сюда! Сказал же — не подходи к этим свинотам, глухой, что ли?       Собаки метались по двору, вынюхивая следы. Один из преследователей попытался что-то разглядеть, подступив ближе к прогнившей изгороди, но тотчас отмахнулся и, чертыхаясь, вернулся назад:       — Да это, блин, свинья была. Псы ее и взяли.       — Ну и черт с ним. Тут никого. Погнали!       Они ушли быстро — шумно, с бравадой, но без оглядки. Собаки нехотя побрели за хозяевами под их нахальные оклики, изредка обнюхивая землю. Последним отступил тот, что держал фонарь, и, сплюнув под ноги, сказал почти с разочарованием:       — Столько времени просрали на эти куски мяса.       Минуты тянулись, как сырые тряпки. Когда все стихло — и топот, и хриплый лай, и ворчание, — Леви позволил себе сдвинуться с места. Медленно и аккуратно, как будто любое движение все еще могло их выдать. Он вытянул ноги, осторожно откинулся на деревянную балку и выдохнул.       — Повезло… — хрипло пробормотал он, глядя в потемневшие перекрытия.       — Свинья нам жизнь спасла.       Леви кивнул, но ничего не ответил. У него не было сил обсуждать ни свиней, ни тем более чудеса случайного спасения. Все внутри еще вибрировало от напряжения, в висках стучало гулко, прерывисто — как после взрыва. Нервная система была взведена до предела.       Он снова выглянул из укрытия. Было пусто.       — Пошли, — коротко бросил капитан и встал, вытирая руки о брюки; Микаса молча последовала за ним, тряхнув ружьем.       Уже пересекая деревенскую местность в относительном спокойствии, Леви попытался найти объяснение их недавним догонялкам. Они дошли до болота, пересекли его, сняв запах, и тем не менее их все-таки нашли. Более того, застигли врасплох. Значит, не в собаках дело. Похоже, кто-то сверху знает об их перемещениях на порядок больше. Тогда у этого самого «кого-то» неплохой сборник всей необходимой информации для поимки вредных беглецов. Хорошие информаторы? Связи? Нет. Здесь его познаний не хватит. Стоит оставить эти мысли на потом. А лучше на Эрвина. Когда они придумают, как с ним связаться. Наверняка ждет, когда объявится их след в городе.       Бугристая тропа шла между обветшалыми постройками, выцветшими от дождей и витавшего в воздухе безразличия вместе с тяжелым запахом сырости, плесени и навоза, который въедался в кожу и легкие. Из-за дома доносились голоса: далекие, глухие, и от этого — пугающе близкие. Леви не хотел распространяться о наличии оружия при себе. Может, для местных это нормальное явление, может, нет. Но их лица по-прежнему чужие здесь. Впрочем, вблизи людей не находилось. Пока.       Из главного на этот день — нужно было поскорее пересечь деревню и добраться до Стохесса. Большую часть пути они уже проделали, так что, если все пройдет гладко, на все про все уйдет пять часов быстрого шага.       Путь к условному выходу из деревни преграждали стойла. Дорога размыто обрывалась тупиком. Проход там был узкий — сбоку одна стена, с другой — дощатые перегородки, за которыми дышало, фыркало, копошилось и изредка хрюкало то, что здесь разводили на мясо. Жирные туши шевелились в тени ветхих крыш, как живая масса, неподвластная закону формы. Жуткий смрад сочился из всех щелей, сговариваясь с желудком для вызова приступа тошнота. Когда они в последний раз ели?       Леви замедлился у первого стойла. Чуть склонил голову, прислушиваясь. Вроде тишина. Ни шагов, ни голосов. Они уже собирались проскользнуть дальше, как вдруг откуда-то сзади раздался шум — топот босых ног, испуганно сбитый ритм, как у животного, ускользающего из рук.       — Назад, — шикнул он, моментально припав к ближайшей преграде для обзора.       Оба метнулись за дощатый загон, прильнули к грязным стенам. Пахло навозом, кровью и железом. Леви сосредоточился, прислушиваясь и пытаясь разобрать, кто хозяин тех шагов, а после украдкой выглянул.       В проеме между сараями промелькнула фигура — детская. Бледная, несуразная, взволнованная. Маленький мальчик в рубашке до колен пробежал мимо, задыхаясь. Худой, босой, по щиколотку в жиже. Лет шести, не больше, держал в руках корочку хлеба. Он опасливо оглядывался и при этом с настойчивым, почти сонным упрямством прокручивал дощечку, приделанную на гвоздь к двери.       