Счастье

      Посреди каменного тоннеля из тьмы выросла деревянная постройка, упиравшаяся в потолок и занимавшая все пространство кармана. Дверь была громоздкой и по-мерзкому скрипучей. Пришлось приложить вдвое больше усилий, чтобы сдвинуть ее с места. Но когда цель была достигнута, перед Леви открылся целый сад тщательно задокументированных воспоминаний этого грязного места. Он быстро захлопнул за собой дверь и подпер ручку найденным рядом ломом. Замка не было — лишь вера в то, что никто сюда не сунется.       Архивная пахла гнилым клеем, мышами и разложением правды. Стеллажи тянулись рядами, как скелеты в гробницах: на каждом — пачки папок, узелки из старых шнуров, блокноты, наклеенные бирки, блеклые от пыли обложки. Глаза разбегались, а руки не знали, за что хвататься первым. Столько всего, но в распоряжении лишь час. Стрелки часов тикали в висках, перед глазами циферблат, а в затылке горели отражения глаз его ненавистников. Нужно было торопиться. Леви снял первую попавшуюся папку с полки — потянуло древесной пылью и жиром, которым протирают старую кожу. Край обрезан. Бланк слипся от сырости. Но почерк был аккуратным.       «…Раздел 3-B. Склад №7, юго-западный кластер. Человеческий ресурс: списан…»       Он прищурился. Пальцы перелистнули страницы: имена, даты рождения, причины «непригодности». На полях стояли кривые росписи, внизу — красная печать с символом одного из фискальных управлений.       — Человеческий ресурс, значит, — хрипло выдохнул он. — Да вы все с ума сошли…       Страницы полетели одна за другой, но никакой другой информации кроме свидетельств об утрате «человеческих ресурсов» обнаружено не было.       Леви двинулся дальше по складу. Под руку попалась следующая книга. Документы внутри были систематизированы пугающе четко. Места добычи ресурсов, маршруты перевозок, дубликаты ордеров с фальшивыми подписями. Но главное — записи о порохе. Порохе, списанном под нужды армии, но осевшем, судя по отчетам, где-то в местечке с красной пометкой «арендованная частная территория».       Леви выудил папку.       «…сектор B. Восточный корпус. По договоренности с предст▊▊▊▊елем Поставки-03 произведена передача 14 ящиков сухого заряда без инвентарного учета. Протокол подписан на имя И.Л. / З.Х. / Пункт «Аврора», склад ▊…»       Там же — планировка, список грузов, маршруты. И четкое указание: «Груз подлежит немедленному уничтожению в случае утечки».       С виду — обычный документ о передаче поставщиком ресурсов. Но вопрос был в другом: насколько это было легально и сколько людей замешано в этих схемах? Ведь что документы государственной важности делают в этом всеми забытом месте, до которого добраться можно вплавь по нечистотам?       Леви пролистнул следующие страницы.       «…Груз №Е-37, отмеченный как «каменный уголь», по заявке заме▊▊н на оружейный состав.       Получатель: частное лицо, финансирующее сектор Г.       Ответственный: ▊▊▊▊▊▊…»       Леви замер. Его пальцы вцепились в лист, как когти. Он читал подобные строки в других делах — махинации, подмены, игра со словами. Но это… Это был прямой, грязный, ничем не прикрытый след. Как если бы кто-то специально не стал убирать за собой кровь.       «Сколько рук в этом участвовало?» — подумал он. — «Сколько приказов передано устно, без подписи? Сколько еще шахт, ферм и складов замешаны в одном этом слове — оружейный?»       Он открыл другую папку, полистал.       «…Согласована: карательная группа Тональ-5 временно реорганизована для зачистки юго-восточной области. Перемещения зафиксированы, в отчет внесены не были. Запрос на транспорт одобрен ▊▊▊ подписи…»       «Зачистка… Чего? Свидетелей? Грузов? Или просто тех, кто знал лишнее?» По правую сторону что-то зашелестело. Леви прошелся взглядом по углам, выискивая, нет ли в комнате чего-то, кроме бумаги, что могло бы навредить. Но комната была пуста. Наверное, ему уже мерещится.       «…Отправка партии топлива была санкционирована по ▊▊▊▊▊▊ Г-3. Целевое назначение не указано. Финансирование пришло с «переизбытка средств на развитие сельх▊▊участков». Ведомость переоформлена…»       Сельхозучастки. Развитие. Партия топлива. Он представил, как под этим благим прикрытием уводятся ящики пороха, снаряды, бочки со взрывоопасной смесью. Леви напряг челюсть. «Куда они шли? Кому? Против кого все это?»       Лист за листом, улики накапливались. Откровения сыпались на голову как первый снег.       «…В архивах восточной фермы отсутствуют записи о прибывших за май–июнь. По заявке Люсьера М. туда был ▊▊▊▊▊▊ наблюдатель, но отчет исчез вместе с сопровождающими его документами…»       «…В рамках межведомственного соглашения 839 года частично выведено из резервов восемнадцать бочек нитропороха.       Цель — ▊▊▊▊▊. Перемещение зафиксировано.       Получатель: ▊▊▊▊▊▊▊▊▊▊…»       Страница за страницей…       «…Финальный платеж за поставку был проведен через третьих лиц, от имени хозяйственного фо▊да. В документах числится как «ремонт жилых объектов»…»       «…Старший надзиратель шахтной области запросил подписание молчаливого соглашения. Несанкционированный допрос рабочих. Подозрения в утечке данных по уровню оседа▊▊й и взрывов…»       И все это — разрозненные куски одной и той же мерзкой, черной ткани. Из них уже можно было кроить прямое обвинение. И, если его сейчас найдут здесь — эта комната исчезнет. Исчезнет вместе с ним. Вместе со всеми доказательствами.       Он быстро отобрал восемь или девять ключевых листов, за которые ему отрубят голову недоброжелатели. Согнул, выпрямил. Некоторые были настолько хрупкими, что потрескались — записи почти десятилетней давности. Леви на мгновение задумался. Папка была слишком громоздкой, одежда — пропитана сыростью. Плаща нет. Все, что у него было — тонкая рубашка, ремень, штаны. Он подошел к темному углу, где из стены торчал крюк — от старого фонаря. Вынул кинжал, отрезал болтающуюся с плеч ткань своей рубашки, аккуратно свернул листы, вложил внутрь еще один, обернутый в кожаную обложку с полустертым тиснением «Сектор B — учет поставок». Перевязал крепко, дважды, потом еще раз — и спрятал за спину, под одежду, туго затянув ремнем. Если его поймают — не найдут сразу. Если убьют — останется с телом. Но, если доживет до рассвета — это будет его билет на суд. Но погибать здесь Леви уж точно не планировал, он собака живучая, каких свет не сыщет.       