Счастье

      — Тэк-с, ну че, держи, — но не прошло и секунды, как он противно ощерился. — Да!.. Леви, кто так держит-то, а? Ни разу ножа в руках не было?       — Это неправильно?       — Положение-то правильное, только ты вот, судя по всему, нет.       — Почему? — продолжал он сыпать вопросами.       — С твоими ручонками быстро ударить не выйдет, а для обратного хвата скорость необходима. Что тебе неймется? Взял по-обычному и пошел.       Мальчик посмотрел на орудие в руках и невесомо провел по тупой стороне пальцами.       — Но мне этот удобен…       — Уж поверь мне, на короткой дистанции, а с этим хватом она будет, риски быть порезанным увеличиваются втрое.       — Значит, я стану быстрее, — сходу выпалил он.       Кенни недовольно цыкнул.       — Делай как знаешь. Только не плачь, когда тебе вспорят плечо или проколят ладонь.       Леви коротко кивнул.       Мужчина оперся боком о пузатый бочонок и откашлялся.       — Начнем с азов обороны. Самое главное — не светить ножом. Будет лучше, если враг вообще его не увидит, пока ты не решишь им воспользоваться. Считай, туз в рукаве.       Мальчик кинул беглый взгляд на лезвие, а потом на Кенни.       — Если вытащил нож, будь готов его применить. Трюк с запугиванием мы пропустим, пожалуй… — он скептично сощурил глаза, оглядывая подопечного. — Короче, если и надо врезать нападающему — бьешь в центр. В живот точно не промажешь. Да и для твоего ростика самое то мишень.       — Понял. А как бить?       — Ну дык, взял и, — он перехватил оружие обратной стороной и полоснул по воздуху, — ха-а! Ну, если ты не прочь вспороть брюхо, можешь и…       — Ладно, я повторю, — спешно перебил его тот, не желая слышать подробности.       Леви расставил ноги пошире и сжал деревянную рукоять, чтобы уж точно не вылетел, пока учится наносить удары. Само лезвие весило не мало. При малейших действиях руку заносило куда-то в сторону. Только сейчас он особо остро ощутил собственную худобу и полное отсутствие каких-либо мышц. Ведь после нескольких таких движений всем корпусом пришлось отдышаться. В руках все натянулось и горело. Легкие были выжаты, как мокрая тряпка. Ладно, он совсем не так представлял свою первую тренировку… Вернее то, что выдохнется настолько быстро.       — М-да… Тут работы непочатый край, пацан.       — Я исправлюсь!.. — хотел он заверить своего внезапно обретенного наставника.       — Было бы еще, что исправлять.       Внутри все упало и вмиг заледенело.       Вот и все.       Он даже в ученики не годится. Теперь с позором прогонит его, крича вслед «чтоб глаза мои тебя не видели!». Ведь где это видано, чтобы дурно прославленный Кенни Потрошитель обучал такого никудышного оборванца? Вот и спета его песенка.       Смерть блаженно улыбалась, дыша в спину, как вдруг из оцепенения мальчика вывел хриплый бас:       — Ладно, слепим из тебя кого-то. Хотя бы нож своими хлипкими пальцами не выронил, уже прогресс, — почесал он затылок.       Леви смущенно потупил взор у своих ног, вспоминая, что именно это чуть не сделал, нанося очередной удар.       — Так ты… продолжишь меня обучать? — аккуратно взглянул он на Кенни из-под свисающей на глаза челки; мужчина скривился, ощерив зубы.       — Не думал, что ты такого плохого мнения обо мне. Я подобных слов на ветер не бросаю, отродье.       Мальчонка так и не понял, было ли это оскорблением, но после сказанного внутри повеселело. Значит, не так уж он и плох? Наверное. По крайней мере в этой потускневшей жизни появился лучик надежды. Отныне он будет хвататься за подаренный судьбою шанс, как за единственную ниточку из мрачной бездны. И, может когда-нибудь, все-таки сумеет выбраться к свету и ощутить то блаженное тепло?

***

      Леви прогуливался по безлюдным улицам под конец дня. Уже неделя прошла с момента начала их с Кенни тренировок. Результаты пока что хромают, но по сравнению со вторым днем уже лучше. Тогда он вообще не мог делать что-либо руками: все жутко ныло и болело. Хотелось даже отрезать их, чтобы не терпеть все это. Попить воды из кружки также был не в силах — руки неистово дрожали. Самое печальное, что ему пришлось в таком состоянии держать нож и обороняться от невидимого врага. Под возмущения Кенни, обессиленными руками он выронил орудие. Ладони дрожали всякий раз от перенапряжения, а вместе с ними и сам Леви, потому что разгневанный наставник — это то, чего он больше видеть и испытывать на себе не хочет.       Он продолжал жить в родном доме. Как сказал Кенни — платить за аренду не нужно, все уже давно сделал бордель, когда в нем работала мама. Разбираться в подробностях было крайне сложно, посему он просто принял этот факт.       Сказать по правде, Леви до этого не знал, что за жилье нужно еще и платить. Когда… он был не один, все решалось как-то само. Зато теперь приходится погружаться в это с головой. Как оказалось, взрослая жизнь не ограничивается одними лишь тренировками…       Мальчишка шел по дороге и уныло пинал камни. Занятий не было от слова совсем, да и лечь спать пораньше не хотелось. Может, недостаточно хорошо выложился сегодня, раз не устал?       Он завернул за угол, откуда выбежала серая кошка. Рванула в сторону и только след простыл. Приглядевшись к открывшимся взору домам, Леви заметил большой скоп мусора в коробках и на земле вдоль осыпавшейся стены. Бесхозно валялся на заднем дворе и привлекал мух на пару с бродячими животными. Обычно такие кучи жгли поздно ночью, чтобы днем зловония никого не травили. Но здесь, судя по всему, живут крайне нечистоплотные и ленивые люди, раз накопили столько.       Решив поскорее уйти подальше от тошнотворной вони, мальчик побежал к ступенькам, ведущим вниз. Дорога здесь всегда была неровная и витиеватая. Иногда приходилось топать в гору, а иногда, как, например, сейчас, спускаться. Поначалу это малость раздражало из-за слабой дыхалки, но вскоре привык и уже спокойно скакал в разные места города, не боясь выдохнуться. Приглядывать за ним было некому, вот и бродил от скуки по разным районам. Безусловно, в те, о которых шла недобрая молва, он не заглядывал, мало ли, но в остальных спокойно передвигался. Тем более, когда при себе имеется ножик, а в руках хоть какое-то подобие мышц. К счастью, обороняться пока не доводилось. Или это он просто ходил в безлюдное время?       