Мальчишка упрямо крутил приподнятую щеколду — ту, до которой едва доставал, потягиваясь на носках. За его спиной захлопнулась чья-то калитка — глухо, словно последнее предупреждение. Пацан дернулся, настороженно оглянулся, замер на пару длинных секунд — и, будто убедившись, что никто не заметил, юркнул внутрь стойла.       — Нюша! Иди сюда, ну! — донесся звонкий голос изнутри.       — Что он делает?.. — прошептала Микаса, не отрывая взгляда от хлипкой дощатой перегородки.       Леви не ответил. Только вцепился в момент, когда можно будет пересечь тропу и выйти на просеку.       — Сейчас.       Чужие взгляды их не преследовали. Разведчики рванули.       Они уже были готовы перейти ко второй части дороги, как в этот момент из свинарника донесся хриплое, испуганное хрюканье. Оно в миг сменилось резкими визгами того мальчишки. Леви замер.       Сзади послышался хлопок, будто лопнула доска. Донесся взвизг и неразборчивый лепет.       Осознание пробрало до костей.       Леви повернул голову к месту «линчеванию». Тело было готово собраться в рывок. Все нутро рвалось к двери. В округе пока никого нет. Если сейчас броситься к свинарнику и вытащить мальца, то будет шанс застать его живым. Но не успел капитан оторваться от земли, словно его мысли предугадали — запястье перехватили. Холодно. Жестко. Уверенно. Микаса осадила его, не оставив и миллиметра выбора. Во взгляде не было страха — только приказ, выверенный, как затвор винтовки.       Леви дернулся, хотел освободиться, но ее рывок был жестче и требовательнее. Тем временем из стойла доносился все тот же дьявольский топот — уже плотный, как гроза. Мысли обрываются истошным вскриком. Он не монстр какой-то, чтобы смотреть на то, как невиновный медленно предается растерзанию этих тварей! Леви растерянно искал глазами маленькую фигурку в проеме, но не мог ни за что уцепиться. Грохот копыт становился громче.       — Что ты творишь?! — сдавленно выдохнул Леви. — Мы должны вытащить его оттуда, пока есть возможность.       Микаса не отвела взгляда.       — Либо мы, либо они.

«ИЛИ ТЫ ЗАБЫЛ?»

      Леви стиснул зубы. Обида, сжавшись в горячий узел, жгла горло. Обида на все — на себя, на мир, на этот чертов выбор.       — Его убьют.       — А они убьют нас, — не дрогнув, отрезала она.       Слова были пощечиной. По лицу будто прошелся ожог — невидимый, но оставивший багровый след. Он сжал кулаки. Пальцы хрустнули. Он не мог больше смотреть ей в глаза. Там не было ни капли того, что мучило его: ни жалости, ни ужаса, ни гнева. Только ровный холод, ледяной хребет, выдержавший уже не одну бурю.       — Ты забыл, зачем мы здесь? Ради чего выживаем? Ради какой правды ты готов был бросить все?       В этот момент истошный вопль разорвал пространство. Леви рванул взглядом к проему. Пусто. Ни силуэта, ни отблеска. Только крики. Громкий, детский, рвущий голос.       — Ты собираешься все бросить?       — Там ребенок, Микаса! — голос его дрогнул. Не от страха — от невозможности выбрать.       Она чуть склонила голову. Как будто что-то взвешивала.       Леви колебался. Чувствовал, что Микаса была права, но какой ценой? Ребенок все еще был жив. Но в каком состоянии…       — И что? — холодно, почти с насмешкой. — Ты отрекаешься от всего ради какого-то пацана, что младше тебя на пару десятков лет?       Холодный… Нет. Мертвенно-неживой расчет пустил по спине волну вязкого предчувствия опасности. Тени на ее лице начали казаться все мрачнее. Но еще более ужасными стали крики, разлетающиеся по всей округе. Микаса не шелохнулась, держа Леви за руку и методично наматывая его душу на катушку. Ребенок плакал, там, за стенами, взывал к матери, что не услышит его сейчас, пытался сбежать из общества отмороженных и бездушных убийц. Свиньи победоносно завизжали, затопали дьявольскими копытами, знаменуя скорый пир.       В бездонных глазах Микасы Леви не видел и капли того сострадания, что переполняло его изнутри и натягивало петлю на шею. Она стала самим воплощением тени: безнравственной, бесчувственной, бессовестно гадкой.       Леви не находил в себе сил даже говорить. Только смотрел. На нее. На то, во что она превратилась. А может, всегда была такой.       