За прочтением архивов прошло уже больше получаса, так что сейчас нужно думать, как выбраться отсюда и сбагрить весь компромат его коллегам, пока враги первыми не добрались до него. Теперь же остается только найти выход на верх и передать доктору Альбериху документы вторым письмом, а после бежать обратно — на поиски Микасы. Она неспроста пришла с ним сюда. Та или иная выгода была заложена в каждом ее шаге. Но какая — еще оставалось понять.       Перед тем, как взяться за ручку двери, Леви оглянулся. Думал, будет злость. А в итоге почувствовал лишь тошноту. И отвращение. Здесь не осталось ничего, что имело бы право быть забытым. Ни один отчет, ни одно имя в этих документах не заслуживало пыли — только свет. Только суд.       Бегло осмотрев стены пещеры, Леви нашел угол с нагромоздившимися друг на друга валунами, за которыми прятался неприметный глазу проход. Без лишних раздумий он направился по устланной чернилами дороге. Впереди не было видно даже малейшего просвета, от чего ступни бились о камни, а руки цеплялись за невидимые образы возможных препятствий. Долгое брождение по темноте заставляло то и дело сомневаться в подлинности выбранного пути. Даже факт, что это дорога была единственной не спасала от навязчивых мыслей, ибо всякое промедление — слишком высокая цена для ошибки. Но когда по ту сторону послышались голоса, Леви понял, что уже на пол пути к завершению своего последнего рывка в этом сумасшедшем марафоне. Свет, документы, Микаса. Совсем мелкие шаги в масштабах уже совершенного.       Улицы отличались от тех, по которым его вела Микаса: здесь просто невыносимо смердило рыбой. А еще несло сыростью от протекающей сети водных каналов под дорогами и произвольными мостами. Леви не хотелось и секунды задерживаться в этом поганом месте, потому бежал, что есть сил.       — Сколько-сколько?! Обдираловка! — раздалось откуда-то справа.       — Уверяю! Товар высшего качества! — словно в ответ донесся голос по левую сторону улицы.       Леви не вслушивался ни во что.       Логики в системе улиц и построек в подземельях никогда не было — лишь первосортный хаос и бедлам. Но даже после прожитых на поверхности пяти лет Леви по-прежнему отлично ориентировался в подобных местах. Это было что-то на уровне вшитых инстинктов при рождении в стенах кошмара. Он просто знал, куда могла бы вести та или иная дорога, и бежал туда, ведомый чутьем.       Удаленный карман. Мрачная завеса тоннеля. И лестница. Не та, что вначале, но та, что сумеет вывести его отсюда.       Леви поднялся быстро и уже через несколько минут морщился от ослепительно яркого света, сочившегося сквозь щели досок. Судя по всему, уже день. Надо торопиться. Разведчик бегло проверил сохранность бумаг, а после открыл изнутри запертую дверь постройки. Теперь свет хотел и вовсе сжечь всю поверхность глаз без остатка.       «Улицу бы определить…»       Как минимум, это был противоположный конец города, если судить по часовне. А еще центром здесь и не пахло. Теперь нужно было добраться до третьего округа — серединного кольца города, разделявшего центр и приближенные к Стенам его части. Он втянул в легкие сухой воздух улицы, привыкая к резкому контрасту между подземным смрадом и верхним городом. Здесь пахло пылью, известкой и человеческой суетой. Рынок гудел, кареты тряслись по булыжной мостовой, дети визжали где-то за забором. Жизнь текла сама по себе — и будто не замечала того ада, что прячется внизу.       Леви шагал быстро, глухо отдавая шагами по камню, и крепче прижимал под мышкой сверток с листами. Это был его трофей и приговор одновременно. Куски бумаги, на которых держалась память об убийстве, жадности и предательстве.       Мысли о Микасе возвращались так же внезапно, как боль в висках. Вчера он бы сказал, что она — заложница обстоятельств. Сегодня — что она сознательная лгунья. Сейчас — сомневался во всем одновременно. Где истина? Девчонка, что сидела у костра и смотрела сквозь огонь — это был просто ребенок, выброшенный из жизни. Но та же девчонка умело вела его кругами, прятала часть правды и в упор смотрела в глаза, не дрогнув. Для чьей игры? По иронии судьбы именно от этого человека Леви ждал правду всей своей и не только жизни. Но способен ли на нее лжец? И лжет ли она?       Леви стиснул зубы. Нет, его не интересовало оправдание — ему нужна была концентрированная правда и только. Чтобы осушить одним глотком и захлебнуться.       Кто стал причиной сожжения фермы и предшествующего уничтожения отряда 56-й экспедиции.       В планах все выглядело просто: отдать письмо через Альбериха, передать Эрвину все материалы и тем самым поджечь цепь, которую никто уже не остановит. Потом — разобраться с Микасой. И самому уйти. Ни честь, ни служба, ни этот проклятый мир уже не держали его. Оставалась лишь навязчивая потребность поставить точку, чуть ли не граничащая с инстинктом, и одержимость сломавшим его уже в тот момент прошлым.       Леви вышел на нужный перекресток, и шаг замедлился. Дальше улица была перекрыта. Толпа, почерневшие каменные стены домов, заглядывающиеся зеваки. Вдалеке мелькали мундиры военной полиции. Леви нахмурился, обведя взглядом доски, груды камня и… обугленные балки. Кажется, у него дежавю. Неужели это рук дело виновников двух предшествующих инцидентов?..       — Эй, что тут? — спросил он у прохожего, выудив в тени мужчину с корзиной.       — Взрыв, — буркнул тот, не глядя в глаза. — Говорят, дом подорвали. Всех разнесло. Господин Майер погиб…       — Ма-… Что?..       Леви остался неподвижным. Несколько мгновений — и шум улицы будто растворился в глухоте. Перед глазами — лишь пустой коридор, в котором не осталось выхода. Письмо, компромат, вся его ставка на эту партию… обрушилось в прах.       «Альберих мертв».       Кто? Зачем? Неужели, преследователи обнаружили их? Или уже взяли на мушку, ожидая нажатия на спусковой крючок? Все полетело в тартарары. Плану конец. И как теперь передать штабу компромат на подземную деятельность группировки? Но тотчас в голову ударила другая мысль. Еще более мрачная:       «А получил ли вообще Эрвин первое письмо?»       Ноги приросли к земле, по которой беспечно бродили ничего не подозревающие люди. Они думали о будничной рутине и забавах, а у него сейчас мир рушился на глазах: цели, планы, надежды.       