Шел уже второй час с момента, когда беспризорник решил немного погулять. Было скучно, но дома еще скучнее. Камней под ногами или интересных штук в округе, за которые мог бы зацепиться глаз, не осталось, вот и решил покрутить ножик. Трюк не всегда работал: то палец вовремя не достанет до рукояти, то оружие с рук сорвется. Опасно оно падало, прям на ноги, но Леви всегда вовремя их расставлял.       Вдруг со спины послышался чей-то развеселый голос. Мальчик дернулся от звука и выронил нож. Он обернулся и завидел пред собой такого же мальчишку, только выше был на полголовы. Рыжий и кудрявый весь. Пальцы нащупали на холодной земле деревянную рукоять и крепко сжали ее.       — Привет! — приветливо помахал он ему рукой. — Я тебя здесь раньше не видел, как звать?       Леви все еще обескураженно следил за действиями незнакомца, после неуверенно протянул:       — Л-леви-и… А ты кто?       — О, а я Брок. Живу неподалеку, знаю тут всех мальчишек.       — Ясно. Ну, я, наверное, пойду… — опасливо ответил он, желая как можно скорее уйти отсюда. Прежде ему не доводилось встречаться с людьми, и уж тем более с детьми.       Брок непонимающе развел руками.       — Эй, ну ты чего? Обиделся, что ли?       — Да н-нет, нормально все…       Он все еще не знал, как общаться с ним и с каким тоном говорить. С виду простодушный мальчонка в потрепанном костюме и драными коленками, но, может, на самом деле он другой человек?       — Ты же не здесь живешь? Тогда бы я точно узнал, — хохотнул он. — Мы с пацанами всех тут в глаза видели. Кстати, не хочешь с нами? Я могу познакомить.       — Зачем?       Брок озадаченно захлопал глазами.       — Э-э, в смысле «зачем»? Поиграть там в войнушки какие-нибудь. Мы такие палки нашли! Огроме-е-енные!       — А что такое «войнушки»?       — Странный ты, — почесал он затылок. — Это когда все начинают друг против друга сражаться!       Леви вспомнил, как мама называла некоторые вещи игрой. Но тогда было весело, в таком случае, почему он называет драку этим словом? Сражения — это больно, чему тут радоваться?       — Я лучше пойду. Пока, Брок.       Он убрал нож в ножны и уже хотел развернуться, как его остановила крепкая рука на предплечье. Леви встал и посмотрел на недавнего знакомого. Его лицо было искажено в немом восхищении. Казалось, из приоткрытого рта вот-вот послышатся слова, но он молчал.       — Э-э… Брок? — томный выдох ознаменовал его возвращение в реальность.       — Офигеть!       — Ч-чт. Ч-…       — Пошли скорее! — беспардонно схватил его мальчишка за руку и потащил куда-то. — Обалдеть какой у тебя нож здоровенный! Вот пацаны удивятся-то!       Леви все еще был ошарашен таким напором со стороны нежданного знакомого. Он попытался воспротивиться, но крупная комплекция без шансов разгромила его.       Так, они дошли до какого-то двора, где уже столпились несколько мальчишек.       — Эй! Давайте сюда! — крикнул им Брок.       Ребята повернулись и неспешно подошли к ним. Леви стало не по себе от большого количества людей вокруг, тем более, когда они почти все выше его на голову.       Все разные и непохожие. Лица перепачканы пылью и грязью, а одежда местами порвана.       — Кого ты притащил? — недоверчиво спросил у Брока один из четырех мальчишек.       — Леви зовут, — в дружелюбной манере ответил он. — Да не парьтесь вы, хороший пацан. Прикиньте, даже драться умеет!       — Правда, что ли? Ты же хиленький такой.       — Серьезно? Вот прям по-настоящему?       — У него нож есть размером с его голову!       Глаза ребят расширились от удивления и, наверное, восторга. Леви, заметив слишком яркое внимание к своей персоне, поспешил отнекаться.       — Да вы чего это… Я же не прям вот так, чтобы драться…       — Не умеешь, что ли?       — Немного совсем.       В группе разнеслось разочарованное «э-э-э». Брок сильнее сжал плечи новичка и поспешил оправдать такой ответ.       — Да ладно вам! Зато веселее будет.       — Опять играть будем… Я уже устал от этого.       — Иначе никак! Выживает сильнейший!       Мальчишка цыкнул.       — Ладно. Тогда в «разбойников»?       — Можно в «прятки», но это слишком надолго затянется.       — Тогда первое.       Леви все еще непонимающе хлопал глазами, пытаясь уловить нить в разговоре, но его опередило тяжелое хлопанье по спине и игривый тон Брока.       — Ты пытаешься сбежать от преследования! Раз, два, три! Беги!       — Что?..       — Грег, ты чего стоишь? Давай прячься!       Мальчишка рванул куда-то за здания, а Леви, инстинктивно за ним. Бежать? Преследование? Пока что все мешалось в кашу, может, на ходу сориентируется?       Забегая за уже третий поворот, он смог нагнать уходящего.       — А куда мы… бежим?.. — спросил, втягивая воздух ртом.       — Главное — не дать им себя поймать. Давай сюда!       — А? Д-да, ладно.       Они проскочили в узкий переулок, чуть ли не скребя бока каменными стенами. На той стороне находилась другая улица. Не такая освещенная, правда, но это уже больше смахивало на укрытие.       Как только ребята завернули за угол и припали к стене, мерно скатываясь по ней, сосед шумно вздохнул.       — Ха-а… Я уж думал не угонишься. Ты вон какой дохлый, — ухмыльнулся тот. — Кстати, откуда нож надыбал-то?       — А, это… Один мужчина меня учит, как управляться им. Вот и подарил.       — Ого, а можно посмотреть?       Леви достал его из ножен и передал в руки Грега. Мальчишка покрутил его, провел подушечками пальцев по хладному лезвию и рассмотрел с двух сторон.       — Ну круто-ой. А еще есть? — Леви неловко улыбнулся.       — Нет, он один такой.       — Ясно, — кашлянул он и встал на ноги. — Бывай тогда.       Леви растерянно захлопал глазами.       — Что? А… А нож?       — А что «нож»? Я пошел, ты здесь сиди.       — Постой, но это же мой-…       — Слушай, отвянь, а?       В его руках оказалось орудие, отданное Кенни лично. Стало страшно. Непонятное чувство начало морозить внутри все, чего коснется.       