Счастье

Аннотация

Существование второго подземного города повергло все общество в шок. Грязная правда спустя столько лет всплыла вместе со всеми ее порождениями.

В глазах народа смешались краски: герои стали злодеями, а злодеи — героями. Имена защитников теперь на устах вместе с теми, кого уже ни что не в силах оправдать.

Судьба дала новый шанс. Судебная процессия началась.

***

Лживый. Лживый свет. Счастье тоже мнимое. Жизнь всегда оканчивается смертью. На белом всегда будет красный. Красный-красный-красный. Много красного. Жизни больше нет. Счастья не существует. Ее здесь нет. Смерти тоже. Тоже-тоже-тоже. Все иллюзия. Обман. Ловушка разума. Наваждение. Колдовство. Мама жива. Папа жив. Они не лежат на полу в собственной крови, и кровь не пропитывает древесину. Они не смотрят навсегда застывшими глазами в потолок, а их лица не искажены ужасом. На пороге их дома не стоят незнакомые люди с топором и жадными улыбками. Она не стоит у стены и не видит всего этого. Все это ложь. Очень. Реалистичная. Ложь. Ложь, от которой неистово бушует сердце, готовое разодрать грудную клетку и выскочить наружу. Ложь, от которой все внутри мертвенно похолодело и замерло в ожидании судьбы. События сползают с веретена худой потрепанной нитью и медленно затягиваются на шее. Воздух не может протиснуться в узкую сплошь изрезанную глотку. Кажется, еще чуть-чуть и жизнь задохнется. Пусть хоть кто-то услышитеёе отчаянный визг, стекающий по стенам огромного одинокого тоннеля. Ее не схватили за руки и не перевязали их плотной веревкой за спиной. Они не говорят об ее продаже в рабство. Она не смотрит лишенным лучика надежды взглядом в далекую-далекую даль. Это ведь по-прежнему ложь? Она внемлет голосу — исчезнуть и проснуться… Хочет внемлить, но не может, ибо это не кошмар, а жизнь. Не лживая, не иллюзорная, не фальшивая, как хотелось бы. Обманчивай голос. Соблазнительный. Шепчет сладко, гладко: «Ложь! Ложь все!» пусть и правдой все является. А время идет. Протекает меж костей, огибая ребра; зарывается в каждый позвонок, отдаваясь ноющей пульсацией в зубах; проскальзывает сквозь коленные чашечки, заставляя ежиться не то от боли, не то от холода. Когда все закончится? Когда настанет свет? Когда счастье снова постучит в окно? Веки смыкаются: больше невмоготу было лицезреть конец белой счастливой полосы. Смерть явилась в этот злосчастный день. Нет больше ее. Нет больше «Микасы». Микасу тормошат. Теребят за плечи. Дергают за посеревшее платье. За скрежетанием со спины следует странная свобода. Руки больше не болят — кровь прилила к онемевшим пальцам, болезненно пуская иголки по венам. — Пряч-чься, милая… Микасу силой развернули в обратную сторону. Взгляд полный нестихаемой жизни цвета зеленой рощи жадно впился в ее лицо — ангел! Ангел! Кто ты? Все черты его или ее лица смазанные, с примесью красных вкраплений. Неужели их лесную глушь видно с небес? От спасителя слышались слова — невнятные, размытые. Ее молитвы были услышаны! Помощь пришла! Свет не забыл этот темный изуродованный уголок! Она не одна! Не одна! Ее нашли и выдернут из затягивающей вглубь бездны! Господи!.. Микаса, почти что инстинктивно, встала с пришедшей помощью на дрожащие ноги и закрылась в шкафу — отгородилась от внешнего вражеского мира. За пеленой озерной глубины скрип дверцы не долетал до ушей, растворяясь в хаосе мыслей. Темное царство вещей и дерева полосовала яркая линия света, бьющаяся снаружи. Она могла только зажать покрепче рот двумя холодными ладонями и беззвучно истекать слезами. Кто она? Что происходит? Микаса забилась в углу, пробираемая до костей дрожью, сравнимой с предсмертной конвульсией. Она тоже умрет? Что же произойдет с тем ангелом? Обманчивый мираж родительских голосов показывал разум, в то время, как за худой дверцой лился рекой крик. Они звали ее, но периодически в заботливом тоне мелькали ужасные вопли чуждых людей. Папа умер. Мама умерла. Чужаки умрут. Ангел падет, укрыв всех окропленными багрянцем крыльями. И она вместе с ними. Все умрут. Никого не останется. Счастье лживо. Его отныне нет. Свет давно погас: его и не было — ловушка разума, то была глубокая ночь, а не день. Жизнь всегда оканчивается смертью. Ею пропах весь дом. На белом всегда будет красный. Красный. Красный. Красный. Без единого просвета. Будет проистекать отовсюду. Отныне он единое целое с ней. Паразит, что гнилостно произрастает изнутри, отравляя все, к чему прикоснется. А когда дойдет до сердца — смерть явится на порог. Белая ткань ее платья была в пятнах. Снова красный. Снова смерть. Снова крики. Страшно-страшно-страшно. Кто-нибудь найдите. Найдите и прижмите к себе крепко-крепко. Заключите в объятия и ласково шепчите утешения. Кто-нибудь… Хоть кто-нибудь… «Помогите». Микасу окутывал холод деревянного угла шкафа. Она до последнего не понимала, почему все внутри горит, пока пальцы не разжались, а на коже не оказались содранные черные ниточки. — Прошу, уход-дите!.. — кричало что-то за дверцей снаружи. — Ты еще не сдох, что ли? Плечи девочки содрогнулись от глухого удара по ту сторону шкафа и гортанного человеческого хрипа. Ее выволокли почти сразу, протянув через всю комнату за волосы. Микаса могла лишь панически ловить ртом отравленный смертью воздух и сбивать кожу на пятках, беспомощно противясь творящемуся мракобесию. «КТО-НИБУДЬ, УСЛЫШЬТЕ МЕНЯ». Выдранные клочки волос падали на посеревшее платье, грязный пол — последние признаки ее существования. От боли агнец давилась слезами, кожу щек стягивало от высохшей влаги всякий раз, когда та морщилась и кричала. В какой-то момент сквозь мутную пелену перед глазами Микаса разглядела очерки бледного лица. По внутренностям растекся жидкий холод, а слезы на глазах остекленели. Ее продолжили волочить, перехватив за ворот платья. Ткань резанула по горлу — даже она была против нее в тот момент. — Варсен, держи, я за огнивом. Все равно в хате ниче толкового нет. Микаса сидела на коленях перед главным входом в собственный дом. Трава на пару с землей и мелкими камнями неприятно впечатывались в кожу, но сейчас все мысли были заняты другим. Огромный, стремительно сворачивающийся ворох из этих же самых мыслей, постепенно сводили с ума, будучи не выговоренными. Микаса могла только молчать, остервенело смотря на всполохи огня, медленно перескакивающего со стен на крышу, пока ее забрасывали — как мешок — в телегу с бочками и ящиками. Красное пятно вдали мелькало, плевалось черным ядовитым дымом и беззвучно вопило, точно неупокоенная душа, пока дом не истлел до основания.