Все снова идет к неизбежному краху. Даже девчонка, в которой Леви видел такой же ржавый болтик как и он, не подходящий к единой конструкции, предпочла его скудной компании одиночество. Возможно, прямо сейчас его затылок красуется по центру вражеского прицела. Или кто-то поджидает из-за угла. Продолжена ли охота на него или нет — об этом даже никто не узнает. Если убьют — объявят без вести пропавшим, может, даже окрестят за это предателем. А если Леви нападет первым — спину прикрыть будет некому.       Паранойа плела свои цепкие сети в его зараженном рассудке, и сделать с этим он ничего не мог. Одно за другим, одно за другим. Неприятности копились, а потом обрушивались с удвоенной силой. Люди шли, задевали его плечами, что-то говорили возмущенно в спину, окрикивали, бормотали. Шли.       Какой же он глупец.       Понадеялся, что все так чудесно сложится.       — Почему мне нельзя пойти с тобой? — раздался за спиной дрожащий голос.       Леви молча повернулся на звук.       Перед ним стояла она. Птичка, вылетевшая из незакрытой двери его клетки, только чуть более миниатюрной версии.       — Почему?.. — отзеркалились ее слова сами собой. Леви не нашел фразы лучше, чем то, что была подвешена на языке: — Ты… живая?       Ответа не последовало.       Тогда он потянулся к ее лицу, но слабый силуэт тотчас растворился в воздухе.       Конечно, настоящей Микасы здесь быть не может.       Но тут уже другой голос постучался сзади:       — Ты помнишь эту улицу?       — Цветик?       Девочка в чисто белом стояла на земле, перед ним. Но не в этой реальности, нет, а там, где доступ был только у них двоих. Она бросила грустный взгляд на подворотню меж домов.       — Впервые вы встретились отнюдь не на ферме. Но, кажется, твой мозг не посчитал эту встречу достаточно важной, вот и вышвырнул эти воспоминания.       Леви теперь уже более вдумчиво оглядел окружение. Но в памяти нужное было уже давно стерто.       — Это было четырьмя годами ранее. Эрвин отправил тебя в Стохесс, чтобы ты отнес в цеховую организацию соглашение на сотрудничество. По пути ты наткнулся на компанию людей, что зажали в подворотне девушку, а затем помог ей.       — Почему она просила пойти со мной?       — Тебе ведь знакомо чувство, когда твой единственный дом — единственный кошмар? — Цветик поравнялась с ним. — Микаса тебя не забыла. Так что узнай лучше у нее при встрече.       Значит, они уже встречались ранее… Вот почему Микаса тогда спросила, не узнал ли он ее. Надеялась, что помилует и отпустят? Или из простого любопытства? Другого логического объяснения не нашлось. Одно Леви знал точно: на ее счет нельзя быть уверенным. Хотя бы не сейчас.       — Помоги мне ее найти, — твердо произнес Леви просьбу. — Я знаю, что тебе это известно.       Люди шли своими тропами, словно не замечали его — грязное и помутневшее пятнышко на своих богатых мощеных дорогах. Существование такой незначительной для них детали подобно пылинке.       Цветик нахмурилась.       — Вопрос не в объеме знаний, а в том, сколько ты готов заплатить за них? — Ее глаза опасно сверкнули, предупреждая Леви, что тот явно пересекает границу дозволенного.       — Сколько же ты возьмешь?       Цветик ухмыльнулась его ответному выпаду, но быстро вернула себе серьезность.       — Ну, к примеру… жизнь?       От ее слов на плечи словно разом свалилось нечто тяжелое.       — Конкретнее.       — Шутка. Наполовину. Наполовину правда. Я не жадная, честно.       — И что тебе даст «жизнь»?       — Абсолютно ничего. Ты должен понимать, что плату взымаю не я. А ты. У самого себя. Я лишь спусковой крючок, заставляющий твое сердце качать кровь в пять раз быстрее, а нервную систему чуть ли не лопаться от каждого сказанного мной откровения.       Дыхание было глубоким, тяжелым. И тем не менее, он должен был рано или поздно добраться до этого момента.       — Сколько у нас есть времени?       — Микасочка сейчас… самую малость развлекается. Остановить ее радость успеешь, не переживай.       — Все те головные боли… — твоих рук дело?       — Мимо. Я бы любезно приоткрыла тебе завесу Вселенских тайн, но ты еще не дал согла-…       — Согласен, — резко оборвал ее Леви на полуслове, оттягивая ворот рубашки на завязках. — Говори, мелочь. А затем веди к девчонке.       Цветик обиженно прыснула. И тем не менее, как и обещала, заговорила:       — Раз так хочется знать — Микаса в скором времени умрет. И нет, я сейчас не о такой смерти. В вас обоих есть изъян, из-за которого она вынуждена быть рядом с тобой, чтобы не отправиться в мир иной. К тебе это тоже относится, но в другой форме: тех самых мигреней и прочей дребедени.       «Изъян?.. Умрет?..»       — Но ведь ты сказала, что у нас еще есть время?! Какого черта ты его тянешь?!       — Не кипятись, капитан. Во-первых, не такая уж и критическая у вас зависимость в малом расстоянии друг от друга. Часик-другой погоды не сделают. Во-вторых, когда ты подписывался на эту информацию, в ее плату входило и это…       Впереди показалось смазанное, неточное подобие ранее увиденного Подземного Квартала, который нарисовался прямо на каменной поверхности стены дома. Только улицы внутри были куда темнее.       — Иногда можно срезать путь.       Леви стоял, не двигаясь. Какой же это абсурд, какое же это безумие. И коснулось оно именно его. Он провел ладонью по лицу, снимая все невысказанное за последние дни, но стоило глазам нащупать размытый силуэт пальцев, оторопел.       Цветик, зная наперед его вопросы, коротко ответила:       — Это и есть плата. Если во сне умереть не больно и не страшно, то в реальности все имеет свой вес.       Пальцы. Они почернели. Каждый — по фалангу.       — Что с ними будет? — Леви насторожился от одного лишь вида, как казалось, омертвевшей ткани.       — Ничего. Просто потеряют чувствительность. Пользоваться, как и раньше, сможешь. Если бы я сказала чуточку больше — попрощался с ладонями.       Он сам согласился на эту сделку. Это было осознанным решением. Сейчас тревожится нужно о другом.       — Ну что?       Цветик встала и с довольным лицом протянула Леви руку. Тот настороженно взглянул на нее, на проход, а после взял ладонь и решительно направился к бездне.       — Веди.