Микаса криво ухмыльнулась.       — Этот мальчишка — такой же, как те дети на ферме. Только там они горели. Случайные жертвы, ненужный слой общества. Этот — не исключение. Если мы сейчас полезем его вытаскивать, план развалится. Как и твоя жизнь, капитан.       Она била без промаха. В самое слабое. В самое живое. И делала это с точностью палача.       Леви терялся в догадках, откуда в ней столько пугающего хладнокровия. Микаса так спокойно говорила о той стороне событий на ферме, от которой днями ранее открещивалась. Словно ее личность по щелчку пальцев переключилась на другой режим. Он боролся с мучительным желанием заткнуть уши ладонями, но не мог, потому что нельзя было прослушать шаги или разговоры. А пока они сидят в засаде приходилось вслушиваться в каждый звук.       Даже если это душераздирающие вопли ребенка, плоть которого пожирают.       Слова переставали иметь четкие контуры, все больше расплывались в мучительном плаче. В его голосе гасла жизнь. И каждое такое редкое затишье невольно выкидывало Леви во времена, когда он сам был таким же сорванцом. Только живучим.       Микаса была непоколебима. Словно эта предсмертная песня никак не резала ушные перепонки, не давила на пережитое прошлое. В голове Леви до сих пор царил еле удерживаемый хаос и клокочущие эмоции. Воспоминания подкинули фрагмент из детства, когда он впервые увидел кровь в самом своем изысканном и лучшем проявлении. Как визжал мальчишка, чей палец отсекли одним взмахом ножа. И как в предсмертной конвульсии дернулись те обрывки нервных окончаний. Это было давно. Оно не должно пугать. И тем не менее тот крик насильно окунал Леви в детство, где он шкуре маленькой, беззащитной, немощной версии себя.       Леви взял себя в руки — подобного не хватит, чтобы заставить его впасть в беспамятство. Сейчас ни время, ни место, ни обстоятельства. И, как бы не хотелось признавать, Микаса была права. Нужно включить равнодушие. По щелчку пальцев. Ко всему и сразу. Это просто безымянный мальчишка…       Кинув последний взгляд на место пиршества, Леви приподнялся и коротко приказал Микасе следовать за ним. Мимо свинарника. К окраине. Микаса кивнула, срываясь с места так же бесшумно, как и всегда. Они шли мимо свинарника, будто мимо забытой могилы. Вонь крови вперемешку с навозом пробивалась сквозь щели в стене, липла к лицу, к одежде, к сердцу. Ни один из них не оглянулся. Оттуда уже никто не кричал. Даже свиньи стихли. Тропинка уводила вдоль бугров, а потом вниз, в промятую колею, где земля еще хранила следы тяжелых сапог. Глинистая почва хлюпала под ногами. Где-то в стороне запела сорока. Пронзительно, не в лад, будто издевалась. И тогда пришла тишина. Густая, с привкусом железа на языке.       Леви шел впереди, ссутулившись чуть сильнее, чем прежде. Микаса следовала за ним, не нарушая шаг. Они не обменялись ни словом. Воздух между ними казался натянутым канатом — невидимым, но готовым оборваться от любого вздоха. Он не спрашивал, что она чувствует. Она не интересовалась, что творится у него внутри. Им было достаточно того, что случилось. Где-то за спиной, уже совсем вдалеке, завыла собака. А может, то просто ветер.       Слева треснула ветка. Микаса обернулась раньше него, но все оказалось пустым: поле, овраг, низкое солнце, блекло сливающее тени с травой. Ничего. Никого. Только шелест ветра в кронах.       Они прошли еще немного — тропа вывела к покосившемуся амбару и череде редких деревьев. Там, за краем деревни, начинались перелески. Леви остановился, провел ладонью по лицу, сжал переносицу, будто хотел выдавить из головы назойливый гул.       — Здесь привал, — произнес он тихо, почти шепотом, не потому что кто-то мог услышать. Сил не было.       Микаса опустила ружье, устроилась у корня старой ивы, сжав колени к груди. Ее лицо оставалось все тем же — ровным, холодным, будто сцена, произошедшая час назад, касалась кого угодно, только не ее. Но в тусклом свете можно было заметить, как она изредка сжимает челюсть. Возможно, все же что-то сдвинулось. Леви сел напротив, вытянув ноги, и молча уставился в землю. Долго. Слишком долго. Слов было не найти. И не нужно. Молчание лучше всяких фраз.       