***

Тогда желудок мучительно скручивало от продолжительного голода. Однажды меня даже стошнило желтой жижей от мерзкого запаха соседствующих людей. Они были напуганы. Сколько я не ела?.. Меня все не отпускало ощущение, что жидкий огонь в любой момент расплавил бы все остальные внутренние органы. Спутанные волосы лезли в глаза и рот, но сил бороться с ними не было. Все, что я делала целыми днями, — сидела, приперевшись к стенке какого-то сарая, на пару с другими такими же людьми (среди них я также замечала и детей), смотрела в серое небо, жмурилась от дождя, если он шел, и слизывала капли с пересохших губ. Нас заводили в тот самый сарай с кучей сена только на ночь. Этот цикл казался мне вечностью. На тот момент мне было что-то около восьми лет, если покореженная память не подводит. Тогда я еще не была знакома с таким чувством как ненависть, а мои руки не знавали крови. Но как бы ни были ужасны те дни на рынке людских душ, по крайней мере, моя собственная оставалась при себе: разбитая, истязанная, но сохраняющая свое естество, не поддавшись эрозии обстоятельств. Момент нашего знакомства я помню смутно — была на грани обезвоживания и потери сознания. Тональтье казался мне простым богатеем, только без конвоя слуг: вежливый, красноречивый, вдумчивый и образованный. Он разглядывал меня сверху-вниз, и пусть я не подавала никаких признаков встречного интереса, эта персона-таки решила засмотреться на лицо простой мелкой замухрышки. Повертел по осям, задумался о чем-то, а после меня уже волокли за веревки, коими перевязаны были истертые запястья. Мой мир был разом перевернут с ног на голову. Как-будто все чувства отключились еще в момент накинувшегося пламени на крышу родного домика. Меня не тянуло на слезы, крики и все подобное. Я просто шла, шла… шла… Внутри истлели мои детские наивные холсты со счастливой жизнью в кругу близких. Нет. Их просто растоптали и вдавили в землю. Холодную и неживую. Гомон людей стал фоновым шумом, далеким и незначительным голосом. Я не помню как, не помню когда, не помню куда именно мы пришли спустя… время. Я ничего не запоминала. Смысл заниматься подобным, когда ноги еле переступают через лужи, а глотка сравнима с почвой под зенитным солнцем. Но мы пришли. Городской шум стих, а на смену ему пришло одинокое эхо ударяющейся о камни воды. Это был один из немногих проходов в Подземный Квартал, но тогда я еще ничего не знала о месте, которое уже через неделю превратит мою жизнь в ад.

***

— …Тридцать пятый, — произнес хриплый голос, закончив перечислять «души». В тот же момент стоявший рядом Тональтье что-то шепнул мужчине, от чего последний стушевался. — И-и-и еще Тридцать шестая. Напоследок старик переговорил со своим светловолосым собеседником и удалился, оставив ничего не понимающих детей остервенело переглядываться. С того дня, как их всех сюда завели, никто ничего не объяснял и уж тем более не рассказывал. Голод нестихаемо бесновал, Микаса боролась с желанием наброситься на разрозненные по полу соломинки, как это делали некоторые из детской «общины», но смехотворные остатки привитых правил этикета пока не позволяли опускаться до подобной дикости. Она сидела под сводами холодных, вымазанных во влажном грунте каменных стен. Не такими, что стерегут покой всего человечества уже сотни лет на поверхности. Те были светлыми, дарящими почти что материнское чувство безопасности, а здешние могли только забирать все последнее оставшееся. Микаса поежилась, обняв острые коленки посильнее, когда справа заплакала девочка. Может, в любое другое время она бы непременно поинтересовалась причиной плача, но сейчас ей самой приходилось прилагать титанические усилия, чтобы не упасть в собственные слезы. Было больно. Больно и обидно. Вскоре их всех также подняли и повели вглубь странных сплетений пещер и земляных ходов. С каждым шагом воздух становился все более отвратительным на вкус, Микаса прижимала ладонь к лицу, чтобы избавить себя от муки. Но даже оградить себя от этого не вышло: после спертости пошла ужасная духота. Дышать буквально становилось нечем. На спине и лице образовывались капли пота, одежда пропитывалась от каждого соприкосновения с телом и гадко липла. Голова кружилась — долгое обезвоживание, голодание и отсутствие воздуха делали свое дело оперативно. Кто-то позади упал. Микаса продолжала идти. Как часть единого стада, не различающая дороги.