***

ПЕРВОЕ ПРАВИЛО ПОДЗЕМНОГО КВАРТАЛА:

Квартал — твой дом. Любой, кто поднимает руку на него и его людей, — мертвец. За пределами Квартала все чужие, но внутри — свои, пока не нарушен закон.

Строки завета отпечатывались на коже самыми разными следами: синим неповиновением, розовой болтливостью, красной виной. Ты никогда не знал, что тебя ждет сегодня.

«Мы — дети Подземного Квартала, отдающие всех себя ради процветания группировки! Мы — дети Подземного Квартала, что поит, кормит и одевает нас, посвящающие всех себя ради чести, принципов и будущего этих улиц! Мы — дети Подземного Квартала, готовые пролить кровь собрата ради вершения справедливости над грехом!»

Я не помню, сколько раз приносила улицам Квартала эту клятву. Кажется, она была со мной всегда, произросла сквозь время, чтобы даже спустя столько лет эти тексты отлетали у меня от зубов. Я не читала меж строк, для меня это были бездушные буквы, в которых не имелось права ошибиться. Ошибка равняется поприканию чести и принципов группировки. А этот грех карается розгами. На моей спине до сих пор есть следы ошибок и провалов, которые я никому не позволила увидеть. Даже тем людям в халатах, намеревавшихся разобрать каждый сантиметр моего тела на такие же бездушные строчки — а это уже попрекание моей чести и гордости, которые лишь крепли с годами.