Он вскочил на ноги и поспешил за мальчиком.       — Отдай, пожалуйста!.. — только и мог, что просить его.       Грег презрительно зыркнул на подоспевшего так, словно увидел что-то омерзительное. Ощерился и бросил:       — Харе лезть ко мне. Был твой, стал мой. Топай отсюда, если не хочешь, чтобы вмазал.       — Но это ведь моя вещь!       Леви не понимал: почему он забрал нож? Чем не угодил? Ему доводилось встречаться с рассерженным взрослыми, но мама говорила, что они все такие. Жизнь не задалась, вот и злятся на всех. Тогда почему эти дети сначала предложили поиграть, а теперь отбирают у него вещи. Они же не взрослые, чтобы портить другим.       — Пожалуйста, отдай! — подпрыгнул Леви, пытаясь дотянуться до своей вещицы.       Но маленький рост не позволял и приблизиться к цели. А Грега, судя по всему, это забавило, поэтому начал дразниться и хохотать еще ярче.       — О, ну наконец-то пришли! Я уж думал, вам память отшибло! — внезапно заговорил обидчик.       Леви повернулся и увидел уже знакомую толпу ребят, среди которых был и рыжеволосый Брок. Огонек надежды заискрился, когда он подошел ближе.       — Брок!..       — И че тут происходит? — обратился тот к Грегу.       — Да вон этот, липнет все, — зеленые глаза окинули взглядом Леви.       — И? В чем проблема сделать… во-о-от так?       — Брок, по-… Кха!..       Тупая боль прошибла живот. Он сам не понял, как оказался на земле. Колени поджались к телу, пытаясь хоть как-то заглушить ее. Весь воздух в миг вылетел из легких, заставляя мальчика упиваться сухим кашлем.       До ушей долетали отголоски их разговоров, но ноющее и мерзко удушающее чувство внутри не позволяло уловить их смысл. Все что мог делать Леви — тянуться. Тянуться из последних сил. За ними. Вперед.       «Почему?.. — задался он вопросом, после того как понял, кто его ударил. — Я не могу… позволить забрать его…»       Кем он будет в их глазах его глазах, если позволит так глупо отобрать орудие? Кулак сжался со всей силы. Странное ощущение, схожее с обидой, бурлило внутри и заставляло подняться.       — Стойте!       Компания остановилась.       — Этой мой нож! Верните! — голос предательски пищал.       Где-то на заднем плане проскочившая кошка смахнула приставленную к стенке доску. Леви стоял и смотрел на них. То ли испуганным, то ли отчаянным взглядом. Он пошел к ним, придерживая ладонью ушибленный живот. Легкие более менее заработали, но жажда забрать принадлежащее себе все равно сподвигла бы идти дальше. Кто-то в толпе усмехнулся.       Правая рука была сжата до боли в пальцах. Ноги хлюпали носками по дороге, но он продолжал идти. Семь метров. Пять. Три.       «Два… один…»       — Агх! Ты!.. Мразь! — вскрикнул Грег, выронив украденный нож, когда горсть песка прыснула на глаза.       Леви тут же ухватился за этот шанс и потянулся к заветной вещи. Стоило пальцам коснуться рукояти, как почувствовал на плече жесткую подошву ботинок. Он вновь упал на спину, неприятно впечатавшись затылком в твердый грунт.       — Козлина, — оскалился один из них.       Удар прилетел по бедру, но он только сильнее прижал нож к себе. Уже давно стало ясно — Брок с ними заодно и помогать не станет. Наоборот, охотно участвовал в групповом избиении.       Леви не видел их лиц, а весь гóвор превратился в один сплошной гул. Он крепко сжал рукоять ножа левой рукой, а правой прикрывал голову. Нужно продержаться немного и все закончится, просто потерпеть, совсем чуточку.       Внезапно удары прекратились. Леви все еще не решался выглянуть, опасаясь, что вмажут по лицу. Но следом послышался испуганный визг и крики. Топот кругом, отовсюду.       Слух пронзил чей-то вопль. Привстав на локоть, Леви увидел перекошенное от ужаса лицо Брока и…       Руку.       Отрезанная кисть валялась и истекала кровью у самого места, где минуту назад его избивали. Зрачки сузились, а приоткрытая челюсть задрожала. Брок кричал в истерике, держась за руку, что насквозь пропитала кровью штаны. Леви остолбеневши наблюдал, не в силах пошевелиться. Палец на отрезанной кисти дернулся. Сердце внутри отбивало сумасшедший такт. Казалось, время вместе с дыханием застыло.       — А-А-А-А-ГХ, БОЛЬНО. БОЛЬНО!!!       Леви не шевелился, сглатывая подступившую тошноту. Все плыло, а вместе с тем и рассудок.       — ПРОШУ, НЕ УБИВАЙТЕ!!! БОЛЬНО! МАМА, МАМА! А-А-А-А!       «БОЛЬНО! БОЛЬНО!» — отдавалось эхом каждое слово.       Хотелось навсегда стереть из памяти вопли этой панической агонии. Забыть, что он здесь был. К черту нож! Да плевать уже на все! Хочется отмыться от запаха этой лужи крови под носом. Выколоть себе глаза, чтобы не видеть это мимолетное шевеление пальца. Рассудок плавился и утекал куда-то далеко, чтобы не впасть в гнетущее сумасшествие. Он был здесь, так близко, но непомерно далеко. Словно не из этой реальности. Вшитый кусок ткани в черном полотне. Руки, ноги. Не его. Тело не его. Что он здесь забыл? Почему он кричит и умоляет о пощаде? Кто они?       — Идиота кусок! Какого хрена творишь?!       Леви все еще сидел в оцепенении, смотря в пустоту. Кенни подошел и грубо дернул его за руку наверх, заставляя взглянуть в разъяренное лицо.       — Я спрашиваю: почему ты позволил им себя бить? Я что, впустую тренирую тебя?! Рядом был нож, черт возьми!       — Я… Я… — он неровно дышал, пытаясь собрать мысли воедино.       Мужчина перехватил его за шкирку и встряхнул, окончательно выводя из оцепенения.       — Харе мямлить. Отвечай, щенок!       — О-они ведь… хотели со мной под-д-дружиться…       — Че?       Потупив немного взор, в следующую же секунду мужчина разразился смехом. Он упивался этим хохотом, совсем забыв о своем недавнем гневе. Леви все еще был под гнетущим впечатлением. Поднял голову и растерянно посмотрел на него.       — Поздравляю! Тебя обвели вокруг пальца, парень.       — Что?..       — Пха-ха-ха! Поверить не могу, что Кушель хотела вырастить из тебя такой божий одуванчик, — мужчина утер скатывающуюся слезинку. — Обманули они тебя. Вот что.       