***

Его лицо слишком красиво и светло для этих мрачных тоннелей. Блондинистые волосы — чуть светлее папиных — аккуратно уложенные в хвост и перевязанные лентой, чарующие глаза цвета зеленой поляны, аккуратный и по-своему аристократический профиль лица. Для Тональтье внешность всегда была на первом месте. Посему большую часть времени он очаровывал тамошних женщин своим вкусом в одежде (конечно же, выбирать не приходилось): сюртуки, плащи, свободные рубашки. Только на тренировках он являлся в чем-то более приземленном. По правде говоря, тогда я не особо задумывалась, откуда командир брал все эти вещи. Для моего девятилетнего «я» он был просто «красивым дядей».

***

«Мы — дети Подземного Квартала, отдающие всех себя ради процветания группировки! Мы — дети Подземного Квартала, что поит, кормит и одевает нас, посвящающие всех себя ради чести, принципов и будущего этих улиц! Мы — дети Подземного Квартала, готовые пролить кровь собрата ради вершения справедливости над грехом!»

Выстроившиеся в идеальные ряды дети громко отдавали присягу на бессмертную верность месту, что выдернуло их из прежней жизни. Микаса кричала вместе с ними, но голос ее был не настолько тверд. В первый день их всех накормили чем-то безвкусным, настолько, что даже в памяти не осело; затем уложили спать в общую комнату с выложенными по утрамбованной земле досками. Усталость сморила настолько, что Микаса отрубилась сразу, стоило голове коснуться пола. Она даже не обратила внимания на колющие мелкие занозы, что торчали между щелями. Все окружавшие ее дети до сих пор оставались безымянными серыми пятнами в не менее сером мирке. На утро же всю общину подняли и вывели на полигон, заставив повторять клятву за Тональтье. — Хорошо, — прокатился его бас по всем рядам. — Отныне это место — ваше пристанище. Здесь вы будете отдавать всех себя на благо группировки — организации, что положит конец бесконечному деспотизму правящих лиц сверху. Микаса честно пыталась понять, о каком деспотизме шла речь и зачем вообще нужно положить кому-то конец. Он говорил о короле? Но ведь в городах все хорошо, чем правитель не угодил этому человеку? Стоя в третьих-четвертых рядах, Микаса ловила вопрошающие переглядывания ребят между друг другом. Видимо, они тоже слабо понимали суть. — Что касается вашей дальнейшей жизни, вы будете тренироваться изо дня в день, пока дух и воля ваши не станут непоколебимы, а тела — прочнее камня. «Тренироваться?!» — одна мысль о подобном привела Микасу в ужас. Неужели, это все взаправду? Ей придется драться с кем-то? Это значит, делать больно. Но ради чего? Ради кого? Почему он тогда взял ее с собой, она же девочка, в конце концов! Тональтье вальяжно, не теряя стати прошел вдоль первых рядов, сверху-вниз оглядывая новобранцев. — Я вижу в ваших глазах страх и непонимание. Но, проверьте, вся ваша прежняя жизнь — сплошная ложь и обман. Ваши родители врали, ваши друзья врали, ваши хозяева врали, даже ваше государство вам врало, пока на горизонте маячила угроза смерти. Брови поползли вверх домиком в непонимающем жесте. «Да что за чепуху он сейчас втирает?!» Мама и папа ни за что бы не стали так поступать. Да и зачем им это? Какая смерть? — У вас никогда не было ничего своего, и вам оно никогда не было обещано. Вам лишь усыпляли бдительность до тех пор, пока не настанет час борьбы за власть. — Тональтье продолжал идти по ровной линии, не сводя горящих глаз с подопечных. — Вы видели диких зверей хоть раз? А бродячих собак? Настанет день и люди обратятся монстрами похуже этих неразумных тварей. Даже ваши родители были бы готовы вас продать на черном рынке за жалкие гроши, чтобы купить кусочек хлеба. А о судьбе тех, у кого и родителей даже нет, даже думать страшно: день второй и уже в могиле. «Да что ты вообще сейчас городишь?..» — Ваше попадание сюда — счастливый билет и шанс пережить предстоящий день всеобщего раздора! После того, как вам открылась истина, чью же сторону вы выберете? Тех мерзких лжецов, что знали обо всем ужасном грядущем, но упорно скрывавшие это, или мою? Не оскверненную отвратительным смрадом беспомощности и смерти от рук близких? Я предлагаю вам жизнь в обмен на… всего лишь преданность. Не утаивание секретов и всего прочего. Жизнь без лжи и недомолвок. Вам будет доступна жизнь без страха смерти. Достойная жизнь, в которой вершите судьбы других ВЫ, а не ДРУГИЕ! Я предлагаю вам власть: над собственным разумом, свободой и жизнью. Тональтье затих. — Ну так что?