      Вниз вела крутая лестница, оббитая сырым металлом. На каждом пролете — лампы в ржавых решетках, подрагивающий свет которых вырывал из мрака куски серых стен. Микаса знала: чем глубже, тем меньше у нее времени. Чем быстрее, тем тише все закончится.       На первом уровне уже лежали тела. Второй — почти пуст, только следы поспешного бегства. Но третий… третий дышал людьми.       Внизу ее встретил запах оружейной смазки и чего-то сладкого, неприятно липнущего к небу. Она успела перехватить нож покрепче, прежде чем из бокового коридора вышли двое. Не успели даже понять, кто перед ними, как один осел, схватившись за горло, а второй успел выстрелить — пуля звякнула о стену позади.       Она двигалась бесшумно, почти скользя между тенями, перерезая коридоры, пока звуки боя наверху глохли. Здесь уже не было рядовой охраны. На третьем уровне каждый шаг отзывался угрозой: тихий щелчок взводимого курка, короткая команда вполголоса, шаги, подходящие с разных сторон.

ВТОРОЕ ПРАВИЛО ПОДЗЕМНОГО КВАРТАЛА:

Нарушение слова карается так же, как и предательство. Обман своих — смертный грех, чужих — дело выгоды.

      Я научилась извлекать выгоду даже из самых тупиковых ситуаций. Могла бы сказать, что обязана этим Подземному Кварталу, но за это лучше откушу себе язык, чтобы такие непотребства больше никогда не вылетали из моего рта. Засады, облавы, взятие в кольцо и на мушку — все это пройденные и незначительные этапы взросления каждого члена группировки. Мыслить за двоих — вражины и себя — действовать здесь и сейчас в согласии с рефлексами, оборачивать условности окружения в свою пользу — глубоко высеченные навыки на памяти мышечной и мыслительной, которые не сотрет и не замажет уже ничто. Все это давно осело в костях, а кости не удалить. Даже четырехмесячный перерыв на богом забытой ферме ни коем образом не скажется на подготовке.

      Микаса шумно дышала. Ртом. Кровь, полностью пропитавшая ладони и слившаяся с кожей, тянулась каплями и множественными разводами к своим хозяевам. Другая же обволакивала пальцы на задетом боку под рубашкой. Незначительный порез — не более, но образ искупавшегося по голову в грехах палача заставлял противников коченеть от ужаса. Привитая трезвость умов замирала вместе с ними. И пока они опоминались и пытались думать — Микаса действовала. В бою все средства хороши: будь то удар в спину или заминированная хата друга. Победе плевать, какой ценой она была отдана победителю. А проигравшим — что будет после поражения.       Микаса протерла лицо от пота и всмотрелась вдаль. Оставалось совсем немного. Несколько поворотов, пролетов, холодных потолков и стен… И она будет дома. Ведь дом там, где тебя ждут.

ТРЕТЬЕ ПРАВИЛО ПОДЗЕМНОГО КВАРТАЛА:

Все, что видишь и слышишь внизу, остается внизу. За разглашение — смерть. За предательство — смерть.

По моим венам течет многолетняя история места, где я выросла. Но вспомнить я могу немногое: стыжусь этого и рада одновременно. Ведь чести убитых не существует — мертвым плевать, с каким тоном будет слетать их имена с уст живых. С другой стороны, после них остается наследие, которое надо беречь и лелеять, как матери ребенка, тот самый бесценный вклад в общее дело, на которое они положили свои жизни. Я хотела бы навсегда оборвать все связующие с ними звенья, но, боюсь, лица их будут до скончания веков преследовать меня, пока наконец не изведут и я в конечном итоге не стану той последней переменной, что раз и навсегда замкнет и оборвет порочный круг. Это мое предназначение. Это наша присяга — не Квартала.

      На третьем уровне дышать было совсем тяжко. Возможно, из-за длительного бега и выматывающих действий. Или отсутствия свежего воздуха, к которому Микаса успела привыкнуть, гуляя по раскинувшимся лесам. Душу грела мысль, что скоро она дойдет до конца этажа и сыграет последний акт этой многолетней пьесы в убийственном танце. Зрители будут предвкушать финал. Что же одержит победу: добро или зло? Но стоит вдуматься в вопрос и сразу становится ясно, что «добра» там никогда и не было. В таком случае, лучше перефразировать на «зло и куда большее зло». Именно. Это определенно станет самым грандиозным представлением. Люди будут стоять вокруг, хлопать в ладоши, и желать самой болезненной смерти. Будут восторженно кидать в ее сторону камни. Кричать так, что капилляры в их глазах окрасят белки в красный. Ох, какому же представлению быть! Какому представлению быть! Горячая кровь неумолимо бурлит внутри и смех волнами рвется наружу, Микаса его и не сдерживает. Впервые за столько лет ей дозволено столько радости в один день! О, до чего же грандиозен этот день!       — Смотри: я смеюсь! Представляешь? Как ты не можешь хотеть смеяться со мной? — спрашивала она встряхивая парня за ворот дряблой кофты. — Смейся! Смейся!       Микаса хотела бы тряхнуть его еще раз, но голубые глаза уже закатились за веки.       — Все вы так делаете, когда я рассказываю о своей радости, — закатываете глаза. Думаете, мне не тяжело, как вам?!       Она с силой бросила его на каменный пол, не зная, куда деть руки опаленные раздражением и ненавистью. Сейчас хотелось выплеснуть скопившееся разом и сполна. Но нельзя. Нельзя. Еще немного, потерпеть. Нужно сорваться на правильном человеке, чтобы тот узрел собственную агонию и агонию других.