Леви смотрел на него распахнутыми глазами, все еще не осознавая сказанное. Жалкие слова и фразы застряли у подножия горла, не имея сил выбраться наружу.       Кенни подошел и небрежно схватил мальчика за подбородок, оттягивая губы пальцами. Покрутил голову, разглядывая местами посиневшее и чумазое лицо.       — Зубы, кости целы, а остальное заживет. Собирайся, уходим отсюда.       Леви встал на ноги, чуть не упав перед этим, и убрал орудие в ножны. Он вяло поплелся за наставником, опустив голову. Да, тело болело. Наверное, еще несколько дней будет. Но сейчас болело внутри.       В груди гудел шквал эмоций и чувств. Больше не хочется это испытывать. Леви мотнул головой, раскидывая отросшие прядки. Вот совсем не хочется.       Он шел на ватных и совсем нереальных ногах, перешагивая ступеньки. Воспоминания об отлетевшей к нему конечности все еще были свежи. Цвели в сознании, отравляя хозяина. Пусть сердце уже не так сильно билось, но чувство омерзения и обиды въелись под кожу. Отматывая события назад, до прихода Кенни, Леви нарочно вспомнил разговор мальчишек.       «— Да ладно вам! Зато веселее будет.       — Опять играть будем… Я уже устал от этого.       — Иначе никак! Выживает сильнейший!       Мальчишка цыкнул.       — Ладно. Тогда в «разбойников»?       — Можно в «прятки», но это слишком надолго затянется.       — Тогда первое».       Они обсуждали не игры.       Они уже тогда знали, что планируют делать.       «Почему?»       Непонимание происходящего вызывало у него массу вопросов, на которые ответа не находилось. Брок ведь сам предложил поиграть и, наверное, вступить в группу. Так неужели он с легкостью провернул все это ради ножа? Почему?       На душу словно камень уронили. Нет, специально выбрали валун побольше и придавили его им. Вопросы о том «почему они так поступили?» сменились на «может, это я сделал что-то не то?». Огромный диссонанс не давал покоя, пока не заговорил Кенни:       — Теперь ты познакомился со вторым уроком: всегда будь готов к удару в спину, — прохрипел он, идя спереди. — Нет ничего ужасного в ожидании ножа. Весь ужас начинается, когда ты не замечаешь его вовремя. Это и есть предательство.       Предательство?       Значит, сегодня его предали.       Глас жизни высек в памяти глубокие трещины, собирая их в буквы, буквы в слова, а слова в наставления, не позволяя времени и обстоятельствам забыть их. Второй раз к этому он уже будет готов.       Правда ведь?

***

      Течение уносило беспомощное тело прочь, вертя им как только вздумается. Холод постепенно заковывал руки, ноги в свои цепи, подступающая судорога насмехалась над попытками утопленника принять мнимое равновесие и встать «на лапы». Кругом тьма, а в ушах гулкое шипение. Руки беспорядочно пытались нащупать опору, препятствие, стену, но чем больше Леви пытался воспротивиться волнам, тем сильнее его переворачивало. Он захлебывался не водой, а безысходностью. Она текла по внутренним стенкам горла, мешалась с горстками воздуха в легких. Его несло не по водному каналу, а по последствиям выборов. Собственных решений, что привели в такое унизительное положение. Унизительное и смешное. В какой-то момент по предплечью проехалось шершавое острие, оставляя неприятное послевкусие, что идеально влилось в общую какофонию беспорядков.       Он оплошал.       Понадеялся на свою бдительность и ошибся. Ибо ждал опасность ото всюду, но не от нее. Не уследил за всем. Потерялся в понятиях. Не досмотрел.       «Враг, стоящий впереди, лучше друга, стоящего позади».       Может, надеялся? А на что? Что девчонка с распростертыми объятиями, за ручку проведет его в ядро своих осколочных фрагментов памяти? Что за эти гребаные два месяца поменяет свое восприятие мира, права и чести? Почему он снова совершает эту ошибку?! Не он ли дал себе обещание?! ПОЧЕМУ?!       Леви злился, но не мог сейчас ничего сделать. Лишь медленно вил веревки из бурлящих эмоций, заворачивал в тугой клубок, чтобы потом захоронить его как и все остальные, либо сжечь в порыве ярости. Она была отвратительна. Ее поступки вызывали теперь лишь омерзение. Глаза ее светились чистой ложью. А душой руководил сухой расчет.       Они даже многим похожи.       «Не будет тебе упокоения и после смерти. Ведь это был ты — тот, кто оставил их на смертном одре.       Леви закричал.       «ПОЧЕМУ?!»       Сейчас он не хотел думать здраво, трезво, холодно. Он хотел только концентрированной предвзятости, эгоизма и алчности. Чтоб прям сейчас проломить ей ребра; разбить лицо, смотреть, как с губ и носа стекают красные струйки; взять за волосы и впечатать в стол, в стену, в пол. Леви хотел вырезать из нее всю ту мерзость, которой движил Эрвин. Ту часть, ставшую с командующим одним целым. Он чувствовал, как их образы в голове принимают единые силуэты, сливаются в один организм. Он чувствовал, как терял Микасу. Тревога забила в колокол с новой силой. Она кричала: «Вернись! Не уходи! Почему пошла с ним в этот Ад?!» Леви ненавидел Эрвина сильнее всего самого ненавистного в мире. Столько раз представлял, как сожмет его широкую шею, как надавит, пережмет трахею, как капилляры в глазах полопаются и голубизна смешается с красным.       Леви медленно, выверенно, насильно взращивал в себе ненависть к бездумным людоедам, через призму образа человека, имеющего над ним власть. В какой-то момент это стало неосознанным решением — отдать контроль над собой. Идея, слившаяся с инстинктом. Решение, преобразовавшееся в последствия. Еще чуть-чуть и распрощается, еще немного… На нем их руки. Они везде: на шее, на стопах, на плечах. Они требуют расплаты, визжат: «Виноват! Виноват! Виноват!» Если бы не он. Если бы не Эрвин. Почему он просто не может почить в своем же до миллиметра вылизанном кабинете от порока сердца? Почему его до сих пор не подстрелили с крыши? Даже здесь они требуют вендетты. Осуществленной руками самого Леви. Все кругом этого и ждут. Они смотрят. Они следят. За каждым его шагом.       