***

Из всех детей, что были такими же заложниками ситуации, как и сама Микаса, она выделила для себя несколько: Ральф — рыжий кудряш, со сплошь усыпанным веснушками лицом. Он был упитанным, и ростом на голову выше самой Аккерман. На его лице не было той затаенной ядовитой злобы, которой разило большинство других. Мэди — пожалуй, единственная, с кем у Микасы завязался неплохой разговор. Возможно, они просто сошлись нежными нравами и покладистостью, или потому что она не спешила нахамить любому первому встречному. Светловолосая, курносая девочка. Йохан — самый старший из всей группы. Худощавый, высокий (по меркам ребенка), была у него интересно зализанная к макушке каштановая челка. Характер мальчугана, конечно, скверный, но Аккерман видела внутри него твердый стержень собственных принципов и убеждений, что заставляло вновь поверить в надежду. Но сам Йохан не редко выказывал особую неприязнь к боязливой знакомке. Как и было обещано, их всех тренировали в железных рукавицах. Многие не выдерживали и могли без сознания свалиться прямо на тренировке. И с Микасой подобное происходило, но к счастью тогда она отделалась выговором. Зато более хрупкой Мэди, с болезненно желтоватой кожей, приходилось регулярно терпеть нападки инструктора после каждого сдавленного хрипа и шума припавших к земле колен. — Пожалуйста, ей очень тяжело! — в один из дней решилась Микаса встать на защиту — как она считала — подруги. Подсчет времени, проведенного во власти холодных пещер и жарких тоннелей, давно перестал приносить пользу. Минуло, может, три, четыре месяца? Тело поднабрало в мышечной массе, уверенности прибавилось на самую мелкую капельку Ноги ужасно тряслись, зуб на зуб попасть не мог. Микаса с нескрываемым ужасом смотрела на руки мужчины, пожираемая страхом, что они вот-вот занесутся над ней. Аккерман чувствовала себя беспомощной всякий раз, когда Мэди или кто-нибудь другой получали новую оплеуху за невыполнение требований. Но из-за собственного страха перед болью и выговором оставалась в стороне. А когда же совесть окончательно замучала, тело само пошло на «плаху». — П-пожал-луйста… — робела она с каждой секундой, на коленях рядом с Мэди едва не вымаливая прощение. Ей еще ни разу не доводилось перечить старшим. Особенно сдешним. Сумрачное лицо мужчины по-прежнему не выражало и грамма эмоций. А это пугало вдвойне. Что он собирается сделать? Насколько больно? Тревога подъедала желудок, выливая кислотные опасения на все остальные внутренности. Она не дышала. — Микаса, — почти что губами пролепетала лежащая на земле девочка. На ней тоже сейчас не было лица. Аккерман не успела понять, когда инструктор успел подлететь к ним. Но его железную хватку в копне волос забыть было невозможно. Микаса взвыла от прострелившей голову боли. Вот-вот с кожей волосы стянет! Ватные ноги оторвались от земли, и ее руки тотчас ухватились за огрубевшие ладони мужчины. Боль была нестерпимой, но, если она продолжит верещать, накажут сильнее. По подбородку с прокусанных губ потекла кровь. Инструктор швырнул нерадивую подопечную на землю, а на последок зарядил мыском поношенных сапог куда-то под ребра. А после, как ни в чем не бывало, продолжил тренировку. Мэди подскочила к подруге, тихо окликикивая. Микаса продолжала лежать на земле, сжимаясь в калачик. Она так не проронила и звука. Внутри, не унимаясь, клокотало что-тое неведомое ранее. Чувство, схожее с обидой, но не имеющее с ней ничего общего. Микаса за всю свою жизнь ни разу не сталкивалась с этим. Но семя запертых доселе чувств уже было посажено.

***

Время неумолимо шло, не дожидаясь тех, кто не готов был отпустить прошлое. И главным отбором кандидатов на дальнейшее существование были вовсе не скотские условия, в какие зашвырнули их Тональтье с его людьми, а именно детство, за какое цеплялось большинство невольников. И пусть многие не могли похвастать полнотой семей, количеством тепла, одариваемого родителями, это все было в разы лучше досочных кроватей и кричащих взрослых. Микаса через силу заставляла себя не вспоминать о том дне, когда ее жизнь переломилась пополам. Любое воспоминание могло вызвать приступ тошноты и нервного дыхания, а это было недозволительно в нынешних условиях. Зато перед сном ее мысли гоняли целый рой навязчивых фрагментов. Как ее тащили за волосы, выволочив силком из шкафа; как босые ступни размазывали кровь ее родителей; как ужасающе остекленели глаза мамы… Мама. Дорогая мамочка… Микаса до красных отметин укусила ребро ладони, давясь всхлипом. Все кругом спали, хоть ночи видно и не было под каменными сводами. Свое десятилетие она встретила в неведении.