ЧЕТВЕРТОЕ ПРАВИЛО ПОДЗЕМНОГО КВАРТАЛА:

Квартал берет все, что хочет. Твоя жизнь, твой товар, твой долг — теперь их. Ход вразрез с приказами командира — наказание. Попытка ухода из группировки — смерть.

Я была слишком юна или, скорее, наивна, чтобы с первых дней привыкнуть к резкому повороту в своей жизни.

Мне плевать, о каких там титанах шептались побывавшие сверху. Да и о чем речь, если даже в ограничивших свободу Стенах люди так подло грызут глотки за крохи власти. О чем речь, если твоя единственная угроза всегда исходила от тебе подобных? Титаны никогда не были проблемой. Победи их человек, угроза не уйдет.

Тональтье говорил, что наше обучение подобно огранке драгоценности. «Алмаз — это камень, не сломавшийся под давлением». И на нас давили с удвоенной силой. Работа на тренировочном поле боя, работа вне тренировочного поля, работа ночью.

Мне пришлось отбросить всякие моральные убеждения и свои ничтожные ценности, чтобы хоть как-то окончательно не сойти с ума в этом логове змей и крыс. Как же забавен факт моих усердных попыток удержать рассудок в здравии, контролировать поток мыслей, которые шли после «проб пера» и последующих зачисток. Если я осознаю, что безумна, делает ли это меня здоровой? Вопрос со звездочкой.

В прочем, как и хотел Тональтье, я стала тем самым граненым алмазом за те восемь лет жизни под одной крышей с группировкой. Только вот растерявшим весь свой блеск и ценность. Нормальным человеком мне не стать, а прошлую себя не вернуть, да я даже и не помню, какой была.

— ПРОШУ, ПОЩАДИ.

Может, милосердной?

— Не надо… Н-не… Умоляю…

Эмпатичной?

— Командир отдал этот кусок мне, свали к чертям!

Заботливой?

Да нет. Бред какой-то.

Но надо сказать, что отбросив привычные устои, стало легче жить. Мерзавка я та еще, но кому и когда было проще? Это Квартала мои методы.

      …Вскоре впереди открылся небольшой зал с колонной по центру и массивной дверью в дальнем конце — это была прихожая. Самое интересное находилось за ее пределами. По спине тек пот, а дыхание с каждым разом тяжелело. Единственным огоньком света была горящая лампадка, подвешенная на выступающую доску стеллажа. Которыми, к слову, и были заставлены все стены. Все-таки память не подвела и Микаса нашла верный проход в этом муравейнике, хоть и была здесь пару раз. А теперь…       Они ждут ее.       Микаса идет к стеллажам, на запыленных досках которого рядами и столбами лежали ящики, доверху заполненные угольно-черными камнями. Подходит к ящику с заготовками факелов. Берет один и поджигает промазанную тряпку огнем лампады.       Они подталкивают ее к выходу.       Пальцы касаются железной ручки двери и надавливают на нее.       И наконец…

ПЯТОЕ ПРАВИЛО ПОДЗЕМНОГО КВАРТАЛА:

Убей или будь убит.

Так лаконично, так незамысловато. Но предельно ясно.

Безусловно, в месте, где воля и мысли — табу, зарождение протестующих было делом времени. Другой вопрос — как с протестующими расправлялись.

Кодекс Подземного Квартала безжалостен и высечен на спинах неугодных их же кровью. Он не подразумевает под собой само существование слов «жалость», «сочувствие», «милосердие». Все должно быть под контролем, даже мысли людей и тем более — чувства. Привязанности не существует. Это лишь глупые придумки людей, которым хотелось скрасить свои серые дни. Истинным же, которым открыта правда и основные кредо, нет дела для подобных нелепиц. Эмоциональные связи лишь туманят трезвость и топят холодность. Рука рискует дрогнуть, а с языка слететь отрицание.

А это недопустимо.

«Ты — мой прекрасный бриллиант, Тридцать шестая…»

Бриллиант…

Прекрасный…

По моей шее ползла змея, что утягивала горло лишь сильнее с каждым новым робким вдохом. Ее яд стал зависимостью. Ее слова — благодатью для ушей.

«Прекрасное сокровище…»

Да. Твое прекрасное сокровище. Твое единственное и неповторимое, Тональтье.

