Счастье

      Забытье длилось по ощущениям вечность. Чернота кругом, туман внутри. Понимание простых истин мироустройства были далеко за гранью. Осознание самого себя там же. Тело было сковано семью замками. Конечности — несдвигаемый груз, обвитый цепями. Леви смог едва ли шевельнуть пальцем — доказать себе, что еще живой, что контроль возвращается. Инстинкт глубоко пустил корни в его тело, раз за разом вторя: «Вставай. Вставай». И лейтенант ему безропотно подчинялся, выдавливая из себя все силы.       Дыхание его было ровным, умиротворенным. Казалось, он находился в изолированном пузыре без возможности выхода в свет. По мере возвращения сознания в родные руки, начали обостряться нервные окончания. Странное недомогание сковывало все тело и особо ярко концентрировалось в руке. Правой.       Сквозь закулисье сна проталкивались обрывки голосов, их фраз. Но буквы мешались, сливались в друг друге, не давая разобрать подлинного смысла.       Силы возвращались подступающими волнами: теперь Леви чувствовал, что может приоткрыть веки, вдуматься во что-то более глубокое, чем в простые ощущения. Он лежал на больничной койке — ни с чем не спутаешь ее, теплой вдобавок. Когда темница пустила зрение наружу, свет резанул по сетчатке глаза. Кругом все плыло и было неподвластно. Головой повертеть не удавалось, как бы не хотелось. Посему Леви просто терпеливо привыкал к свету, параллельно вникая в смысл фоновых разговоров. Вместе с пониманием речи начали приходить и разбитые о сон воспоминания. Урывками, не цельными фрагментами.       — Леви?.. — вдруг обратился к нему один из голосов.       Лейтенант молча смотрел в потолок, взгляд был сонный, уставший, несмотря на долгое отсутствие в реальности.       — Эй, парень.       Он не смотрел в их сторону, пока его буквально не заставили.       — Ты как? — снова повторил женский голос.       Следом его голову повернули в сторону; прояснилось лицо — Нанаба.       — Жить будет, — констатировала сухо.       Леви все еще толком ничего не понимал о происходящем: как он оказался здесь? Что за столпотворение?       — Ну, ты соня, конечно. — Мик. — С повышением, капитан.       — Молодец, нашел, с чего начать, — шикнул женский голос.       Леви собрался с силами и привстал на локти, окидывая взором комнату. Как и предполагал — он был в санчасти. Охрипшим от пересушенного горла голосом бывший лейтенант выдавил:       — Что… произошло?       Мик сидел на соседней кушетке слева от Леви и терпеливо ждал, когда Ханджи доделает перевязку на плече. Нанаба была справа; со скрещенными на груди руками и закинутой на ногой на другую. Вид у нее был получше.       Старшие не торопились с ответом, уклончиво разглядывая все, только не его глаза. По хмурым выражениям лиц и их нахождению в этом месте Леви понял, что случилось что-то очень недоброе. Ему же — словно память отшибло, ничего не вспомнить не может.       — Эй.       Ответа вновь не последовало.       — Заканчивайте молчать. И вообще, где остальные? — Внутри екнули лица друзей. — Мне нужно увидеться с Фарланом, Изой и…       — Нет их больше, — мрачно отрезал Мик.       — Что?..       Сердце в замешательстве.       Нанаба подхватила меланхоличным тоном:       — Эрики, Картера, Алексы тоже… Ханса.       Вдали отозвалась и Ханджи:       — Руперта, Каса, Дины, Таи… — Ученая была единственной, кто осмелилась заглянуть в глаза Леви: — Адели, Римы, Нода. Изабель и Фарлана.

«ПОМНИШЬ?»

      Мы были последними выжившими.

      На 56-ю операцию ушло ровно 190 человек. Вернулось пятеро: я, Ханджи Зоэ, Мик Захариус, Нанаба Ран и Эрвин Смит.

      На тот момент я и Нанаба находились в Наблюдательном отряде Мика и были лейтенантами. Нас повысили до капитанов. Ханджи и Мика — до майоров. Эти звания, давшиеся такой ценой… всегда будут нести за собой след павших и бессмертную память о них.

      На вылазку было потрачено свыше тысячи серебрянных денье. И все ради дневника. 847-й год окончился полным провалом.

      Леви пребывал в шоковом состоянии. Не мог даже слова проронить, вдоха сделать. Просто неверяще смотрел в пустоту перед собой. Его мир сыпался на кусочки, не давая даже шанса все вернуть, напоследок оглянуться, вспомнить.       — Ханджи нам рассказала, что ты хотел сделать, — заговорил Мик более серьезным тоном.       Леви на остатках рассудка повернул к нему голову. Силуэт майора загораживала стекающая по лбу челка. Он не хотел сейчас никого видеть.       — Извиняй, что… сторонились тебя и все такое. — Взгляд его упал на плотно перевязанное предплечье младшего товарища.       Может… Он бы и был рад услышать это. Раньше. Не когда пришлось доказывать свое право существовать рядом кровью. Есть ли Леви какое-то дело до этого сейчас? Определенно нет. Уже нет.       — Хотел сказать, пренебрегали и судачили за спиной? — переспросила Ран.       Мик увел взор. Может, стыдился смотреть прямо в глаза.       — В общем… — начала Ханджи. — Мы все перед тобой в той или иной степени виноваты. Не разглядели в тебе хорошего и раньше времени сделали выводы. Прости.       Леви и правда был замкнутым, отстраненным, чрезмерно язвительным, однажды, ему даже сказали, что он похож на ежа, что выпустил колючки и ото всех обороняется. Возможно, из-за этого его прием теплым не был, в отличие от друзей. И все же сплетни его не заботили. Пусть шепчутся. Леви все равно на подобное ровно до того момента, пока это не касается его и их.       Веки уже хотели закрыться, но Леви замечает протянутую руку ученой. Вымученным взглядом он смотрит, смотрит… Затем медленно поднимает голову к лицу вышестоящей.       — Давай начнем все сначала?