Леви скосил взгляд на Микасу. Та сидела неподвижно, почти сливаясь с тенью дерева, будто вырубленная из камня фигура, чья поза больше напоминала выжидание, чем отдых. Ветер не касался ее, боль — не трогала. Ни одна эмоция не прорезала её лицо, как будто всё в ней было вытравлено и выжжено. Как будто всё человеческое осталось где-то там — в том амбаре, на той ферме, среди копоти, горящего сена и детских тел.       Он думал о ней часто. Слишком часто. Даже когда не хотел. Даже когда считал, что не имеет права. Кто она? Случайная выжившая? Последствие бойни, что кто-то захотел спрятать? Куколка, слепленная болью и нуждой, натянутая на тело подростка, застывшая в инертной маске выживания?       Леви помнил ее в самом начале: серая, молчаливая, будто простуженная. Говорила мало, смотрела в пол, все время что-то слушала. Всех видела, но как будто не замечала никого. Носила в себе что-то изломанное, не по возрасту тяжелое. Тогда он думал: дикая. Потом — что сломанная. Теперь же… он не был уверен, что она человек. Порой она казалась тенью, вырезанной из самого страха. Без привязок, без прошлого, без будущего. Тело, в которое вживили цель. Четкую, выверенную, логичную. Цель, от которой она не отступит. Не ради чужой боли. Не ради ребенка. Не ради него. Особенно — не ради него.       Но все же… Леви видел, как дрогнули ее пальцы, когда скрежет копыт начал заглушать крик. Он заметил, как напряглась челюсть, когда мальчишка закричал «мама». И тогда он не мог понять — это была жалость, страх… или уязвленная память, от которой она отгородилась железом. Может, это была и не она вовсе. Может, настоящая Микаса осталась там, на пепелище, среди прочих тел, и встала не она, а нечто иное. Что-то, что отказалось быть слабым. Что-то, что не хочет больше быть спасаемым. Прям как и он когда-то.       Леви взглянул на нее. Но с удивлением словил на себе ее настороженный, даже слишком, взгляд. Микаса смотрела не отрываясь, как затравленная зверушка в клетке, из которой не выбраться. И сидела она… теперь напряженно, сгорбившись под ивой и держась за нее как за последний аванпост.       — Микаса?.. — протянул он с вопросом.       Она тут же переменилась, замотав головой:       — Все нормально.       — Ты чего вдруг? Вспомнила что-то? — В ответ молчание. — Или у тебя наконец сострадание к пацану появилось?       Ее передернуло.       Микаса всматривалась в его лицо, пытаясь найти что-то неизвестное ему, а после неуверенно произнесла:       — Так это же ты его запер там…       «Что?»       — Вынудил его загнать свиней, а когда он забежал внутрь — запер там. Помнишь?       Леви отрицательно покачал головой. Медленно, неверяще.       — Нет… Это был не я. — Руки схватились за голову, пальцы пустились в волосы.       Он сходит с ума.       Медленно, но верно погружается в пучины собственного безумия.       Леви покачал головой — нет, нет, нет, — будто мог вытрясти из нее чужие слова. Пальцы вцепились в волосы, натягивая кожу черепа до боли, до звона в ушах. Все нутро выворачивало наружу.       Он не делал этого.       Не загонял ребенка в стойло. Не держал дверь. Никого не тащил на смерть.       …Или делал?       Леви ведь видел — как мальчишка метнулся в щель, как рванул к любимой твари, как звал ее наивным голоском… и тогда в его голове мелькнуло: «Слишком поздно». Он даже подумал — сам виноват. И закрыл глаза. Закрыл, чтоб не видеть, как рвут, как ломают. Потому что знал, знал, чем все кончится.       Так может… он и правда убил пацана?       Не кулаком, не выстрелом, но чем-то пострашнее — полной, выверенной до бесчувствия пассивностью. Молчанием. Тем, как просто стоял и ждал, когда визг станет тише, когда копыта перестанут стучать, когда плоть перестанет дергаться под давлением чужих челюстей. Леви позволил этому случиться. Пусть не руками — выбором. Самым паскудным из всех. Он сделал именно то, за что всю жизнь ненавидел других: ничего. Да что уж там, хуже — он выбрал не делать. И теперь в голове, как в замкнутом котле, варилась эта мысль, липкая, как сгустившаяся кровь:       А может, это и был его настоящий облик? Может, вся праведная ярость и хладнокровие были лишь маской, натянутой на тошнотворное нутро?       