И даже Микаса…       Ржавый обломок. Неприглядная пылинка. Лезвие со сколами, как и он сам. В какой отрезок времени Леви упустил ее трансформацию? Почему не уследил? Что не сумел прочесть в ее вечно потухшем взгляде? Может, ему не хватило света в своем, чтобы разобраться? Ошибка не может делать верные решения. Это противоречит ее сути, предназначению — всегда быть неправильной и осужденной.       Воздух кончался.       Леви хочет крови. Просто необходимо вогнать кому-нибудь под ребро нож, чтобы перестать думать хоть на секунду. Он существует, он существует. Мысли ни к чему. Они только все портят. Или нужно попросить Ханджи достать какое-нибудь мощное успокоительное. Да, точно. Чтобы слег на несколько дней беспробудным сном. Нужно, нужно…       Рука все еще сжимала нож. Его несло по течению в полусознательном состоянии, пока бок не расшибся о какое-то препятствие. На мгновение разум вернулся на место. Инстинктивно Леви ухватился за него, подтянулся. Холод ударил в лицо, а вода в легких стала особо чужеродной. Первый вдох был коротким, сдавленным, неполноценным. Но он был. За ним пошел второй — и снова наполненный водой. Течение тормашило вверх-вниз, с головой погружая в воду и дразня спертым дыханием. Леви боролся с водой, жадно вцепляясь во все, что подворачивалось под руку. Липкие удары мокрых пальцев о поверхность, ноги, болтающиеся в невесомости. Перед глазами были лишь обрывистые картинки: свет, руки, чернота, водная гладь, свет. Кашель продирал горло, избавляясь от всей той попавшей внутрь грязи под видом воды, когда грудь легла на берег. Руки держали все еще плывущее в противоположную сторону тело. Со рта стекала вода, промывшая все внутренности. В глазах и носоглотке стояла все та же мучительная резь и жжение.       Леви приподнял тело на дрожащих локтях, подтянулся. Кашель вновь пробил, заставляя извергнуть остатки воды. Сил не осталось, и он перевернулся на спину. Ноги по колено продолжали свисать с края, пока грудь тяжело вздымалась, боясь, что воздух вновь отберут, заставят давиться грязью. Леви дышал шумно, через рот и нос одновременно, с закрытыми глазами, словно смаковал любимой едой. Испуганное сердце постепенно снижало ритм, успокаиваясь. Короткая смена реальностей позволила избавиться от мыслей, но сейчас они вновь и вновь липли, заставляя прокручивать их одну за другой. Все дошло до того, что с горла подкрался хохот. Нежданный, спонтанный. Но недолгий, потому что почти сразу перешел в нервный, а после истерический.       — Ч-че-ерт… — сквозь зубы цедил Леви. — Твою мать!       Кулак со всей силы и ненависти впечатался в холодный пол.       — Ну почему?!       Тело пробивали волны мелких судорог.       Ладонь, которая только сейчас встретилась с гладким камнем, зажглась особой болью. Леви разжал пальцы и взглянул на красовавшиеся две раны: продольные на фалангах и центре ладони.       Точно… Он ведь тогда задержал удар Микасы перед самым солнечным сплетением. Хоть где-то реакция не подвела. А если бы и попала, то живым бы точно не всплыл. Кажется, дьяволица не только хорошо стреляет. Иначе бы нож не просила. А еще — главное — память к ней вернулась в полном объеме. Теперь, если Леви увидит эту гадину, переломает ей ноги, вспорит брюхо этим же ножом и свернет шею. Она сама определила свою судьбу, так продолжаться больше не может. Хотела, чтобы ее надзиратель подох в сточных водах как дряная собака? Назло теперь взберется с самых низов до верха. Опыт имеется — просчиталась здесь уже она, поставив ни во что его шестнадцать лет жизни под ногами власть имущих.       Леви перевернулся на бок, привстал на колени и стянул плащ, кидая его на съедение голодным волнам. Наглотавшиеся воды сапоги также были стянуты и опрокинуты, чтобы вновь вернуться к служению. Рубашка с пришитой по верх жилеткой, штаны, нож без ножен и озлобленный он сам. Микаса вдобавок решила устроить ему и экскурсию по собственной памяти. Сама вспомнила, пусть и другие помучаются.       Леви оторвал зубами полосу от рукава рубашки, а после перемотал ею ладонь. Протер рукой лицо, зализал челку со лба на макушку. Впервые с момента его прибытия в это место, Леви смог осмотреть округу: каменные потолки в три метра высотой, просторный карман, с отверстия из которого и лился бурный поток воды. Единственной дорогой был проход в противоположной стороне от канала…       Но тут он осекся       Только сейчас Леви заметил одну деталь: здесь было светло. И не так, как от лампады или факела. Да и не осветили бы они так ясно такое большое пространство. Голова инстинктивно задралась к потолку и тогда все стало понятно и непонятно одновременно.       Белый камень, вбитый в стену, светился своим светом. Острые концы смотрели вниз, делились лучами с темнотой. И, кажется, он даже переливался разными цветами. Что-то не похоже ни на один из его приходов, больно цветастые галлюцинации. А если бы и были правдой, то оттуда непременно торчала бы чья-то рука или голова. Значит, реальность. Но достать необычную и весьма полезную приблуду не представилось возможным, посему пришлось шагнуть в темноту неизвестности без света в руках.       В голове не было ничего, кроме пустоты. Один большой ком, что разросся до размеров его черепной коробки, теперь заполнял все пространство под кожей. На смену нестихающей буре пришел штиль. Он слонялся от стенки к стенке, как и Леви, дрейфовавший по одинокой дороге: без развилок, иных путей. Она вела в один конец; и Леви охотно шел.       Чернила заполонили все пространство, да так, что кончиков пальцев не было видно, вытянув руку. Леви не покидало ощущение, что сеть тоннелей простиралась далеко за пределы надземного города и уходила все глубже и глубже. В мире, где территория ограниченна смертельной опасностью, есть лишь два варианта для будущих строений: тянуться вверх к звездам и продираться вниз, в самые недры земли. Но, как в следствии, все приняло закономерный исход: туда, где свет, свежесть и пряности, сбежалась «избранная» часть людей. Лишь немногие из непопадающих под это определение промышляют чернотой над землей. Полиция дремлет только потому, что сверху и правосудие-то наводить негде. Для верхов они слишком жалки, а до изолированных селений никому и дела нет: главное — оброк платят вовремя, а что там у них — неважно. Вот так все гнилые части единого организма постепенно отвалились от системы, взбунтовались немым криком и без скандалов и войн ушли с корнями под землю.       