      «ВЕРНИСЬ»

      — Зачем?       — Раз так все случилось… Будет глупо продолжать тебя считать изгоем.       Ее улыбка была мирной, в меру спокойной, не такой пышушей азартом и безудержным весельем, как обычно.       Но Леви не спешил пожимать ее руку.       Просто молча смотрел на открытую ладонь, а затем увел взгляд.       Ханджи стушевалась.       — Н-ну… Будем считать, что да.       Леви лег обратно на подушку, сомкнув веки. Когда все покинули помещение, он позволил себе минуту слабости и несдерживаемой боли.       С того проклятого дня его жизнь вновь окрасили черной полосой.

Я думал, что все наладилось, что дела наконец пошли в гору. Но так сильно еще никогда не ошибался. Все становилось только хуже.

Спустя месяц, два я до сих пор помню «резню на Большой Равнине» как вчерашнее воспоминание. Кажется… я стал жить одним и тем же днем. Раз за разом проживаю его, что теперь это стало привычкой, за рамки которой выйти уже не могу. Тот день разъедал меня изнутри: я просыпаюсь — вспоминаю его; ем — ощущаю железный вкус во рту, стекающей крови с моего лица; на кадетских строях — вижу их лица; в тишине рабочего кабинета — я сижу в преддверии оглушительного хлопка; засыпая, — в темноте сомкнутых век наблюдаю, как два титана поднимают на воздух телеги, раскидывают ошметки тел по полю; фантомная боль пронизывает предплечье, как если бы я все же отрезал его тогда. Я отчетливо помнил виновников торжества смерти. В голову закрадывались некоторые мысли и предположения об их сущности… Но развивать их было никакого желания. Пускай этим занимается Исследовательский отряд.

Дни сливались воедино. То, что приносило удовольствие, более не являлось таковым. Все окрасилось в серый. Обратилось пеплом. Я делал вид, что все в порядке и просто нелюдим. Я не позволял кому-либо копнуть глубже и даже усомниться в моей вменяемости. Казалось, если хоть кто-то увидит это душевное уродство, то все станет только хуже, — шестое чувство подсказывало. А все и без того шло по одному месту, чего-то более ужасного, боюсь, не вытерпел бы. Мой рассудок и без того держался на плаву на последних силах.

Для остальных этот день был кошмарным напоминанием. Трауром. Но я чувствовал, что они продолжают идти дальше, вопреки чувствам, словно ничего не произошло. Словно забыли. Подло вычеркнули его из биографии. Я не мог их понять. Мне… будто не хватало знаний, чтобы осознать их выбор. Как? Почему? В голове возникал диссонанс.

Время шло.

С каждым днем мое лицо приобретало все более болезненные очертания. Волосы выпадали, пришлось обстричь весь низ. Ребра, как и когда-то десять лет назад, были обтянуты кожей, потому что забывал поесть. Я становился живым мертвецом.

Ребята замечали это, пытались как-то помочь (с того дня они относились ко мне терпимее, с пониманием. Хотя… Даже от моей язвительной и строптивой натуры ничего не осталось. Чего там терпеть?). Однажды мне сказали, что я медленно угасаю. Я усмехнулся. Впервые за столько времени.

У нас были планы. Мы были единым целым. Неразлучным. Но после их ухода, внутри будто что-то переломилось, стало пусто. Я не мог это контролировать. Не знал, как нужно жить с этим. Просто… пытался что-то да сделать. А после и вовсе принял течение и перестал сопротивляться. Жизнь начинала понемногу претить. И тогда я впервые задумался: «А почему я продолжаю заниматься всем этим? Ради чего я проживаю однообразные дни? Сухая привычка? Глупая упрямость? Желание кому-то что-то доказать?» Причин не было. А заниматься благородным спасением человечества, сгубившего своей жадностью и жестокостью мою мать, людей Подземья и товаришей по несчастью, мне не хотелось. Тем более, если за это придется жертвовать собой. Я не благородный принц из сказок и уж тем более не рыцарь на белом коне. Я думаю в первую очередь о своей выгоде, своих рисках, своих затратах и уж потом об остальных. Какое мне должно быть дело до левых людей? То, что я ношу этот никчемный плащик с крыльями, делает меня святым героем? Даже звучит смешно. Тогда к чему весь этот спектакль? Может, пора признать, что я просто не родился под звездой, и мне не суждено прожить долго и счастливо?

Где-то на третий месяц после произошедшего, Эрвин, войдя без стука, застал меня в моем же кабинете поздно вечером, за столом, с ножом в руках. Я тогда действительно намеревался вскрыться. Покончить со всем за неимением причин. Жизнь в этом изможденном теле и с не менее уставшей душой не выглядела оптимистично. Я думал, «А может на гражданку?», но и там бы места не нашлось. Перебирал варианты, пока не пришел к выводу, что не просто создан для чего-то созидательного в этом мире. В этом теле. За мной с самого начала следовало разрушение. Нещадящее, жестокое. Когда Смит зашел, он остался на пороге, молча, нечитаемо глядя мне в лицо. Я никогда не забуду, как он тогда сказал: «Если надумаешь сделать это, иди лучше в лес. Уборщице будет сложно оттирать пятна». А после также беззвучно закрыл за собой дверь.