Нет, он отгонял это. Гнал от себя, как бродячую собаку, что цепляется за ногу. Не может быть. Не может быть! Внутри черепа пульсировала гулкая, мертвенная вибрация, будто за стенками мозга что-то стучало, требуя выйти. Височная кость ныла, как прогнившая доска, и с каждым ударом в черепе нарастало: ошибка-ошибка-ошибка.       Я — ошибка.       С каждой секундой Леви все сильнее ощущал, что не имеет права на существование, как клоп под подошвой — просто ошибка биологии, сгусток отжившего мяса, что никак не хочет прекратить дышать. Он убил ребенка. Он позволил этому случиться, как тогда, в сыром подвале, где кто-то стонал, кто-то умирал, а кто-то вгрызался в чужую жизнь ради выживания. Как в том кошмаре, что теперь, кажется, был не воспоминанием, а пророчеством, — он смотрел, не моргнув, на первую кровь, пролившуюся не по его вине, но с его участием. Леви не закричал тогда. И не закричал сейчас.       Он — пустой сосуд. Все, что должно было давно сдохнуть.       Микаса… ее силуэт будто начал дрожать. Леви моргнул — и увидел в ее лице то, что выбивалось из логики: насмешку. Или укор. Или — отражение? Как будто перед ним стояло кривое зеркало, что ловит не внешность, а суть. И он видел в ней не ее — а себя. Изломанного, жалкого, с надорванной душой, что висит, как растянутая ткань на гвоздях. Земля под ним пульсировала. Да, он чувствовал, как каждый клочок почвы дышал вместе с ним — в такт агонии. Воздух стал тягучим, в нем было слишком много кислорода и в то же время — его катастрофически не хватало. Пыль въедалась в горло мелкой шрапнелью. В легких стоял перегар безумия, от которого Леви уже был готов давиться.       Он не понимал, где кончается он сам, а где начинается боль. Руки дрожали. В теле появилось ощущение разбухания, как будто его раздувало изнутри ядом. Пальцы судорожно сжимались, будто пытались зацепиться за остатки контроля. Лицо стало деревянным, язык — чужим. Он пытался пошевелиться — и не мог. Мир вокруг него стягивался в узел. Леви держал на себе с десяток взглядов, прожигающих душу.

«ПОЧЕМУ ТЫ ЕЩЕ З▊ЕСЬ?»

      Поехавший рассудок окружал его кошмарными картинками, вобравшими в себя все лучшее из его прожитых двадцати одного года. Под ногами — не земля, а его дрожащая плоть. Внутри огонь. Жарко. Все смешалось в гулкий, затхлый, чернильный кошмар. Не голоса. Не шум. Просто навязчивое ощущение того, что ты должен раствориться. Сейчас. Сразу. Не спасать себя. Не оправдывать. Просто лечь и исчезнуть, сгнить в ближайшей канаве, чтобы не быть.

«ВСПОМНИ»

      Он даже не сразу понял, что шепчет себе под нос: «Нет, нет, нет…» и звук его голоса казался чужим, сорванным, как будто это говорило нечто, поселившееся в нем. Он чувствовал, как сумасшествие — густое, как похлебка из гнили — вливается в него, поднимается из живота, пробирается к сердцу, распухает в горле, заклинивает гортань. Оно было повсюду. Оно было им.

«ВЕРН▊СЬ»

      А потом — выстрел.       Звук разорвал все, как стекло, в которое вонзили топор. Гулкий, яростный хлопок воздуха, от которого дернулась вся реальность. Пуля прошла рядом с виском, рванула волосы, воздух над ухом зазвенел. На мгновение все стало белым. Белым, как смерть. Белым, как ничто.       Он моргнул. Перед ним — Микаса. Дымится ружье. Губы сжаты. Глаза полны лютой, звериной злости.       — Очнись! — кричала она сквозь зубы. Голос, как удар.       Он с трудом фокусируется, взгляд еще плывет, но за ее плечом — тело. Мужик. Лицом вниз, растекшийся по траве, как мешок с отбросами. Кровь — темная, густая струится под него.       Микаса перезаряжает, движение четкое, почти машинальное. Все это время она стояла на страже. А он? Он тонул в себе, как в выгребной яме.       — ЛЕВИ!       Приказной надрывистый голос моментально прояснил его персональный кошмар, встряхнув рассудок.       На них напали.       Капитан одним заученным движением выхватывает нож из ножен и оборачивается к одному из охотников за их головами. Лезвие летит в грудину, выбивая хриплый вскрик и инертный выстрел в воздух.       «Раз, два… пять».       