Почему никто до сей поры не знал о катакомбах? Кому-то сверху были выгодны кротовые норы, нужным людям заплатили за молчание, а любая информация из архивов была предана огню. Никто ничего не знает. Никто ничего не скажет. Руки развязаны во всех направлениях. Все как и говорила Микаса.       Леви шел на ощупь, тяжело вдыхая спертый воздух. Под землей было особенно душно: нигде ничего не проветривается, вдобавок еще и родник хлещет вдалеке. Легкие раскрывались лишь на половину, затрачивая вдвое больше усилий на вдох. Он вспоминал, чем торговали обыватели его родных краев. Обычный вор вроде него мог позволить себе их услуги лишь пару раз. И то по праздникам. А во все остальные дни приходилось прибегать к старому-доброму способу. Фактическая Родина Леви — сад грехов, мать — распутная нимфа, а он сам — вор, убийца, наемник и лживый лицемер, прикрывающийся ныне статусом и репутацией ради искупления отягащающего груза ненависти к себе и деяниям. Несмотря на то, что сейчас Леви идет по этим грязным и затхлым норам, чтобы на блюдце подать кости компромата своему хозяину со «светлой» стороны, сам он по-прежнему из порожденного грязью народа. Такую грязь точно не отмыть.       И если Леви жил в единственном известном подземном мире, где было хоть какое-то подобие функционирующего социума, то что же творилось там, куда око короля не заглядывало? Нравственность — разменная монета, давно утратившая всякую ценность. Она не прокормит, не напоит, не повесит настил над головой, не согреет, не защитит от нападков сильных, не заработает на хлеб, не поможет убежать. Нравственность — пустое эхо там, где живут глухие. А если в распутном месте нет и единого деспота во главе, то вседозволенность процветает и множится. Порой доходя до сумасшедшего абсурда.       Леви не пытался понять Микасу. Крест на ней все по-прежнему багрово-алый. Но трезвой головой можно было выдвинуть некоторые догадки, даже на основе ее повадок.       «Напомни мне по приезде в Стохесс расспросить тебя о том, где ты так хорошо научилась стрелять».       И все же стрелять Микаса умела отменно. Не имея под рукой пристреленного оружия попасть с дальнего расстояния точно в висок. Не каждый вымуштрованный солдат военпола на такое способен. К слову, она ни разу не дралась в кулачном бою за все время их стычек с головорезами. Мелочь, но приметная человеку его ремесла.       Дорога не заканчивалась, сколько бы Леви не шел. За это время в голове пронеслись десятки самых разных мыслей, но духота подействовала успокаивающе, сбавив напор эмоций.       Вдруг издали показался шар желтушно-оранжевого света. Леви тотчас припал к стенке, слившись с темнотой. Перевязанная левая рука — ведущая — сжимала рукоять ножа. Лезвие еле слышимо заскоблило по камням. Показался человек, который прижимал ладонь к лицу и пытался откашлять ком в горле. Делал это тихо, словно боялся спугнуть грызунов и червей — единственных жителей катакомб. Леви ждал, когда тот подойдет ближе, чтобы допросить его обо всем. Когда же света факела почти хватило, чтобы бросить блеск на черты силуэта разведчика, Леви подорвался с места и набросился на мужчину. Слабо горящее дерево уже лежало у ног, когда нож угрожал расправой горлу.       — К-кто ты?!       Голос Леви был охрипшим и пугающе тихим:       — Вопросы здесь не ты задаешь.       Человек был выше него, но по массе не опережал.       — Кто ты, куда ведет эта сеть тоннелей, чем вы промышляете? Я должен знать все.       — Думаешь, так тебе все и выложу?       — Храбрецы долго не живут. — С этими словами лезаие ножа сильнее вжалось в горло заложника.       — Ос-становись. Я простой часовой! Ничего не знаю!       Леви был непреклонен.       — Если часовой, значит, есть, что сторожить.       — Ничего конкретного! Делаю обход по тоннелям, только и всего!       — Твой факел еще свежий, а он долго не горит. С таким расстоянием его хватит только на одну сторону. Значит, где-то в конце можно его обновить. — Голос понизился вдвое. — Долго будешь в дурака играть?!       Неровное дыхание испуганного часового контрастировало с мертвенно-ровным Леви. Кровь развязала ему язык:       — Т-там… В конце тоннеля комната.       — Что за комната?       — Архивы.       — По чему?       — Там все документы о продажах за последние года.       «Что?..»       — Говори с подробностями! Какие еще продажи?!       — Рес-сурсы: уголь… медь, порох… з-золото и прочее.       — Кто ваш командир? Их несколько?       — Я о нем никогда не слышал. Мне всегда передавали приказы его подчиненные. — Мужчина попытался оправдаться: — Послушай-те… Я лишь часовой, пришел на смену и…       — Имя, фамилия тех, кто хоть как-то ответственнен за это.       — Я не знаю! Все используют псевдонимы.       Вопреки равнодушному выражению лица, в серо-голубых глазах бесновал убийственный огонь.       — Значит, скажи псевдоним, идиот!       — Х-хор-рошо… С-сейчас… Рамзай и Бронос.       — Кто они и за что отвечают?       — Р-рамзай чаще всех находился в хранилище, наверное, контролирует там бумаги…       «Архивариус, значит».       — А Бронос?       — Он мне сообщал часы, когда нужно было идти на обход.       — И часто их совершаешь?       — Нас несколько, я — четыре раза в неделю, в обед.       «Об остальных без толку спрашивать, они не больше этого скажут».       — Где мне найти этих твоих ответственных?       — Н-не знаю, они всегда появляются внезапно и знают о нашем местоположении.       «Как и ожидалось, их уши и глаза повсюду. Скоро и меня обнаружат…»       — Клянусь! Я не знаю о них больше ни-!..       — Последний вопрос: когда тебя сменят?       — А?.. Н-ну… Вроде через ча-.       Но нож прошелся по горлу раньше, чем тот успел договорить.       — Значит, у меня не больше часа.       Леви присел на одно колено к безымянному и обтер кровь о его воротник, а после подобрал факел.       «Поглядим на это ваше хранилище архивов».