Но его фразы хватило, чтобы я задумался. Да, и впрямь было бы не красиво, останься я там. Да и по опыту знал, как сложно отмывать кровь. Все же чужой человек не должен разгребать последствия моего выбора.

В итоге, в тот день моя кончина была отсрочена. Может, напоследок решила проявиться педантичность ко всему, вот и решил все продумать тщательнее? Так сказать, подготовиться.

Но и на следующее утро мне не удалось ничего с собой сделать, потому что Смит позвал в свой кабинет раньше.

      — Только не говори, что позвал меня, чтобы отговорить. Я все давно решил. Точка, — сходу начал Леви, откидываясь на спинку стула со скрещенными на груди руками.       Эрвин с совершенно спокойным выражением лица помешивал сахар в чае, словно они беседовали о погоде.       — Я и не собирался. — Немного отхлебнул напитка. — Просто хотел поинтересоваться, почему ты решил пойти по дорожке слабаков.       Леви усмехнулся.       — Еще лучше. Действительно считаешь, что в такой ситуации можно на слабо взять? Мне тебя сразу огорчить или сам?       — Конечно, нет. Но мы ведь не станем отрицать, что, в отличие от остальных, ты поддался искушению слабости?       Леви настороженно нахмурился.       — Они были моим самым ценным. Теперь их нет. Ровно как и моего желания заниматься этой дерьмовой бумажной волокитой, тасканием молодняка на тренировки и слежкой за складами.       — Не ты один понес потери. Остальным тоже было сложно пережить смерти друзей. И тем не менее, они продолжили службу.       Ложка звонко стукнула о внутреннюю стенку кружки.       — А я и не ради вас сюда пришел. Не забывай.       «Ну давай здесь останемся!»       «Неплохо их тут кормят. Ну же, не ломайся».       Это было их решение. Их просьба.       Леви пошел им навстречу. Но сейчас даже не знал: стоило ли жалеть о выборе? С одной стороны, это были лучшие годы за всю жизнь, окутанную смрадом нищеты и грязи. Но с другой… Был ли у них шанс сложить судьбу иначе? Быть может, они бы не погибли, героически спасая остальных?       — На этом вопросов нет, командующий? — с особым акцентом произнес Леви, со скрипом отодвигая стул. — Тогда на этом прошу откланяться.       Он направился к выходу уже будучи уверенным в победе в этом малом споре. Но у самой двери капитана окликивают:       — Ты правда не хочешь узнать, что случилось в тот день?       И его передернуло.       Слова раздались эхом в голове.       Леви молча стоял спиной к командующему, не зная, куда сейчас пойти, что выбрать.       — Ты видел этих тварей. Ты видел, как они выглядели, как они убивали твоих близких, твоих товарищей. И после этого так просто уйдешь на дно?       Злость подступала с низов.       — Да какое право ты имеешь мне такое говорить?! Думаешь, я хотел, чтобы все так сложилось?! Да я даже никогда не хотел идти в этот гребаный корпус!       В воздух полетели книги.       — Я хотел, чтобы они были счастливы! Чтобы мы наконец выбрались из этих затхлых улиц! А сейчас меня ничего здесь не держит!       Леви не знал, почему в его срыве было так много ярости. Откуда ее столько накипело? Почему он не чувствовал ее все эти месяцы?       — Мертвым нет дела до живых, Смит. Им нет дела до того, кто отправил их на тот свет!       — Тебе есть.       — Ошибаешься. Мне давно плевать. На все: на вас, на тебя, на вашу разведку. Я больше ничего не хочу!       В пару шагов он рассек половину кабинета и оказался напротив командующего, злостно уставив ладони на стол.       — Задрал уже со своими речами о правильном. Отвяжись от меня и засунь свои бравады себе-!..       Но договорить Леви не успел из-за оборвавшей словесный поток пощечины.       — Не повышай. На меня. Голос. Знай свое место. — Пальцы жестко схватили лицо капитана, прибив все внимание к режущим льдом глазам. — Подохнуть захотелось после всего, что произошло? Решил остановиться на полпути? Раз ты так цепляешься за свою драгоценную память о друзьях, так почему так легко ее очерняешь? Винишь меня в обесценивании, а сам почти продал свое самое сокровенное. А ты лицемер тот еще, оказывается.       Он наконец разжал ладонь, выпустив трепыхавшегося Леви.       — Ты никогда не испытывал ненависти к тварям, что без зазрения совести обрывают жизни тысяч? Ты не один здесь особенный и бедный. У каждого здесь свои боли и призраки, но тем не менее, они идут, чтобы человечество отомстило за всех. В том числе за Фарлана и Изабель.       Капитан стоял, в сомнениях смотря перед собой.       — Леви. Мы с тобой в одной лодке. Мы оба ищем разгадку титанов и каждый ради своих целей. Твои друзья, товарищи погибли ради этой цели. Если не хочешь, чтобы все было напрасно — продолжи за них это дело.       На мгновение комната погрузилась в напряженную тишину. Леви стоял спиной к серванту, удерживая мысли на коротком поводке. Слишком. Слишком много эмоций за раз. Трудно концентрироваться. Голова вот-вот треснет.       Эрвин глухо вздохнул и вышел из-за стола, направляясь к подчиненному. Он встал точно перед ним в уверенной, статной позе.       — Если мои слова и после этого тебя не убедили, то предлагаю компромисс. — Леви поднял голову, с открытым недоверием глядя в его до чертиков подозрительные глаза; Смит продолжил: — Ты поможешь мне дорваться до правды, я дам тебе возможность отомстить. И тогда — делай с собой, что хочешь. А до тех пор, мне нужен ты. Горящий жаждой мести и ненависти к титанам.