Со стороны Микасы послышался выстрел. Мысли, откуда у нее появились патроны отошли на второй план. Леви подскочил к мертвому охотнику и рывком сорвал ружье. Рядом с ногой просвистел выстрел. Адреналин, как наркотик, окончательно выбил из головы всю дурь, оставив лишь трезвый ум. Капитан нашел ближайшее дерево, оценив расположение недругов, и под нужным углом юркнул под защиту широкого ствола. Капли пота катились по лбу, смешиваясь с пылью. Воздух трещал — выстрелы срывались то слева, то чуть позади. Откуда-то из-за кустов раздался сухой хлопок — винтовка, далеко, но близко достаточно, чтобы снести голову при неосторожном шаге. Леви не терял времени. Он выглянул на полсекунды, засек движение — пара теней ползет ближе по дуге, хотят зайти с фланга.       Выждав момент, капитан рванул из укрытия, скользнул вниз по склону, прижимая ружье к груди. Один — у основания сосны — не успел развернуться. Леви ударил с силой, прикладом в горло, ломая хрящ и дезориентируя мужчину. Пока первый давился воздухом, прицелился во второго и выстрелил в бедро. Снова припал к дереву, ловя в свою сторону новую партию пуль.       Где-то слева кто-то завопил — раненый или умирающий. Микаса работала поразительно методично, будто всю жизнь этим занималась, как машина, но не без ярости: в каждом выстреле — весело сдавленная ненависть. Леви никогда не учил ее стрельбе. Пули свистели, рикошетили от камней. Один снаряд прошел у капитана над плечом — сорвал клок ткани, почти не задев кожу. Леви перекатился, выдохнул в пыль. Он чувствовал, как в легких пылает, разгорается давно забытый костер, как каждое движение сжигает мышцы. Он был жив в этот краткий миг.       Охотник, выбегающий из-за зарослей, увидел его, дернулся прицелиться, но не успел: выстрел Леви попал в плечо, мужчина отшатнулся. Пока цель была на виду нужно было выпустить вторую добивающую, но патрона не оказалось. Тогда он рванул к первому убитому охотнику, выдернул свой нож из грудины и уже хотел было запустить его в тело, как вдали проносится свист выпущенной Микасой пули. Человек был сражен.       Леви поднялся, отдышался и двинулся к напарнице. Девчонка стояла в просвете между деревьями, прижавшись к стволу, перезаряжала в движении, взгляд — сконцентрированный, звериный. Вокруг — мертвые тела, корчились в последнем хрипе.       — Еще двое у ручья. Иди, я буду здесь, — крикнула она в такт перезарядки, и Леви кивнул, понимая, что времени мало.       Он выскочил на тропу. Дорожка петляла меж мокрых корней, стелилась понизу, и под сапогами все хлюпало, скользило — будто бежал по слизистым кишкам убитого зверя. Глина, мокрая листва, сопли сгнивших веток — все это прилипало к телу, к рукам, к ботинкам, впитывая запах страха и ярости. Он заметил их, когда двинулся по руслу — двое, у самой кромки воды, крались вдоль поваленных бревен, будто надеялись, что треск стрельбы покрыл их шаги. Из оружия — холостое ружье и нож. Леви медленно заскользил вниз по склону, прячась за разлапистым папоротником, ощущая, как под ногами чавкает листва. Его пульс стучал в висках, как набат. Они были ближе, чем ожидал. Один уже нацеливался. Но Леви чувствовал их. Видел. Пронзал.       Первый из охотников — тот, что в длинном по колено плаще, — только начал разворачиваться, только повел взгляд вдоль ручья, как Леви вышел из тени. Молниеносный рывок — за секунду он сократил дистанцию, вбивая локоть в кадык, с таким звуком, будто ломал косточку в вареной птице. Хрип — короткий, рваный — но тот успел вскинуть ружье. Выстрел ушел в небо, напугав ворон, и привлек лишнее внимание. Леви цыкнул и, не отпуская, ударил вторично — коленом в живот — чуть ли не в отместку. Потом, почти лениво, воткнул нож ему под ребро. Тело еще пару секунд трепыхалось, издавало хриплые потуги, но все же сила в нем померкла.       В их сторону уже летела новая пуля.       Леви отпрянул в сторону, чуть ли не поскользнувшись на мокрой траве. Рвано стерев с лица назойливую влагу, он переключил все свое внимание на живого охотника. Сволочь выбрала удачное расположение: стреляй не хочу и ничего за это не будет. Еще и ходит, вальяжно покуривает. Мысли мельком вернулись к Микасе. Сначала тревожные, а потом взывающие. Ее помощь здесь была бы как никогда к стати.       — Выходи, поганец. Знаешь же, что подохнешь, — пробасил он хрипло. — Попробуете сбежать — я ваш след и в дождь выслежу. Эти леса как родной дом знаю.       «Щ-щас. Разбежался», — усмехнулся Леви в мыслях.       Время на подумать охотник не дал, устроив облаву: чуть ли не каждые пятнадцать секунд летели пули, дырявящие травянистое укрытие, по мере продвижения хозяина. Видать, патронами тот не обделен. Ситуация не сахар.       Когда справа, в метре от уха свистнул металический шарик, Леви пришлось сменить позицию. Овражек был скользким, вязким, что только затрудняло передвижение. Он упорно искал под рукой какой-нибудь увесистый камень, чтобы бросить в дальние кусты и направить егеря по ложному следу. Тогда появится шанс зайти со спины и…       План был приведен в исполнение одним метким броском. Камень нашелся подле корней сырого пня. Все это время Леви хищнически не сводил глаз с мельтешащего мужика, огибая его со стороны рослых кустарников. Перемазанный чужой кровью ножик был крепко прижат к груди, ожидая исполнения своего предназначения. Уязвленная спина егеря была открыта для удара.       За время их с Микасой дороги до Стохесса свет уже неплохо померк, уступив вечеру. В воздухе висела белая дымка и глухой шум, но Леви не обращал внимания на окружение. Но тем не менее, тень древесных великанов размывала точные очертания цели. Метнуть издалека не выйдет. Леви хотелось выругаться, желательно в слух.       Трава под ногами не хрустела, содействуя разведчику. Метры, отделявшие жертву от хищника, стремительно сокращались. Жажда нанести удар здесь и сейчас, наконец покончить со всем только усиливалась. Леви шел, полусогнувшись, с грацией кошки, не моргая лишний раз. Охотник же разведывал местность впереди и даже не подозревал об угрозе тыла.       В ответственный момент, когда расстояние между ними было не более двух метров, Леви сделал рывок, чтобы обрубить неугодную жизнь. Но за секунду до конца не успевает заметить резкий поворот егеря, поплатившись ударом по челюсти деревянным прикладом. Боль тупо пульсирует, но равновесие потеряно не было.       — Ха, сопляк, — надменно усмехается мужчина и уже готовиться наставить на него оружие. — Передавай матушке привет.       Леви вот-вот окажется на прицеле. В руке мелькает последний козырь. Без ненужных раздумий, он пускает нож и попадает им в область таза. Охотник сдавленно прикрикивает, но тут же валиться с ног под весом напрыгнувшего Леви.       Капитан перехватил ружье и принялся с животной яростью вдавливать его в горло мужчины. Глаза покрылись красным от удушения. Изо рта вылетает хрип.       Еще немного…       Еще чуть-чуть…       Но следующим вскрикивает уже сам Леви, чувствуя пекло в бедре. Этого хватает, чтобы егерь перехватил инициативу и повалил капитана на спину, впечатывая во влажную землю. Теперь угроза удушения нависла над ним.       — Я же говорил, мерзавец… Кх… Сам напросился, — криво усмехнулся он.       Слабость в руках заставляла давится хрипом и кряхтением от пережимавшего горло ствола. На отчаянных попытках Леви бьет кулаком мужика в челюсть. Еще раз. Но в этот раз тот подставил под него лоб, блокирую удар.       Нужно было повернуть исход боя. Капитан удерживает одной рукой ружье, а большим пальцем другой со всей силы вжимает глазное яблоко врага в череп. Под кожей — раздавленная слива, на лицо прыснула кровь лопнувшего органа, а воскрик недруга резанул по ушам. Леви ударом по лицу спихивает с себя мужика, оставляя на его голове еще несколько красных следов. Еще немного и он забьет его до смерти в порыве необъяснимой злобы, но в последний момент он слышит треск ружья, а после отскакивает в сторону на пару шагов. Перед ним на дрожащих ногах стояло смешанное с болью и агонией одноглазое существо. Оружие было направлено идеально на солдата. Леви тяжело дышит, чувствуя, что вот-вот и сам начнет хромать. Запасы энергии после двухдневного истощения стремительно тлели. Безвыходная ситуация. Тела обоих пышут жаром горячей крови, ледяные головы одолевают инстинкты.       Он на мушке. Один выстрел — все решено.       Охотник наслаждался этим зрелищем. Или в томном ожидании отдавал посмертную дань уважения достойному сопернику? Есть ли разница теперь?       В глазах Леви была несказанная фраза.       