      …Из-за двери рванул отряд из пяти-шести человек. У дальних стен шахты стояли арбалетчики, ждущие действий авангарда. Микаса пулей отскочила от стены в сторону колонны, когда воздух разрезал пролетевший нож. Свет в лампаде испуганно задергался и зажмурился на миг. Противники заходили с двух сторон. Времени, чтобы опрокинуть на них разом стеллаж под сотню кило, не было, пришлось выйти за порог зала, где уже вовсю несло теплыми запахами свежей мертвечины. От духоты неистово кружилась голова, резь в боку все больше давала о себе знать постоянными кровоподтеками. Сейчас, за стеной, угроза удара с тылу от арбалетчиков сойдет на нет, а узкое пространство не позволит взять в кольцо. Остается только разобраться с отрядом по отдельности и прочистить путь вперед. Последний рывок. Последний.       — Гха-а-а!.. — мучительно завопил мужчина, опрокидывая со звоном небольшой топорик.       Вся ее недавняя мимолетная радость отошла на второй план, отразившись расчетливым хладнокровием на лице. Границы дозволенного и непозволительного уже давно были стерты.       Микаса заняла удобную позицию, из которой смогла зажать отряд в ловушке окружения. Мертвое тело служило живым щитом для отражения всех попыток атаковать ее. Оставалось держать позицию до последнего и ждать момента для штурма.       — Рожа предательская, как смеешь вообще сюда заявляться?! — воскликнул один из нападавших.       Следом завопил мужчина, которому Микаса проколола ладонь, потянув его на себя.       Жмурясь от прыснувшей в лицо крови из перерезанной артерии на шее, Микаса процедила:       — Второе правило… Обман, кх-х, своих — грех. А чужих — дело выгоды.       — Сволочь.       Выскочивший боец Квартала действовал без промедлений. Его многолетний опыт был виден в каждом его действии, взмахе. Взгляде. Микаса успела представить под удар тело его сослуживца, чтобы разорвать дистанцию. Рана вновь дала о себе знать.       Нож был полностью измазан кровью десятков людей. Ладонь то и дело соскальзывала до самого лезвия, едва не проезжаясь по его краю. Микаса встала в стойку, выставив кулаки перед собой и положив нож в один из них — как ненужный придаток. И все же она ненавидела кулачные бои.       Мужчина насмешливо швырнул свое лезвие в ее сторону, от чего Микаса быстро увернулась и рванула к нему. Уклонение, рывок, падение, рычание, удар. Инстинкты брали управление телом на себя. Глаза не успевали запечатлеть все, что видела стрелок, лишь впопыхах догоняли видимое.       Ладонь бойца полностью обхватила голову Микасы, а после с силой впечатала ее в стену. Болезненная встряска отдалась эхом в челюсти, в зубах. Тело мимолетно поразила судорога, дезориентировав. Пальцы обеих рук впились в кисть недруга. Второй удар пришел ровно в ту же точку на затылке. Стало темно.       Если она сейчас умрет, что произойдет? Ее сразу низвергнут в Ад или оставят в качестве зрителя наблюдать за тем, какую участь уготовят ее телу? Ни одна из перспектив не радовала. Микаса была одержима лишь одной идеей: добраться до внутренностей этого прогнившего организма — шахт, где добываются все ресурсы королевства, и разнести там все к чертям собачим. Чтобы побольше насолить тому, кто не позволял «собаке кусать руку хозяина». Как он и хотел, Микаса не укусит, даже не убьет. Она методично вырежет все, чем дорожил этот хозяин и заставит его давиться своими истошными криками отчаяния. Именно… Заставит…       Пришла в себя Микаса из-за своего пронзительного крика. Горло было пересушено. Боль вернулась не сразу, но когда это произошло, Микаса вдруг поняла — кричала вовсе не она.       Заслон перед глазами сошел, а после стрелок увидела, как ее ладони раздвигали две параллельные в кисти мужские кости. Боец стоял на коленях, судорожно дергая второй рукой в попытках остановить процессию. Микаса поняла, чего хотело добиться ее тело. Поэтому продолжила с удвоенной силой разрывать руку, которой ее посмели ударить.

      Убей или будь убит.

      Убей или будь убит.

      Убей или будь убит!