Тогда я задал лишь один вопрос:

      — Если я не выполню договор? Не возненавижу титанов и уйду раньше времени?       — Тогда ты будешь виновен в смерти своих друзей. — Его глаза блеснули холодом. — Не будет тебе упокоения и после смерти. Ведь это был ты — тот, кто оставил их на смертном одре.

      Я не считался с Эрвином всерьез ровно до этого момента. Всегда считал его вылизанным аристократом, который только и умел толкать благородные речи. Я ошибся. Во второй раз. Опрометчиво и глупо. Потому что Эрвин — дьявольский стратег — знал, куда надавить, чтобы отсрочить мой уход, а потом и вовсе ударил в самое больное. И за все время ни разу в открытую не переубеждал меня в обратном. Наоборот: поставил свои правила и вышел хозяином победителем. Искуссно наматывал нити в моем теле на вагу, чтобы потом со всей силы дернуть, перекрыть кислород и оставить подле себя.

      Я ошибся, наивно полагая, что Эрвин Смит не играет грязно со своими приближенными. Я ошибся, приняв его руку договора. Я ошибся уже в тот момент, когда только пересек черту его кабинета.

И лучше бы тогда я просто сдох в лесу…

      — Обрати свои слабость и ненависть в силу, Леви. Стань самым совершенным орудием, что когда-либо видело человечество.

Знай, я ненавижу тебя, человек, что клеймил меня этим званием. Знай, что ненависть моя сожжет дотла вас всех. Знайте, что память о вас я обращу в пепел. Знайте…

…Не увидите вы моего бездыханного тела, пока договор не будет исполнен.

***

      Впервые за последний месяц они оказались в «цивилизации». Где люди беспорядочно снуют по улицам, где из каждого угла доносится их говор. Почти вся ночь и утро ушли, чтобы пройти межстенный пункт и войти в район Сины. И то пришлось прошмыгнуть туда с деревенским конвоем всякой зерновой культурой, метровой стопкой дров и парой корзин с углем.       Но главное — они наконец добрались до города, а значит, связаться с ребятами будет проще.       Леви и до этого прокручивал в голове свой примерный план: связаться с знакомым здесь, в Стохессе, передать письмо, ожидать дальнейших действий. И вряд ли стоит соваться в Эрмих. Выжили-то они выжили, нужно еще не пустить коту под хвост всю их авантюру, иначе зря в догонялки от мужиков с ружьями играли.       — Там лавки с едой есть. Пошли.       Микаса поправила спадающую с плеча лямку ружья.       — У тебя есть деньги?       — Нет, — взглянул на нее из-за плеча. — А ты и дальше хочешь голодать?       Микаса молча глядела на его затылок. В ее взгляде не было упрека. Скорее — тот осторожный интерес, с которым животное разглядывает ловушку: вроде и приманка рядом, и ничего не щелкнуло… но опасность чувствуется.       — Мы что, украдем?       Леви дернул бровью. Вздохнул. Он не хотел вести этот разговор. Тем более — не здесь, среди кишащего людьми улицами Стохесса, где пахло печеной репой, мокрой шерстью и человеческими жизнями, прожигающими себя в медленном вареве бесцельности.       — Мы возьмем, — бросил коротко. — И пойдем дальше.       Слабая, хорошо скрываемая хромота прослеживалась в его походке.       — Это и называется украдем, — ровно.       Он остановился, выдохнул носом, сдерживая раздражение, затем повернулся к ней боком. Люди сновали, сбивали воздух толчками, дети визжали в уличной пыли. Они были почти незаметны в этом потоке — двое чужаков, затертые пылью дороги и с плохо скрытым ружьем через плечо.       — Слушай. — Он опустил голос. — Я не стану тебе объяснять, что иногда приходится делать, чтобы не подохнуть, и не собираюсь оправдываться. Моралью не наесться.       — Я просто спрашиваю. — Шепнула тише: — Честно.       Капитан усмехнулся одними губами. «Честно». Вот уж кому точно на слово верить опасно.       Леви в принципе начинало казаться, что, чем больше Микаса совершенствуется в адаптации к миру, тем больше начинает утаивать всякого. Даже несмотря на их договоренность, Леви чувствовал недомолвки и видел намеренно скрытое в ее глазах. Двуличной паре глаз. На первый взгляд — бедная бедняжка, приглядишься — да в ее серых дисках только черти водные и плавают. Незнакомец купится на обманку и даже не заметит подвоха, а Леви просто будет молча наблюдать и поражаться тому, как последний месяц разительно изменил подопечную.       Они свернули в боковой проулок — один из тех, что вел между мелкими лавками, где пахло воровством. Леви замедлил шаг, давая заодно отдых замученной ноге. Сканировал пространство. Здесь все было слишком знакомо. Каменная мостовая, мокрые стены с облупившейся известкой, приоткрытая дверь с засаленной шторкой — он таких дверей в детстве насмотрелся достаточно, чтобы потом не спать неделями.       — Подожди здесь, — сказал он тихо.       Микаса осталась в тени у стены, вжавшись в грубую кладку, будто стала частью этой грязной, каменной вены города. Он же скользнул к ближайшей лавке, где навалены были связки хлеба, клубни, немного сушеного мяса. Старик за прилавком орал что-то в сторону телеги, споря о цене. Леви прошел вдоль лавки, глаза бегали по предметам, как мухи по трупу. Один хлеб — в корзину у края. Яблоки — рядом. Он зацепил пару штук пальцами в момент, когда телега грохнула колесом по яме. Один резкий рывок — и все уже внутри плаща. Леви не чувствовал вины.       Он вернулся к Микасе. Она смотрела на него, как на пса, вернувшегося с улицы.       — Вот. — Капитан бросил ей яблоко. — Найдем, где сесть. Только быстро.       — Ты не хочешь, чтобы я знала, как ты это делаешь, — вдруг сказала она.       Леви замер на полушаге. Небо над ними стало чуть темнее. Где-то за поворотом визгнул чей-то голос — может, торговец спохватился.       — Я не хочу, чтобы ты повторяла, — ответил он наконец.       И пошел, прихрамывая, дальше, не глядя на нее.       Солдаты шли узкими переулками, петляя среди плотно стоящих домов, где вонь канализации перебивала даже запах жареной картошки. Леви не оборачивался, хотя чувствовал на себе ее взгляд — острый, как заточенный камень.       Впереди показалась старая кирпичная стена, укрытая плющом, за ней — каменная лестница, ведущая на верхнюю улицу, почти развалившаяся. Здесь было пусто. Тихо. Идеально.       Леви устроился первым. Развязал мешок, достал кусок хлеба — серый, пресный, с впившейся в мякиш грязью. Отломил часть, протянул Микасе. Та села рядом, взяла еду без слов. Ели молча, жуя медленно.       — А если бы тебя поймали? — наконец спросила она.       Леви откинулся назад, уставился в мутное небо, где плыли тяжелые облака цвета мокрого пепла.       — Успел бы убежать, — сказал он безразлично.       — Ты так всегда делал?       — С семи лет, — резко оборвал. — Дальше не твое дело.       — Но ведь я с тобой. Это делает и моим делом, разве нет?       Леви хмыкнул, криво, почти беззвучно. Он не хотел говорить. Не хотел впускать в свою кашу из воспоминаний ничего живого, особенно ее.       — Значит, твои воспоминания — тоже мое дело. Но почему-то от тебя я их так и не узнал.       Они снова замолчали.       Микаса глядела перед собой, в стену. На щеке у нее — хлебная крошка. Она не замечала. Рука все еще лежала на ремне ружья       — Передохнем — пойдем к одному человеку. Через него письмо отправим.       — Поняла.       Она медленно доела хлеб и вытерла руки о ткань брюк. В ее взгляде царило немое спокойствие. Сосредоточенность хищника.       Леви взглянул на серое небо. Дождь был близко.