***

Возможно, я начала предаваться безумию уже тогда, когда аморальное принимала за обыденное. А есть ли вообще какие-либо рамки дозволенного? Как люди определили, что есть норма, а что нет? Откровенно говоря, тогда я о подобном даже и думать не помышляла. Настолько бредово звучало. Но, будь у меня возможность, исправило бы это что-нибудь в будущем? Вряд ли. До абсурда смешно. Как можно думать о будущем, когда твое единственное будущее — секунды настоящего. Тональтье нам гарантировал ничто, кроме смерти. Все те красивые, но сплошь пропитанные ядовитой ложью слова были не более, чем красивой оберткой. На более наивных и младших членов общины это еще как-то работало. Но я была любопытной. А любопытных не любили нигде.

***

Микаса уже давно плюнула на попытки отсчитать время, проведенное здесь. Смысла не было — желания подавно. И все было хорошо, если можно так очень мягко выразиться. Да, тренировки были изнуряющими, но и к ним тело постепенно привыкало. С выносливостью и соображалкой проблемы решились со временем. Даже хрупкая Мэди обзавелась крепкими мышцами ног на бедрах и немного на руках (хотя с бегом они все еще не ладили). Но все было так — до тошноты и омерзения ставшим привычным — ровно до того, пока не произошла первая публичная порка. В центре на коленях сидел тот самый мальчишка. Только теперь вечно зализанная каштановая челка закрывала пол лица. Всех детей подняли вполне обыденным криком и звонким ударом подковы по металлической вставке на двери. Ничего не подозревая, они хотели было подняться, выйти на плац, но стоило ступням перешагнуть порог — замерли в оцепенении. — Йохан?.. — просипела девочка. Микаса недоумевающе глядела на вколоченные столбы, вокруг которых обычно они бегали или отрабатывали удары об их твердые поверхности. Сейчас же оттуда веяло давно забытым запахом… Аккерман не двигалась, тихо сглотнув. Паранойя нежно шептала, что инструктор слышит ее даже на расстоянии. Взгляд Йохана метнулся в сторону собравшихся. Этого хватило, чтобы холодный пот слился с одеждой. Папа рассказывал ей однажды, что перед заколкой овцу отделяют от основного стада… «Что-то я давно не видела того угрюмого мальчика». «Ты про того задиру? Возможно, потерялся, пока помогал складировать ящики. Герр Тональтье его обязательно найдет». В животе что-то заледенело. Тугой узел начал мертвенно опутывать внутренности. Выбранную жертву не кормят обычно денек… На оголенном смуглом торсе проступали ребра. За один день такого истощения быть не может. Острые суставы опутывали мелкие цепи, не позволяя изогнуть затекшие и похолодевшие конечности. Вид его был откровенно жалким, положение насмехалось над уязвленностью своего хозяина. Микаса внезапно для себя вцепилась в мысль, что к этому приложил руку никто иной, как сам командир их лагеря. Лицо жертвенного агнца было мрачнее лика смерти, какую она сама видела лишь раз. Над черными кругами в синих глазах читалось только одно слово.

УБИТЬ.

УБИТЬ ИХ ВСЕХ.

Ненависть сочилась из глаз красными дорожками, марая серебро цепей. Вот оно… Ненависть. То самое слово, значение которому Микаса долгое время не могла дать. «Ненависть», — щелкнула она языком по внутренним стенкам зубов и десен. Словно смакуя, Аккерман повторила его вновь, завороженная взглядом Йохана. Мэди вжалась в ее руку, когда на плац вышел рослый мужчина с кожаным фартуком. За ним плелись еще трое: совсем мальчишки, не менее истерзанные неведомыми муками. Вот только на их лицах было лишь безмолвное смятение и живой ужас перед предстоящим. — Это ведь Дори и Томас… — осевшим голосом прохрипел Ральф. Микаса не знала этих имен. — Взгляните на этих мерзавцев, — начал мужчина, с высока взирая на припавшего к земле Йохана. Его широко расставленные руки напомнили Микасе бабочку, которую когда-то съел богомол, и которую она не спасла. Ее крылья были истерзаны, почти что оторваны, пока насекомое также нечитаемо, может, с долей презрения смотрело на нее. — Крысеныш надоумил этих глупцов совершить убийство! Они хотели убить герра Тональтье, пока тот мирно спал. Тотчас в Йохане вспыхнул огонь. — Врешь! — Он выплюнул в адресс наместника еще с дюжину дрянных слов. — Ничего мы не делали, грязномордый! Мужчина смолчал, ибо в тот момент появился сам Тональтье. Среди рядов прокатился шепот: боязливый, нервный. Командир был вновь опрятно одет, что в очередной раз делало его белой вороной в царстве грязи и боли. — Бедное… Бедное, заблудшее создание, — склонился он над Йоханом. Микаса затаила дыхание, внезапно забыв о приступе кошмарных воспоминаний. Он и впрямь был красив… Убийственно красив. — То, что сказал герр Гарольд… Правда. Тональтье выпрямился, быстро подходя к собравшимся. — Но, поверьте, я не желаю вам зла. Вы — единственный оплот здравого смысла в этом месте. Только вам я поведал тайну нашего прогнившего королевства. И вас я намереваюсь спасти. Микаса нечитаемо следила за развернувшимся представлением. — Думаю, как и все остальные, многие замечали буйный нрав мальчика, — даже не взглянув на Йохана мягко произнес он. — Я тоже, посему и решил поговорить. Но в ответ на мою милость и руку помощи… Все тут же ахнули. Под белой рубашкой покоилось множество еще свежих ран. Только сейчас Микаса обратила внимание: на одеянии были заметным проступившие красные капли. — Дело было заполночь. Я не успел среагировать. Его сподручные отвлекли охрану, и мне пришлось отбиваться одному. Неначавшийся разговор окончился побоищем. И тут Йохан наконец подал голос. Его раскатистый смех разошелся вдоль стен на многие метры отсюда, пока не превратился в самый настоящий истерический крик. — ЛЖЕЦ И ПОДОНОК. ЧТОБ ВЫКОЛОЛИ ТЕБЕ ЗМЕИ ГЛАЗА. Его чарующие голубые глаза. Тональтье молча повернулся к нему, с сочувствием подошел, по-отцовски провел ладонью по окровавленному лицу и сухо отдал приказ: — Десять ударов плетью. За каждый шрам. Дети затихли. Воцарилось гнетущее молчание. — Законы этого места строги. По-хорошему я должен был убить тебя, как этого намеревался ты, но… Я говорил, что хочу спасти вас и уберечь от внешнего мира. Я дарую тебе свое прощение, брат. Микаса видела их негласный разговор во взглядах. За эти ничтожные пару секунд они успели переброситься сотней слов, но Тональтье поспешил уйти прочь. И осталась лишь ненависть. И жажда крови. Мужчина за шкирки подтащил двух мальчишек к месту проведения наказания. Теперь плеть находилась в их руках, по очереди. Микаса закрыла глаза и глубоко вдохнула, пытаясь совладать с тем, что ей предстоит узреть.