      Дыхание участилось. В глазах бушевали азарт, ярость и ненависть одновременно. Микаса потянула за кости сильнее.       — Р-р-ра-а-а!..       Вопли окрасили все стены своим душераздирающим эхом. Мужчина завалился на бок и начал хаотично, даже потерянно дергаться, безостановочно заикаясь. Тихие всхлипы мешались с шорохом грубых ладоней по камням.       Он тронулся умом.       Прямо сейчас. В этот самый момент. И до такого состояния его довела Микаса самолично. За несколько минут. Таких ей уже доводилось наблюдать. Такова и она сама.       В ее руках были сжаты кости. Чего только не сделаешь, чтобы уцепиться за жизнь. Быть может, она все еще будет способна на милосердие, если убьет обезумевшего мученика его же «руками»? Сейчас он больше походил на беспомощного ребенка. Пожалуй, так и сделает.       Затих бывший боец не сразу: кости, на удивление, было тяжело протиснуть внутрь, даже несмотря на острые края. И все же он затих. Больше не всхлипывал. Больше не елозил. Микаса потупила на его лице взгляд на пару мгновений, а после схватилась за бок и присела. Надо было перевести дух. Голова и без того раскалывалась, дышать просто невозможно. Еще чуть-чуть, еще чуть-чуть. Последний рывок. Микаса запрокинула голову и прикрыла глаза.       Еще чуть-чуть…       Кратковременную тишину прервали редкие хлопки в ладони, идущие из зала.       Микаса не сдвинулась с места. Она уже видела наяву золотистые волосы, беспорядочно сползающие на плечи. Она уже видела самодовольную улыбку и надменный взгляд. Она уже знала, кто это.       — Вот мы снова и встретились… Тридцать шестая. Что-то не припомню, чтобы вызволял тебя с фермы. Нехорошо ослушиваться кодекс.       — Сначала меня прогоняешь… А сейчас пытаешься упрекнуть правилами?       Он усмехнулся ее словам столь беззаботно, как если бы не осознавал весь масштаб происходящего.       — Я надеялся, что душой ты все же следуешь им. Квартал дал тебе возможность реализовать свой… — Его взгляд поверхностно обошел каждое бездыханное тело. — Потенциал. На полную, причем.       — И нахрен мне такой потенциал?       Микаса, стиснув зубы, встала с колен. Она ни за что не покажет ему свою слабость. Иначе эта змея мгновенно воспользуется мимолетным преимуществом.       Тональтье же тем временем обходил тела под ручку с конвоем арбалетчиков, которые все это время ждали приказа. Вид их ненаставленных ружей казался безвреден, но только пока. Стоит фигуре по центру поднять руку — и они сорвутся подобно охотничьим псам.       — Разве не с помощью этого самого потенциала ты сумела пробиться до самых недр Стохесса?       Микаса ощерилась.       — Упускаешь момент, что если бы ты не затащил меня сюда когда-то, мне бы и не пришлось никуда проби-…       — Ложь, — перебил он внезапно. — Какая бы участь тебя поджидала, не обрати я на тебя свой взор тогда на рынке? Скажи спасибо своему смазливому личику. Иначе бы тебе пришлось прислуживать в доме какого-нибудь старого извращенца или того хуже: в доме удовольствий.       От последнего Микасу передернуло. Кривая улыбка разошлась по лицу.       — Если не забыл, твои сволочи мне его и устроили.       Тональтье остановился. А после с улыбкой хмыкнул.       — И я помог тебе их всех убрать.       Кажется, на лбу только что вздулась вена от одного только мерзкого тона, с каким он смел говорить на темы, которые для нее по-прежнему свежи и болезненны.       — В любом случае, раз мы встретились здесь, не могла бы ты, мой самородок, объяснить, когда успела обзавестись такой ужасающей силой? — Тональтье явно говорил о разорванной руке его подчиненного.       Микаса усмехнулась, поймав момент, когда может насолить ему даже по мелочи:       — В какой момент сумела превзойти наставничка? Чтобы ты сделал, узнай об этой силе?       Мужчина сощурил глаза, становясь более серьезным.       — Не раздумывая забрал и подчинил.       И тогда после его слов по тоннелю пробежался истерический хохот.       — Жадная ты сволочь… Ха-ха. — Она схватилась за лицо, сдерживаясь, чтобы не рассмеяться еще сильнее. — Ты не меняешься. Ну ничего. Скоро и этому я положу конец.       Мужчина нахмурился. На Микасу тотчас навострили стрелы арбалетов стоящие позади него люди, но Тональтье, на удивление, приказал им остановиться в раздражительной манере:       — Думаете, мне не под силу разобраться с предателем? Какого вы мнения о своем командире?! — Рука сдернула ворот, пуговицы полетели оземь. Его ненавистный взгляд устремился к насмешливому — Микасы. Из-за нее привычная холодность мышления дала сбой, а нервозность вылезла наружу. Она всего лишь девочка из недалекого прошлого. Всего лишь предательница. — Две, — сказал он резко.       — Одна, — тотчас возразила стрелок.       Тональтье прыснул.       — А самоуверенности тебе не занимать… Хорошо. Минута так минута.       Карман, соединяющий шахты и переднюю, был более чем удобен для спарринга двух бойцов Квартала.       «Последний бой… Последний», — шептала себе Микаса, занимая стойку.       Оппонент ждать себя не заставил, аналогично сопернице, выставив руки перед собой. Арбалетчики расступились, отойдя к стенам.       Тональтье хотел жаркого боя, который, подобно финальному аккорду все одномоментно прояснит и поставит точку на странице этой ветви истории. Он полагал, что после всех прожитых лет, Кара явится к нему за его головой в обличие некогда помилованной им самим же обезличенной куклы. Тональтье знал, что однажды его захотят отправить в преисподнюю, и при этом не был готов туда отправиться, пообещав, что пустит в ход все сподручное, но останется на вершине пирамиды. Вот только Микаса уже давно сожгла всю книгу целиком и разом на кострище ненависти своей и остальных, о чем соперник не мог догадываться, ведь априори руководствовался лишь логикой и расчетом, что шло вразрез с чувствами. Его можно было бы убить и дело с концом, но истинное наслаждение лежало в крахе созданного им творения, его империи, его мечт. Понимание этого было во власти чувств, которыми Тональтье никогда не располагал.       И если он видел в этом поединке их последний танец, что определит вышедшего победителем, то Микаса даже участвовать в нем не собиралась. Она уже все решила: давно, когда еще только в нос бил запах горящей древесины, когда люди бежали от живого воплощения кошмара, когда даже птицы на них не смотрели с небес. Все было решено уже в тот момент.       И судьба указала пальцем на нее.       Бой оказался сорван уже в тот момент, когда в воздухе смешались спертость с едким запахом распыленного по всему пространству порошка. Видимость сразу снизилась до нуля, а дезориентация ударила в голову каждому.       Тогда-то впервые за время пребывания в Подземном Квартале и был встречен живой человек.       — Микаса!..       А после ее потянули за руку прочь с арены.