***

      Под тенью капюшонов их лица мелькали средь проулков. Лишь один раз Леви обратился к незнакомцу с просьбой подсказать, где находится нужный им дом. Дорога по городу была в пятеро короче и уж точно удобнее лесного бездорожья. Посему добрались без инцидентов.       С окон дома сочился золотистый свет, свидетельствуя о наличии в нем человека. Или людей. В силу особенности работы этого помещика, его частенько не бывало дома. Но это со слов Эрвина, который являлся его хорошим знакомым. Как-то раз речь зашла о нем, теперь, вот, пригодилась.       Леви подошел к белой стене с облезлой краской и постучал в тяжелую дверь. Ответ шел к порогу глухой поступью, вскоре явив свой лик: низкорослый, плотный мужчина средних лет в выглаженном костюме и круглыми очками на носу. При виде своих гостей в не самом опрятном виде, он настороженно нахмурился, а после хрипло спросил:       — Позвольте узнать, кто вы и с какой целью сюда пожаловали?       Замаранные почти во всем плащи, сорванные с убитых ими же охотников за головами, не придавали никакого доверия. Особенно в этом месте. Где деньги, статус, репутация — три столпа, на чем строится общество власти имущих.       Леви аккуратно снял капюшон, намеренно вызывая нужную реакцию у врача.       — Честь имею, доктор Альберих.       Тот еще пару секунд всматривался, а после округил глаза от удивления.       — Капитан Леви?.. Как же это вы… То есть, приветствую, уважаемый. Какими судьбами?       — Хотел попросить вас об одной услуге. Командующий Эрвин был бы вам крайне признателен.       Взгляд Альбериха метнулся к небу, где тотчас сгущались тучи в преддверии дождя. Недолго думая, ответил:       — Конечно, проходите.       Леви кивнул, повернулся к Микасе, но вдруг встретился с ее убийственным взглядом, предназначенным новому знакомому. В серых глазах не осталось и тени снисхождения, милосердия, лишь тщательно сдерживаемая злоба. Она смотрела на него из-под нависающей со лба пряди, едва прикрывая рукой половину лица тканью плаща. Капитан на секунду замер, но все же дал ей знак, и прошел в коридор, на входе которого гостей встречала расписная ваза. Микаса шла за ним, не отставая.       Дом его был скромен. Не увешан пышным интерьером и богатыми изысками большинства дворян. Но при всем этом находиться здесь было уютнее многих домов округа Сины.       Микаса то и дело озиралась по сторонам, словно готовясь к тому, что из-за угла может выскочить недруг или сам доктор пустит пулю в спину. Леви и сам особо не доверял незнакомцу, но в их ситуации оставалось лишь надеяться на положительные взаимоотношения между Смитом и хозяином дома. Вряд ли вражеская сторона настолько продвинулась в поиске информации, что заранее предупредила доктора об их появлении и подкупила. Но тем не менее, бдительности ослабевать не стоит.       Они прошли до гостиной. Но перед приглашением за стол доктор ненавязчиво поинтересовался:       — Капитан. Чего ж вы хромаете?       Леви хотел ответить что-то в духе «Дорога сложной была; на тренировке ушиб», но осекся. Вспороли его действительно неплохо, перевязка заживлению не поспособствуют, а если они продолжат спать под крышами на камне в дождь и шляться не понятно в чем, то там и до заражения не далеко. Помощь доктора была бы очень кстати…       — Это одна из услуг.       — Кхм, не хочу показаться невежей, — неуверенно протянул Альберих, — но у меня есть время приема пациентов…       — Одна. Из услуг.       — Понял. Тогда присядьте сюда.       Микаса встала в упор к стенке, предоставив ей тыл, не разжимая в руке лямку ружья. Она молча следила за действиями Альбериха, неодобрительно косилась и на самого Леви. Казалось, она была готова в любой момент отстрелить доктору руку, если тот предпримет что-то лишнее. А ведь капитан даже не проверил ружье… Небось зарядила еще в лесу и на предохранитель поставила.       — На одной из тренировок, моя подопечная полоснула ножом по бедру. Надо зашить, — констатировал Леви, спуская одну штанину краденной одежды.       Альберих подготовил переносной набор с нужными инструментами и разрезал ножницами временную перевязку, насквозь пропитавшуюся кровью. До самого колена, а то и стопы виднелись засохшие дорожки подтеков. Доктор обильно пролил по ране чем-то прозрачным, но от того не менее жгучим; затем подтер белой тряпкой. Когда он начал разглядывать ножевое вблизи, задумчиво нахмурился, уточнив:       — Выглядит куда глубже, чем просто «полоснула».       Леви спокойно ответил:       — От тренировок зависит то, умрешь ты на следующем задании, или нет. В наших обстоятельствах это всего-лишь «полоснула».       Альберих спорить не стал, молча приступив к выполнению обязательств.       — Может, спиртного?       — Нет, не пью.       Иногда Леви нравилась его способность не пьянеть, полезная, фиг, что подольют. Иногда, прямо как сейчас, не любил. В зависимости от ситуации менялось его отношение к ней. Впрочем, пару-тройку швов он и без алкашки пережить сможет. Как говорится: «И не такое было».       — Капитан, раз минутка спокойная выдалась, могли бы пояснить, чем я понадобился в сей час?       