***

Мы с Мэди сняли его поздно ночью со столба, когда все спали. Я специально оставила свой стакан воды невыпитым, чтобы можно было обработать раны. Йохан не смотрел на нас, вперив свой измученный взгляд куда-то в пустоту. Мэди боялась вида крови, ей тошно было прикасаться к растерзанной плетью спине. В прочем, мы все тогда в стороне наблюдали за проведением наказания и видели, как отстаивалась кожа, обнажая внутренние покровы; как вскрикивал и безуспешно давил в себе истошные хрипы Йохан. Перед «сном» меня стошнило.

***

— Будет больно, — шепнула Аккерман Подруга ушла, поджав губы и лепеча «нет-нет-нет, я не смогу». Микаса и сама боялась зрелища, но внутренний голос приказывал остаться. Нельзя бездействовать. Нельзя бросать нуждающегося в помощи человека после того, как ничего не сделал для предотвращения его боли. А она сочилась отовсюду, до сих пор, в виде багровых дорожек и дрожи от любого прикосновения. Йохан был старше ее. Может, годов на три. Но сейчас он выглядел таким обездоленным, сжавшимся, что Микасе пришлось укусить ладонь, лишь бы не проронить и слезы. Она не имела на нее право. Тряпочка тут же пропиталась красным. — У меня и мыслей не было о его убийстве. Серая фраза была брошена куда-то, словно в пустоту как мантра. — Мы просто хотели сбежать. Руки на секунду перестали обрабатывать спину. Микаса сочувственно опустила взор, вновь собравшись. Более они не говорили. Так они сидели при тусклом огоньке свечи, которую еле как стащили из комнаты инструктора еще с вечера, около двух часов. В этой, даже помещением не назовешь, деревянной коробчонке их не нашли бы: она была почти единственным сокрытым от надзора местом. Колени ужасно затекли и болели от мелких камней в земле, но Микасе пришлось терпеть, чтобы потом была возможность поспать еще немного. Перед уходом она так ничего Йохану не сказала. Как и он ей. Но глазами теперь уже не так сильно ее ненавидел.

***

…Я, конечно, не знала всех подробностей, но, судя по всему, тогда произошла очередная попытка побега. Наивные дети полагали, что их не найдут. Кто бы только знал, что у белоручки, которая всем управляла было все продумано на пять ходов вперед. Для Тональтье, зуб даю, это было не более, чем забавляющая игра в кошки-мышки, где победитель уже заведомо обозначен. В свои двадцать пять с чем-то тешит себя подобными глупостями, что хочется упасть в приступе безудержного смеха. В то же время начинался главный отбор кандидатов. О нем, конечно же, никто не знал, поэтому для нас это был чем-то вроде тренировки. Не стану вдаваться в подробности прокатившейся за тот год волны попыток сбежать, потому что всех участников Тональтье больше не наказывал — а убивал. Да. Просто стрелял в затылок из своей хваленой аркебузы на глазах публики. И это еще была благородная смерть, ибо быть заколотым в брюхо — такое себе удовольствие. Но с другой стороны все эти отчаянные попытки вернуться на волю означали надежду, что так и не угасла за годы заточения. Вместе с этим речи Тональтье все меньше прикрывались красивой ложью. Он уже не так рьяно как прежде внушал нам свою опеку от «страшного-ужасного мира». Словно с каждым годом нашего взросления постепенно вскрывалась правда. О, и если бы только я была хоть чуточку сообразительнее, то сразу уловила в наших тренировках предвестников всего того, что предстоит в будущем. Скажу для понимания, в авангарде группировки есть два вида деятельности: сопроводители и каратели. Эти отделы напрямую связаны с основной деятельностью Подземного Квартала. «Созидание и разрушение» — красиво звучит на словах, а на деле мы перевозили нелегальщину и занимались чисткой. Когда дела группировки шли туго Тональтье не брезгал и продажами Кодероина. Что что, а на наркотики спрос всегда был. Но в основном это были минеральные ресурсы шахт. Также к нам зачастил захаживать один мужик. Нервный вечно был, то и дело поправлял свои бесячие, с кулак окуляры. Доктором представился, но имени я тогда не знала. Для каких-то целей он брал у всех бывалых и новоприбывших кровь. К слову, этот момент я упустила по чистой случайности, когда отрабатывала с парочкой ребят штрафную деятельность. Мы припозднились, а никто не заметил. Спустя года я была только рада этому, потому что большинство «по чистой случайности» после его процедур либо без вести пропадали, либо умирали долго и тяжело от инфекций. Ужасное зрелище. Говорю, что знаю и видела, потому что на третий визит доктора заболела Мэди.