Ну же, давай. Стреляй. Ты победил.       БАМ.       Выстрел прорезал воздух надвое. Сердце на секунды замерло. Первая мысль: «Все кончено». Вторая — «Но почему я все еще здесь?»       Пуля рассекла центр виска охотника, упавшего в размокшую землю. Леви, все еще затравленно, непонимающе, взглянул в противоположное от выстрела место. Микаса стояла меж деревьев на склоне, медленно снимая мужчину с прицела. Она тяжело дышала, нехотя опуская ружье. С виду была целой.       Если она здесь — значит, все закончилось. Леви обессиленно лег на спину, вглядываясь в посеревшее небо. Только сейчас он заметил, что все это время шел дождь. Двухдневное голодание и постоянные наворачиваемые километры по лесной местности дали о себе знать. Была бы возможность — он заснул прямо здесь.       Весь мир стал тише, мутнее. Морозные капли стекали по переносице, по щекам, по лбу. Леви просто слушал шум стихии — бурлящей реки поблизости, дождя, теша себя иллюзией о долгожданном отдыхе.       Шаги Микасы остановились в метре от него. Она просто стояла рядом, может, смотрела на него, может, тоже слушала мелодию спокойствия. А после тоже легла.       — Напомни мне по приезде выведать у тебя, откуда стрельбе научена, — прошептал он на выдохе.       — Самой бы знать, капитан…       — О субординации вспомнила? — промелькнула усмешка в голосе.       — Не обольщайся. Разовая услуга.       Характерная чертовка…       После всего случившегося Леви не верилось, что они наконец достигли последнего рубежа. Что скоро эта беготня подойдет к концу, и они перестанут быть лесной дичью, на которую открыли сезон охоты. Недавний статус был унизителен. И все же это сумело частично встряхнуть его закостенелый мозг и разбавить невыносимую штабную рутину. Безрассудно звучит? Да. Повторил бы? Определенно нет. Все-таки горячий чаек и помыслы (с научной точки зрения!) о самом безболезненном виде смерти куда более привлекательно звучат, нежели бег по лесу в чужих замызганных сапогах.       — Как же я устал… — шумно выдохнул Леви, накрывая лицо рукой. — Сейчас так сдохнуть хочется, но чтоб не насмерть.       Микаса отозвалась через время:       — Сколько нам еще осталось?       — Часа четыре в лучшем случае. Сейчас просто вдоль реки и на выход из леса.       Она усмехнулась.       — Накрылся весь ваш план медным тазом, да?       Говорила стрелок об их с Эрвином авантюре. И была чертовски права.       — Походу…       Что ж. Леви делал, что мог. Если бы остались в лесу — рано или поздно копыта откинули. Так что, как минимум, один аргумент есть, если вдруг начнут прикапываться.       — Что будете делать?       — Понятия не имею. Сейчас вообще не ясно, в какую сторону ситуация завернет. Но первым делом надо связаться с Эрвином. Или Ханджи, хотя бы.       — Это с той болтливой женщиной?       Леви повернул в ее сторону голову, удивленно вопрошая:       — Ты ее помнишь?       — А почему не должна? Она мне все уши так прожужжала, помереть больше твоего хотелось.       Впервые за долгое время Леви решил отложить анализ на второй план и просто… поговорить.       — Хах… Она может, поверь. Думаю, четырехглазая от тебя не отстанет, когда приедешь.       — Четырехглазая?       — Ну, она же носит очки. Две линзы, два глаза.       Микаса призадумалась, а после хитро улыбнулась.       — Надо будет запомнить, мне нравится. Послужит хорошей отместкой за дни заточения.       И когда она только стала такой… живой?       — Кстати. Меня в ногу пырнули, — вспомнил Леви о ноющей пульсации.       Микаса хмыкнула.       — Могу отстрелить. Патроны есть.       — Радикально ты, конечно, проблемы решаешь…       — К слову, — начала кадет негромко. — Ты это… Я не хотела тогда так на тебя давить. — Леви нахмурился. — Боялась, что глупостей наделаешь. Ни мне, ни тебе сейчас нельзя сбиться с пути.       — О чем ты?       — У свинарника тогда. Я не дала тебе мальчонку спасти.       «Что?..»       Он не ослышался?       — В общем, ты меня понял.       Микаса не стала развивать диалог дальше, а лишь продолжила дремать под шум воды, оставив Леви в пучине собственных раздумий.       Что она хотела этим сказать?       Где реальность граничит с ложью?       Каков предел его безумия?