Леви скривил верхнюю губу, когда нить медленно, тягуче вышла из только проколотого края кожи. Боль сгустилась в повторно поврежденном участке и запульсировала.       — Я должен передать командующему Эрвину Смиту письмо. Но из-за объема навалившейся работы, времени на отправку письма не хватает. Я слышал, вы с ним в хороших отношениях, не могли бы оказать услугу и отправить сообщение вместо меня?       Доктор на секунду отвлекся от процесса.       — Письмо? А оно имеется?       — Нет, к сожалению. Найдется ли у вас свободный лист и ручка?       Альберих стушевался, положительно кивая и возвращаясь к сшиванию краев раны. Мужик услужливый, небось, еще любит подмазываться под вышестоящих. Как личность он для Леви ничего не представлял — пустышка безвольная, но для дела знакомец оказался крайне полезным.       Закончив со швами, Альберих еще раз прошелся промоченной в жидкости тканью, а после перемотал — профессиональной рукой в стерильных условиях, а не на коленке в ночном лесу — белоснежной марлей на несколько слоев и завязал напоследок двойным узлом. Вопрос с ножевым был закрыт.       После краткой рекомендации по уходу за травмированным местом, которой он, конечно же, придерживаться не будет, хозяин и гость сели за стол. Микаса пригрелась на диване, откуда открывался вид на все произрастающие из гостиной комнаты. Доктор Альберих, поправив воротник черной рубашки, грозно окликнул свою сожительницу:       — София! — под спешный топот, продолжил: — Не будь хамкой, подай гостям чего-нибудь!       Из-за проема одной из четырех комнат вышла женщина с накинутым на макушку цветным платком. Ее волосы цвета поздней пшеницы невольно напомнили непослушную макушку таких же — Фарлана. Она поприветствовала солдат и поспешила в сторону кухни, загораживая убором часть лица и попутно проходя мимо разведчицы.       Все шло гладко, без нежданных обстоятельств до тех пор, пока Микаса не решила спросить:       — Откуда у вас синяк на лице? — голос был привычно беспристрастным.       Женщина остановилась, опасливо озираясь на мужа и снова на гостью.       — Н-ничего… Все в порядке…       Леви не успел сделать Микасе выговор глазами, как с ее уст слетает тот же вопрос:       — Откуда у вас синяк на лице? — уже тверже ударилась сталь в ее голосе о воздух.       В этот момент Леви хотелось придушить свою излишне любопытную подопечную и вышвырнуть ее из окна, чтоб не подрывала успех выполнения задачи.       Когда большой палец капитана потянулся к горлу в узнаваемом везде жесте, в разговор вступил сам доктор. От его услужливости в голосе не осталось и следа. Лишь ядовитая злоба.       — На лево она ходила, видите ли. Дурная блудная баба. Пользовалась моим частым отсутствием дома. Распустилась — вот и получила. Будет знать, как мужа ни во что ставить.       Леви молча следил за ситуацией. Но больше всего его привлекало поведение Микасы: таким взглядом она в последний раз одаривала убитых ею охотников за головами. В метре от нее метались искры, не видимые хозяевам дома, зато ярко ощущаемые Леви.       «Держи себя под контролем», — послал он ей немое сообщение, когда взгляды пересеклись. Микаса раздраженно дернула веками — всего раз, незаметно, не теряя своей трещавшей по швам миротворческой маски.       — Альберих, — обратился Леви, разряжая конфликт, — не стоит утруждаться, мы не надолго. Я бы хотел попросить вас предоставить место, где я бы мог написать письмо.       — Конечно, капитан. Тогда пройдемте сюда…       В комнате они остались с Микасой наедине. Доктор предоставил все необходимое для письма и вежливо покинул их компанию. За окном послышался стучащий по крышам дождь.       — Леви, — прошептала она, чтобы не услышали сторонние.       — М, — не отвлекаясь от размышлений над письмом откликнулся он.       — Можно его убить?       — Нельзя.       — А потом?       — И потом нельзя. Проблем доставит.       — А когда можно?       Леви недовольно прыснул и развернулся на стуле к свесившей ноги с дивана Микасе. Та обидчиво глядела на него, как если бы ребенку не дали желанную игрушку.       — Слушай. Если тебя лес еще не отпустил, то пора бы уже. Мы в цивилизации, не забывай. Всех налево и направо кромсать тоже нельзя.       Она хмыкнула.       — Те охотники тебе не нравились и ты их убил. Он мне тоже не нравится.       — Это не та ситуация… — потер он переносицу. — Нам пришлось убить тех людей, потому что они хотели убить нас. Доктор нам ничего не сделал, да и не сделает: кишка тонка. Это во-первых. Во-вторых, Альберих ведет дружбу со Смитом, он не упустит шанса лишний раз подмазаться.       — Значит… нужно убивать тех, кто хочет убить нас?       — Ч-что?.. Д-… — Леви вымученно вздохнул. — Если прям очень грубо говорить, то да. Но это не означает, что ты можешь решетить всех, кто хоть как-то попадает под это описание. Забудь, короче. И не мешай, я занят.       — Вредина.       — Маньячка.       Микаса подтянула колени, беспардонно марая обувью ткань мебели, и обхватила их руками, надув губу.       — Что ты там вообще пишешь?       — Я расскажу, но только после того, как выйдем отсюда.