***

      Свобода была подобна спавшим оковам.       Течение унсло Леви прочь, и вместе с ним — все, что связывало их. На несколько минут Микаса позволила себе стоять на краю, всматриваясь в темную воду, вглубь которой уходила его фигура. Ни крика — лишь глухой всплеск и шорох воды, которая всегда поглощает без следа. На обочине все еще были две его капельки крови. Микаса склонилась к воде и смыла следы вместе с их хозяином. Теперь здесь было ни одного свидетельства присутствия чужеродного существа. Она медленно выпрямилась и натянула капюшон. Лицо оставалось пустым — ни сожаления, ни триумфа. Все это было частью маршрута, тщательно рассчитанного, выверенного до последнего шага. Он должен был попасть туда. Один. Без ее слов. Без ее помощи. На этом роль Микасы в арке напарника этого спектакля была окончена.       Легкий поворот головы — и она исчезла в лабиринте переулков, что вели прочь от канала. Ветер, просачиваясь сквозь вентиляционные щели катакомб, разносил пыль прошлого, которую Микаса намеревалась стереть сегодня же. В этот желанный очерствевшим разумом день. В ее глазах не было присутствия жизни, разве что прощание. Прощание с прошлым укладом, прощание с красными следами на запястьях от веревок, прощание с бранью, высеченной на спине и затылке, прощание с беспрекословными приказами, прощание с костями и похлебками на тарелках, прощание с режимом прошлой Микасы. Она сожжет всех в своем огне, камня на камне не оставив, — не потому что таков кодекс Квартала, а потому что так решила она — воля, что так долго ждала своего часа расправы. Молча терпела и наматывала нити агонии на веретено, чтобы в будущем устроить торжество крови и справедливости. Бесы будут танцевать на костях своих мучеников, воспевать свои самые звонкие песни и закатывать пиры. А Микаса будет стоять и смотреть на все это со стороны. Она уже давно позабыла дату, когда мать вывела ее в этот свет, да и имеет ли это значение? Пусть день, когда Тридцать шестая сгорит вместе со всеми, станет одним большим подарком Микасе за все упущенные года. Красивым, с розовой ленточкой и прочими миловидными вещицами, которые любят девицы ее возраста. А ведь Микаса всегда хотела примерить платье: длинное, как у принцесс, пышное, нарядное. Не повод ли? Пора исполнять мечты.       Сапоги почти не издавали звука по влажному камню. Маршрут был знакомый. Еще в детстве она ходила этой дорогой — только тогда ее вели как товар на коротком поводке. Теперь же Микаса сама выбирала шаг, темп, сама выбирала цель. К слову, за поворотом ее уже заждались те, с кем пришла попрощаться. Нельзя так утруждать гостей. Это нехорошо.       — Мы уж думали слиняешь, — усмехнулся крупный мужчина с обнаженным торсом.       Микаса легко ухмыльнулась.       — Какого вы обо мне мнения.       — Кстати, — он подбросил нож и поймал другой рукой, вставая с бочки, — где твой прихвостень? Или старые привычки все не отпускают?       — Хорошо бы было размяться, вот и надоумила парнишку, — а после вздохнула, заметив в их глазах нетерпеливость и готовность к действию. — Даже в дань уважения не дадите ножик какой-нибудь?       Мужики грубо засмеялись.       Их встреча больше походила на встречу давних приятелей, нежели вставших по разные стороны баррикад людей. Вроде и воздух не пестрил смрадом, но и иголочка в ушах колола от разговоров.       — Не обессудь, малышка. Сама понимаешь.       — Да-да…       Всякое подобие теплоты растворилось под тенью каменных завес. Улыбка оголила передние зубы, выбросив пару смешков. Сухая, черствая и презирающая улыбка. Они знали, куда бить, знали, какую опору ломать первой, чтобы вся конструкция пошла под откос. За ухмылкой последовал вздох, а за вздохом сжатые кулаки заученной стойки. Но если эти лбы думали, что своими действиями хоть как-то высекли трещину на первом слое ее многолетней брони, то их наивности дети позавидуют. Когда на кону слишком много, даже больше, чем жизнь, — все становится мелочью. «Бейся, как в последний раз», — вот единственное, что высечено внутри нее.       Без лишних слов на бой вышли сразу двое. Набросившись как псы на кошку, они не желали прощального танца, боя, как последней дани уважения. Эти люди не придавали значения ни чему. Это было попросту не нужно. Микаса тоже придерживалась схожего мнения, посему сочла их неодушевленной помехой на пути к своей вендетте. Будь то человек, человек с оружием, человек в группе — разницы не имеет. Если он твой противник — голове суждено упасть. Его или твоей — побеждает жажда крови. Чья сталь воли и силы закалена сильнее, тот и отправляется на следующую ступень лестницы, что не может найти своего конца.       Обмен ударами. Увороты. Рывки. Микаса делала это инстинктивно. Она не задумывалась ни о чем, не продумывала тактику боя, не искала слабых мест у неприятелей. Ласточка среди коршунов, которая приспособилась жить без крыльев и разить врагов заточенными когтями. Это лишь мелкая потасовка, которая сразу же померкнет на фоне того, что случится уже через несколько часов, а то и меньше. Сама Микаса вероятнее забудет о ней.       Парень среднего роста подарил ей свой хрип после удара в солнечное сплетение. Она взяла его, изнывающего на коленях, за подбородок, посмотрела прямо в глаза своими — ослепшими. Стекающая с его разбитых губ кровь туманила рассудок. Как же это было красиво, немощно, жалко. Ей хочется больше. Ей хочется его. Со спины уже на подходе новый удар. Трое лежат, испустив дух, четвертый на пол пути к ним. Микаса опаляет дыханием лицо парня, спускается пальцами к шее, а после ломает трахею, вонзившимися сквозь кожу пальцами. Под ногти забиваются инородные частички плоти, по ладони течет следствие ее действий. Удар со спины все ближе, Микаса сжимает горло парня и с разворота прикрывает себя его телом. Нож пронзает грудную клетку, а следом и нападавший отправляется вслед за убитым. Пятеро лежали на холодных камнях вперемешку с грунтом. За всю их встречу не было произнесено ни одного слова. Шелест родника затих в ожидании действий вышедшего победителем.       Микаса посмотрела вниз на себя. Все пропиталось их жизнями, и теперь ткань тянула вниз бардовая влага — она хочет вернуться к своему хозяину. Своему дому. Микаса не позволит. Их кровь — ее трофей. И он пройдет с ней до конечной цели. Костяшки были разбиты: по четыре красных отметин на каждой кисти пульсировали в такт сердцебиению. Она ненавидела кулачные бои.       Микаса взяла нож, не заботясь об измазанным в крови лезвии и рукояти. Под ногтями все еще была грязь, а с носа подтекало. Она провела пальцами по губам, размазывая кровь. Накинутый капюшон, может, и скроет недуги лица, но сам плащ предаст обществу на обозрение всего себя. Так что Микаса оставила все как есть. Девочка с ножом. Девочка с целью.

      «Нужно быть послушной, Тридцать шестая, нельзя кусать кормящую тебя руку».