***

Мы всегда ходили «тройками» и с разными людьми. Излюбленный и весьма рабочий способ удержания невольных наемных при выпуске на поверхность. Каждый каратель зависим от другого, каждый находится в поле зрения «коллег». Нам никогда не давали целостную информацию по маршруту сопроводителей: один знает первую половину пути, другие вторую и третью. Выводили из Квартала нас разными путями и с перевязанными глазами, а дальше — «свободное плавание». Почему же мы не бежали? Да потому что к своим четырнадцати годам по венам хлестало кодероина больше, чем у закоренелого наркомана. Никто из малых отрядов никому не доверял. Что, если кто-то подставной? Что, если кто-то подосланный Тональтье? Что, если кто-то сдаст и тебя найдут? Что, если побег провалится и тебя отправят «к столбу»? Привитое с первого дня фанатичное недоверие ко всему сущему подпитывало паранойю. «Если вы заметили, что кто-то планирует побег, — немедленно сообщите», — вот, что нам вбивали в головы. Особо отличившимся стукачам даже раздавали послабления в чем-то, а если повезет — материальные плюшки. Конечно, бывали прецеденты, когда более крепкие ребята раскидывали своих «напарников» и тупо бежали. Но, как я говорила ранее, действие кодероина очень негативно сказывалось на здравомыслии человека. До такой степени, что от уровня ломки, тот сам приползал на коленях, умоляя дать дозы. Вот так легко, чужой рукой доктора Тональтье привязывал к себе людей. Ломал слабых и уничтожал сильных. Что до меня, в моей картине мира уже давно сломалась идея возможности побега. Как будто рамки мировоззрения урезали до четырех сторон квадрата — куда ни глянь, всюду ограничения. Это было настолько обыденно и часто, что вылилось в привычку. В одну из вылазок, где нам пришлось следить за передвижением сопроводителей и дальнейшей передачей груза клиенту, мы проходили мимо скромного ателье. Наверное, впервые за столько лет, я почувствовала волнительное трепетание внутри себя. То платье было поистине восхитительным. Нет… Идеальным. Ночью не встретишь прекрасных дам, единственной возможностью ощутить хоть на капельку себя частью лучшего мира были эти лавки. Чего таить: я с жуткой тоской завидовала тем людям, что не скованы в своих потребностях и желаниях, будучи на свободе. «Тебе бы подошло белое», — как-то раз невзначай бросил Йохан, когда мы проходили мимо ателье. Может, он заметил мой краткий взгляд, может, почувствовал тяжесть и горечь. Но я точно помню, что с того дня представляла себя только в белом.

***

Однажды и Микаса решилась на побег, присоединившись к группе инициаторов. А если точнее, сортировщикам руды. Но, в отличие от остальных неудачников, они решили продумать абсолютно ВСЕ, до мелочей, скрупулезно, насколько позволяла трезвость мозгов, штурмуя варианты от и до. Нельзя было ошибиться. На это права у точно не было. При свете пары ламп-коптилок, в десятках метров под основным уровнем Квартала они отмечали маршруты, точки смены караула, временные промежутки, когда часть сопровождения уходила наверх. Каждый знал свой фрагмент, но вместе эти обрывки начинали складываться в единое целое. Потом группа обсуждала подрыв. Если не уничтожить Квартал, он просто затянет в себя новых людей и продолжит жить — с теми же шахтами, рынками и той же гнилой системой. Они спорили о радиусе, о мощности, о том, сколько зарядов потребуется, чтобы обрушить перекрытия всех трех уровней. Прикидывали, как лучше спроектировать весь проект, оптимизировать процесс и избежать лишних рисков. Когда прошлые дискуссии поутихли товарищи по неволе, начались новые: какой будет радиус заложенной взрывчатками территории? Все исходило из количества пороха. Для более точных расчетов нужно было уметь считать, а делать это умели немногие, и то с грехом пополам. Микаса могла припомнть только Ральфа и Карен, которые что-то в этом смыслили. А ведь Мэди тоже хорошо разбиралась в счете… Спустя еще десяток таких встреч продумывания плана группа подошла к заключительному этапу: кто будет подрывать. Один из них предложил протянуть через потолочные перекрытия длинную веревку, пропитанную маслом. Огонь прошел бы по ней, как по жиле, минуя основные коридоры, и добрался бы до верхних баз. Это решение казалось весьма элегантным, почти нереальным с учетом его минимальных жертв для участников процессии. И пока они, параллельно всем будничным и ночным обязанностям, заготавливали бомбы, приходилось много раз возвращаться к завершению плана, пересчитывать время, проверять расстояния. Но даже со спешкой времени не хватило. Провести веревку они так и не успели. Нужное количество свертков с порохом так и не было достигнуто. А в последствии и взрывать уже было не кому.