***

      Уже в скором времени они покинули любезно выделенную доктором комнату, задержавшись в гостиной. Леви передал ему конверт, запечатанный воском, поблагодарил за услугу и вместе с Микасой направился по коридору на выход. Уже за порогом, где с крыш стекала очередь из каплей свежего дождя, и ноги утопали в луже, за спиной Леви раздался гулкий треск разбитого стекла. Тут же обернувшись, в глаза бросилась Микаса, а рядом тот самый хозяйский антиквариат — ваза. Теперь уже разбитая на десятки белесых осколков.       «Вот же…»       Но сама разведчица печалей напарника не разделяла. Да на ее лбу было написано это сквозящее лицемерием наплевательское отношение.       — Ой… — только и сказала она в ответ конфузу на лице доктора, что метался меж двух огней. Вроде и уважить надо гостей, а вроде и осадочек першит.       Леви, за время недолгой жизни с подопечной, уже выучил большинство ее трюков. Посему мог только надеяться, что Альберих не видел того, что видел капитан, — межстрочную ложь, вызывающе смотрящую на хозяина безвозвратно потерянной части интерьера.       Леви вырвал из лап Микасы власть над ситуацией, спешно извинившись за «оплошность» подопечной. Нужно было убираться отсюда. Немедленно.       — Д-да что вы… Ничего страшного, она ведь не специально, — отмахивался доктор, хотя глаза его выдавали диаметрально противоположное отношение к ситуации.       — Вы очень добры, доктор. Еще раз прошу нас простить.       За пять лет службы Леви усвоил одно из немаловажных правил: не всегда стоит добиваться желаемого напором и силой. Иногда стоит «полебезить» перед вышестоящими или, к примеру, этим доктором. Со слов Эрвина: «Люди чаще будут относиться к тебе с большим пониманием, если соблюдать простые правила вежливости». Да, это било по его гордости. Да, это плевало по его самолюбию. Да, поперек из горла у него шла вся эта гадость светская. Но сейчас приходилось хвататься буквально за край уходящей телеги, лишь бы хрупкий фарфоровый план не дал трещину.       И все же Альберих отпустил их с чистой совестью. Ну, отсутствие кричащих вслед проклятий, наверное, можно к этому отнести.       Леви накинул капюшон на голову, жмурясь от заливающихся в глаза каплей дождя. Заметно похолодало.       — Ты сделала это специально, — сухо констатировал капитан, когда они отошли на дистанцию от дома.       Микаса равнодушно ответила:       — Да. А ты не дал мне его прирезать.       Очередное упоминание Микасой убийства вызвало в Леви поднимающуюся волну раздражения, которую уже можно было не сдерживать:       — Да чем он тебе не угодил-то?! То, что жену бьет? Бывает такое, с этим ничего не поделаешь. Ты — так тем более.       — Я — как раз наобо-…       — Отставить, — развергся приказ как гром в бушующую стихию.       Микаса оказалась в недолгом ступоре от такой резкой смены тона его голоса. А после нахмурилась, проглотив невысказанное. Продолжили дорогу они в полной тишине.       Каморка оказалась куда более затхлой и безжизненной, чем казалось. В воздухе кишили стаи пыли, мертвые ее части толстым слоем покрывали все, что находилось в этих стенах. Чтобы не зайтись чихом, пришлось натянуть вороты курток до носа и идти до ближайших окон. Благо, ветер был, и все это дело быстро разлетелось по сторонам улицы.       Времянка представляла из себя хрупенький пристрой к одному из зданий на окраине Стохесса, за углом, куда людские взоры не доходят. Плата за нее была как за сарай деревенский. Оно и ясно: три на два метра, одинокий стол у окна, к которому еще самим пришлось собирать табурет, прибитые вместе три доски на ножках с тонкой периной — так, для вида кровати. Вероятнее всего, комнатушка предполагалась как склад рядом стоящего дома, но отчего-то все переделали, и теперь здесь будут жить они.       Леви прошел до кровати и устало сел на край, растирая ногу. Больше всего ему сейчас хотелось оставить свою бедную конечность в покое и перестать изводить ее марш-бросками. По сути рана-то и не большая… Но жаркая пульсация, сравнимая с ударами кувалды, от беспрерывной ходьбы заставляла думать иначе. Ну, сейчас хоть заживать начнет.       — Повесь ружье на стенку, чего ходишь с ним в обнимку?       Микаса зыркнула на него, а после, задумавшись, все-таки отложила свою «с ног сшибательную» подругу. Устроилась она рядом на кровати, размяная голые стопы с покрасневшими мозолями.       С окна напротив сквозил ветер, приправленный летящими на стол каплями дождя, — единственное, что разбавляло неживую тишину.       Оставшийся вечер Микаса была более замкнутой. Нет, она не возвращалась в свое прошлое состояние или что-то вроде этого. Это был осознанный уход из действительности, причину которого Леви найти не мог. Микаса являлась одной сплошной загадкой, чьи мотивы окутаны трехслойным туманом из иллюзий и заблуждений.       К слову об этом. За все время их жизни за пределами города к Леви еще ни разу не возвращались вспышки головной боли. Он даже настолько привык к этому прекрасному состоянию, что и думать об этом не хотел. А сейчас вдруг вспомнил. Головная боль пришла внезапно и также внезапно ушла. И каждый раз где-то рядом была Микаса. Неужели, она и впрямь оказывает какое-то чудотворное влияние на него? Даже если это так… Пусть будет. Грех жаловаться, когда под боком ходячий и действенный эликсир.       — Нога подзатянется, пойдем искать этот твой квартал. А на сегодня отбой.       Он с глухим вздохом встал, доковылял до окна, закрыв его, и вернулся обратно. Микаса расположилась у стенки, спиной к Леви. Сам он лег с краю.