      Микаса идет по черному тоннелю и представляет, как проведет самым невесомым кончиком ножа по его гладко выбритой коже. Она будет сидеть на его коленях, а он запрокинет голову в послушном ожидании ее приказов. Кормящую руку кусать нельзя — поэтому она будет резать. Шум с канала усилился — он где-то через стенку — Микаса думает, что больнее оторвать: ногти или уши. На одной чаше весов протяжная и мучительная боль, а на другой резкая и оглушительная. Что ярче прочувствует человек? Это был слишком сложный вопрос, поэтому она сошлась на том, что сделает все вместе. Ее подарок будет неописуемо огромным. Она отдаст всю себя. Он будет благодарить и плакать. Она подарит ему невозможность. А он умрет. И она будет улыбаться.       Микаса купит себе платье. Самое красивое и девчачье. Под цвет подберет туфли. На каблуках! А еще у нее будет помада: Микаса поднимет его голову с пола и сотрет стекающую со рта кровь, а потом намажет ею губы. Такого яркого цвета не будет даже у придворных дам. Еще она сделает себе прическу: распустит волосы, соберет передние пряди и уберет их назад, потом завяжет красивым бантиком и посмотрит в зеркало. Чистое зеркало. Она улыбнется, скажет себе, что красивая. В точности, как ее когда-то называла женщина в детстве. Не так, как называл ее он.       Микаса видит, как выходит в свет. Темные стены тоннелей тотчас сменяются ясным небом с легкими облаками. Кругом болтливые люди, жизнь пестрит красками. А Микаса идет и оглядывается по сторонам. Она улыбается прохожим, и те улыбаются ей в ответ. Птицы сидят на тряпичном навесе торговца заливных фруктов и щебечут о своем. Где-то лаят собаки, но Микасе нет дела до них. На ней красное платье и туфли. На ее голове самая красивая прическа. Ее руки нежные, очаровательные. А губы яркие, цвета крови.       — Прекрасно выглядите, мисс! — снял шляпу мужчина и задорно улыбнулся.       — Могу сказать и вам то же!       Она ответила сдержанно и вежливо, как учили. Как должна отвечать девочка в платье. Мужчина кивнул, расправил шляпу и растворился в толпе, оставив за собой легкий запах сладкого табака и дешевого мыла. Микаса провела пальцами по юбке, стряхивая несуществующую пыль, затем платком вытерла ее с ладоней. Она была… прекрасной. Безупречной.       Микаса продолжила путь, ловя взгляды прохожих и рассыпая улыбки. Под ногами щелкал мостовой камень, на горизонте дымили лавки. И все бы было идеально, но на секунду сквозь витраж одного из ларьков ей показалось, что отражение в стекле — не ее. Что там, за гладью, стоит кто-то иной. Микаса моргнула — следы чужого лика исчезли.       «Не обращай на это внимание, Микаса. Сегодня — праздник. Ты заслужила его».       Она завернула за угол, где улица сужалась, и навстречу вышла девочка. Маленькая. Грязная. В пальто не по размеру. У нее были такие же глаза, как у той женщины из прошлого — женщины, которую Микаса когда-то звала по-особенному, прежде чем она забыла это слово.       — Мисс, у вас… — девочка подняла руку, указывая на пятно на рукаве.       — Ах… — Микаса взглянула вниз. Ткань была все той же — гладкой, светлой, только с небольшим пятнышком. Так не пойдет. Она должна быть безупречной.       Микаса нащупала в кармане все тот же платочек и поспешила оттереть грязь.       — Девочка, можешь пока подержать его?       Платочек упал ей в ладошки, пока Микаса разглядывала место с пятном.       — Спаси-… О. Кажется, ты уже вся испачкалась.       Микаса склонилась к ней, ведя по детской щеке пальцами. Но грязь размазалась лишь сильнее.       — Наверное, ты слишком сильно замаралась. — Микаса вздохнула: здесь она уже не поможет. — Что ж, пока-пока.       Девочка осталась лежать на земле, пока Микаса открывала очередную дверь, ведущую в тоннель. Совсем скоро она встретится с тем, к кому уже давно намечен визит. Внутри все клокотало от нетерпения. Еще немного! Подумать только! Микаса не скрывала своей довольной улыбки. Шаг за шагом по гладкой поверхности выложенных камней она приближалась ко второму уровню, где обжилась группка сторожей — ничего особенного.       — Имя, позывной. Ты кто вообще? — брякнул человек.       Микаса остановилась. В месте, где светит лишь одна маслянная лампадка, лица едва различимы. Их встреча неизбежна, предначертана. Микаса потянула за край натянутого капюшона и подняла голову к охраняющему. Простое девичье личико, милые большие глаза, красивые лоснящиеся волосы — мужчина в ужасе отшатнулся. В его глазах отпечатался страх, как перед обличившим себя адским отродьем. Микаса сделала к нему шаг, но это лишь усугубило ситуацию: на нее вновь наставили оружие.       — Что-то не так? — Простой вопрос. Но прозвучал как насмешка.       — МОНСТР! — истошно крикнули ей в ответ.       Монстр?.. Нет. Она не монстр. Она красивая, молодая, очаровательная девушка в не менее очаровательном платье.       Микаса мазнула по лицу рукой и вновь заговорила:       — Вы спутали меня с кем-то.       — НЕ ПРИБЛИЖАЙСЯ!       — Почему?       Липкость от деревянной ручки перекатывалась с пальца на палец. Отросшие ноготки задорно скользили по коже в нетерпении.       — ПРОЧЬ!       — Нужно извиняться.       Звуки стихали, пока в ушах не оставалось ничего, кроме единой нити — ее голоса.       — Скажи: «Ты не монстр».       Лицо мужчины было румяным. Он, как молодой паренек, ничего не смыслящий в отношениях с девушками, смущался в присутствии Микасы. Это даже умиляло.       — Ну же, нельзя такое говорить, это обидно.       Его волосы, сжатые в ладони, были жесткими, как солома. У Микасы они куда мягче и приятнее на ощупь. Слова подействовали куда сильнее ожидаемого, да так, что мужчина даже заплакал. Ее бровь едва заметно раздраженно дернулась и тогда она с силой подняла голову и с размаху впечатала в пол.       — Я даю тебе второй шанс, а ты им не пользуешься.       — П-прос… Т-хи!.. Кх, прос-ти!.. — Мужчина заплакал пуще прежнего; кровь пошла и со второй ноздри. — Ты не монс-стр! Не монстр!       — Всего-то нужно было приложить капельку силы и наглядно показать, — Микаса уже мягче подняла его голову, показав разлегшихся по комнате коллег, — что может произойти, если нагрубить.       Охранник обомлел, забыв о боли в сломанных ногах.       — Что ж… Если не возражаешь, я пойду, а, точно…       Прежде чем отправится на третий уровень, Микаса взяла мужчину за руку под его настороженные взгляды и одним движением рассекла кисть ножом. Он, еще не сразу понимая значение ее жеста, растерянно залепетал, постепенно переходя в панические вскрики.       — Н-нет… Нет!.. — мужчина пытался закрыть брызжущую кровью рану, не позволить себе истечь жизненно важной жидкостью, но под рукой ничего не было, а пальцев не хватало. — За-ачем?!       — М? Забыл кодекс? «Свидетели долго не живут».       Его лицо сменялось удивлением, неверием, паникой, в конечном итоге злой ненавистью и все это меньше, чем за десять секунд. Микаса лениво прикрыла глаза.       Она склонилась к нему, уперев локти в колени и положив лицо на ладони. Ее глаза иссушивали жизнь в его. Силы покидали некогда боровшееся тело, пока оно совсем не ослабло.       — Твои извинения не приняты.       Даже искорки ненависти не запечатлелось на бледном лице. Его голова без стука упала на пол и больше не поднялась. Микаса встала и продолжила свой путь.