***

Шахты, где мы работали и провели большую часть времени, обвалились, навсегда перекрыв путь к складу со свертками. Судьбы каприз это или нет — меня там не было в момент катастрофы. Я, Йохан и третий парень тогда были на вылазке, курировали очередной груз. Узнали обо всем только к утру. На моих руках остался последний обрывок ткани, на котором бегло была замалевана примерная карта тоннелей и заложенных взрывчаток. Это был крах всего. Последний шанс на свободу был утерян.

***

Микаса лежала на досках с постеленной на них тканью. Сон был одним из немногих приятных времяпрепровождений. С течением лет спальные ряды заметно поредели. Многие замыленные безразличием лица становились все более знакомыми ей. Но сдружаться с кем-либо она зареклась: это не то место, где можно гарантировать близкому, что не пырнешь его в спину под угрозой расправы. Да и опасно для самого себя: никому нельзя верить, особенно опытным стукачам. Впрочем, Микаса тоже не святая. — Мика? — Она распахнула глаза от неожиданности, но почти сразу опомнилась. Здесь для них имен не существовало, только голые и неприкрытые числа. Но так называл ее только один человек. — Что ты здесь делаешь? — на грани слышимости прошептала Микаса выскользнув из барака. Сердце снова бухнуло под ребрами из-за будоражущего чувства «опасности» от внезапной встречи. — Не спалось. Микаса красноречиво выгнула бровь. — А так? Ее вниманием тут же завладела булочка. Не хлеб, а именно что булочка! Какую она видела на рынке! Микаса в изумлении разинула рот, не зная, как ответить. — Сегодняшний ужин был помойным, — протянул Йохан угощение и сел за угол, где когда-то ему обрабатывали спину после наказания. — Как и всегда, — уже повеселвши ответила Микаса, разделяя булку надвое. Пожалуй, ей стоит внести поправку: в друзьях она только с одним человеком. И он был единственным, кому можно было бы доверить жизнь. На виду они никогда вместе не показывались, ведя себя как с остальными, — отстраненно, даже грубо и пренебрежительно. Это решение служило гарантом безопасности для обоих. Микаса оставила надежду на свободу и просто старалась минимизировать гнилость условий в свою сторону. Они с Йоханом спали в соседних бараках, но он не редко любил устраивать свои «ночные вылазки». В основном, чтобы пошушукаться в тайне от всех, даже посмеяться (если можно немой хохот так назвать). Потому что всякие социальные взаимодействия оканчивались короткими приказами да фразами. — А у меня еще вторая есть. — Правда?! — чуть не заговорила обычной громкостью Микаса. — Ага. — Тоже сладкая?! — Тоже. Микаса уже чуть ли не свисала на его плечах, мученически выпрашивая лакомство. А тот только сдерживал смешки, чтобы не разбудить остальных.

***

К годам моим так шестнадцати-семнадцати Тональтье ни с того, ни с сего пришла в голову идея упорядочить отряды. Вернее, создать особые подразделения, которые стали бы ударной силой Квартала в случае угрозы, именуемые «Тональ». Иногда мне кажется, что самолюбивее уже некуда, но этот лощеный аристократ из раза в раз доказывает, что пределы ему не писаны… Меня распределили в Пятый отряд. Вышло так, что там находились парни, которые уже были во служении группировки, когда я только попала туда. К сожалению, Йохана отправили в Нулевую группу, и пересекались мы редко. На тот момент я уже пару-тройку раз убивала. Первый раз всегда шокирует, дезориентирует во всех смыслах, но я каким-то образом пережила этот мертвый период. Странное ощущение, вроде помню, что тогда было, но почти все забыла. В прочем, оно и к лучшему, потому как на новой «должности» прибегать к убийствам приходилось чаще. Полномасштабных разборок раз на раз не было, но ликвидации определенных и, по-видимому, мешавших Тональтье лиц имелись. С участниками своей Пятой группы я почти не взаимодействовала, за исключением базовых указаний действий. Все приказы теперь мы получали напрямую от командира, а не его замов как раньше. Из плюсов — вроде кормить стали получше, но Йохан все равно негодовал, раскидываясь отборным жаргоном, что, мол, за свиней их держат. Мы продолжали с ним видеться, но уже не в том уголке барака. Могли обменяться взглядами, стоя в параллельных строевых линиях; разделить очередное украденное лакомство, пока никто не видит; из грязи и камушком соорудить странное подобие статуэтки командира, а потом швырять в его импровизированную голову камни поменьше. С ним было… приятно проводить время. Он стал моим лучиком света, какими раньше являлись мысли о скором побеге. Жить было не легче, но в ней определенно появилась кроха смысла. Да и мне, если честно, очень льстило, что только для меня Йохан открывает свою иную сторону, в то время как для других остается грубым, хамоватым и высокомерным. На самом деле он очень даже юморной! На ровном месте может придумать повод для шутки и рассмешить, а после со странной теплотой смотреть, как я хватаюсь за заболевший живот. А еще, вопреки угрюмому и пугающему внешнему виду, Йохан довольно заботлив. Это такое приятное чувство, что хочется изо всех сил тянуться к этому очагу уюта. Я не задумывалась о том, почему он выбрал для своих ночных посиделок меня. Может, и сам даже не размышлял о подобном?.. Это останется загадкой. Но вот что НЕ останется загадкой, так это личность причастных к его смерти.