***

Это я, Эрвин. Живой, как видишь.

      Шел третий день, как они оказались в стенах Стохесса. Головорезы затихли. Леви говорит «Выжидают или след потеряли», но Микаса не могла отделаться от ощущения, что за каждым их шагом следят. Лямка ружья не спадала с плеча ни на минуту.

Нас обнаружили и ночью пытались сжечь в самом особняке. Мы добрались до ближайшей деревни, пришлось отбиться от преследования.

      Леви, уже ставшим привычным, ушел «одолжить» еду на рынке. Все-то он не хотел называть свои действия воровством. Микаса на это лишь снисходительно хмыкнула.       Дождавшись, когда напарник уйдет на нужную дистанцию, дошла до домишки, на крышу которого вела одна неприпрятанная лестница. Разведчица заприметила его еще на пути к их временному штабу. Леви не бывает в нем где-то полчаса, пока незаметно опустошает запасы бедолаг-торгашей, которых за глаза сегодня хватит Микасе.

С охотниками были собаки, но, судя по всему, не они нас нашли. Кто-то знал наперед о передвижениях и информировал охотников.

      Микаса заняла привычное место на крыше. Села, вытянула ноги, между стоп положила дуло винтовки и по линии прицела глядела на улицу. Люди шли. Кто-то медленнее, кто-то быстрее. Из далека они ничем не отличались от снующих по земельным дорожкам муравьям. Такие уязвимые… Мелкие…

Мы в Стохессе. До твоего ответа будем находиться в той времянке, которую ты еще выкупил у одного барыги для прошлого дела.

      Микаса вынула из кармана оставленное со вчерашнего дня яблоко. Красное, наливное, а сочное какое… С места укуса сочился сладкий сок, который разведчица спешно слизнула. Глаза ее не отрывались от вида снизу.       Но следом — движение из-за угла. Упитанная фигурка в шляпе, костюме и чемоданом в руках. Виражировал меж толп власть имущих людей в небедных одеяниях. Хотел уйти. Скрыться. Микаса слышит, как он проклинает ее сейчас. Он поворачивает свою голову и смотрит на крышу. Заглядывает ей в глаза.

Передай Ханджи, что Микаса теперь может свободно поддерживать разговор.

      — Как ты меня бесишь, дядя.       Веко раздраженно дернулось, а пальцы ненавистно сжали бедро. Ее распирало от злости.       «Не сейчас, не сейчас…»       Эта третьесортная сволочь посмела взглянуть на нее сверху-вниз. Он смеется над ней. Над ее жизнью.       Микаса дернула затвор.       На расстоянии десятка метров она раздирала его жадную тушку глазами. Вспарывала брюхо, решетила ребра, выпуская очередь из собственной ненависти. Лицемерам не место здесь.

Еще она умеет отлично стрелять, как выяснилось.

      — Передавай привет от Тридцать шестой.

Крови вообще не боится.

      Вся улица в момент переполошилась. Микаса откинулась на спину, словно в момент снялось наваждение.       По ее телу прошел знакомый разряд — волна удовольствия, сочетавшая в себе несдерживаемые эмоции. С живота к горлу подходил смех. Плечи подрагивали, подавляя его, — по позже, по позже.       — Как же хорошо, ч-черт… Как я давно об этом мечтала!

Она постепенно начала вспоминать себя. Мне все больше кажется, что Микаса многое утаивает. Слышал среди своих что-то о неком «Карательном отделе»?

      Микаса облегченно вздохнула, а после резво вернулась в сидячее положение. Она обернулась к часовне.       — О! Надо бы поторопиться.

Вернуться сейчас мы не можем.

      Недоеденное яблоко полетело в расхлябанный и провисший карман бежевого плаща. Микаса бегло проверила патронник, отправила ружье за спину и спустилась на противоположную улицу.

Я жду приказа, командующий.

      Трепыхавшееся в огне тело пало оземь. Пламя забрало все силы, а вместе с тем и жизнь. Взрыв и всполохи огня спугнули людей со всей округи, оставив более не живого доктора в одиночестве.

«Не пожмет теперь тебе командующий руку, Альберих».

      А в чемодане тем временем догорал конверт с письмом…