Счастье

— Командир, я бы хотела узнать подробности гибели членов Нулевого отряда. — Вам ведь уже доложили, что в ходе вооруженного столкновения, — ровно ответил Тональтье перебирая бумаги у себя на столе. — Я хочу узнать подробности. Он поднял на Тридцать шестую свой спокойный взгляд и вновь опустил его. — Силы неравные: у отряда были неисправны винтовки, враги застали с тыла и подавили числом. Сдерживавшаяся все это время Микаса не выдержала и позволила чувствам повысить голос: — Но вы ведь знали, что идти туда — верная смерть! На сколько опытно бы не было шесть человек, против тридцати не выстоять!.. И тогда лицо Тональтье окрасилось эмоциями. Словно змея сбросила свою чешую, являя настоящий облик. Микаса опешила от его смены настроения и загадочной ухмылки. — А что? Тоскуешь по нему? И тут все внутри треснуло, разбилось и упало… Микаса не нашла слов для ответа да и не особо они нужны были Тональтье, казалось, давно обо всем прознавшем. — Нулевая группа — на то и нулевая, что в самом начале пойдет в расход. У меня не было на них планов. Да-а… Может, было пару ребят толковых, но от них больше вреда, чем пользы, — он говорил обо всем так, словно хвастался достижениями. Микаса стояла, шокированно вперив взгляд в начальника. «Больше вреда» — лишние и ненужные, мешающие ему на пути к чему-то. Те шестеро по тем или иным причинам не угодили командиру, и он их согнал в одно «помещение», а после распрощался с ними… С Йоханом тоже. Но когда он успел перейти Тональтье дорогу?! Да и та фраза… — О-о-о, дорогая, не делай такой вид. Он меня удручает. Ты же не будешь лить слезы по какому-то парнишке?.. — ЗАМОЛЧИТЕ! А он словно только этого и ждал, наблюдая за тем, как Микаса впервые за много лет дала волю эмоциям. — Чем вам насолил Йохан, а?! Он… Он… же всегда… исправно выполнял ваши приказы… — Уже не было сил держать спину, ноги подкосились от несдерживаемой обиды и горя. Перед собой Тридцать шестая услышала тихие мерные шаги, что близились к ней. Тональтье присогнулся и аккуратно, почти нежно взял ее заплаканное лицо за подбородок. — Ты ведь знаешь негласные правила Квартала: здесь не место любви. Как раз из-за подобных случаев. Сил что-либо отвечать не было. — Ты мой граненый алмаз, Тридцать шестая. На нем не место всякой грязи, — произнес он, большим пальцем прерывая дорожку слез. Но Микаса продолжала плакать.

***

— Да он у него на коже столько заразы было, вот и решили… — Тс-с, вот и она, — шепнул один из заводил Пятого отряда остальным. Конечно, об «этом» узнало большинство и стало откровенно насмехаться. В основном над Йоханом, но выслушивала это все Микаса. Каждый. Гребанный. День — Че, Тридцать шестая, до сих пор ломаться будешь? Микаса продолжила идти с тарелкой к своему привычному столику, игнорируя нападки. — Уверяю, не пожалеешь! — Одногруппники сдерживали едкие смешки. — Можешь у Тринадцатой спросить, ей в прошлый раз о-очень понравились. — Втюриться то она втюрилась, просто у него на деле мелкий оказался, вот и бесится — признать не хочет, — подтянулись остальные с подобными «остроумными фразами». — Да вы харю его вспомните — там уже все заранее написано. Алюминиевая ложка сдавидась в кулаке Третий сквозь хриплый хохот добавил: — И с рецензиями… — Командир, видимо, прочел ее последнюю и решил смыть такой позор От греха подальше… — ДА ЗАТКНИТЕСЬ ВЫ! Но крик не произвел никакого впечатления. Разве что самый активный из компании присвистнул. — Я уж думал ты немая, а, оказывается, говорить умеешь. — Пасти свои не захлопните, и я вам с этим помогу. — Щас обоссусь от ужаса. — Я сказала… Но не успев договорить, как двое прибрали к себе внимание, начав пародировать целующуюся парочку. Стояли в обнимку и чуть ли губами не касались в сопровождении развратных звуков. Микаса проглотила свое отвращение, не подав вида. — Ах! Девятый!.. Нам не быть вместе!.. — пролепетал парень девчачьим голоском. — Но почему? Внезапно высокий голос сменился грубым мужским: — Сосешься хреново. И снова в столовой поднялся гам, от которого стало в край тошно. Забив на этих шутов, Микаса выскочила из столовой под громкий смех, бьющий ей в спину. В груди клокотала и извивалась невиданная злоба и ненависть ко всем, кто когда-либо смел оскорблять ее чувства и самого Йохана. Ей впервые захотелось бездушной кровавой расправы над всеми без присущей годами ранее толики эмпатии.

***

Ткань на коленях пропиталась грязевой водой, ладони проехались по мелким камушкам. Микаса задыхалась от распирающей злобы, но боль с примесью не ощутимого ранее страха сковывала силы. Четвертый снова подошел к ней — железные носы сапог можно узнать за версту — и с пристрастием окунул ее лицом в лужу. Она одна. Одна-одна-одна. Теперь наверняка. Если раньше ее окружали мало-мальски знакомые лица детей, то теперь Микаса закована в стены Пятого отряда и их скотского отношения к самой себе. Ежедневные унижения, насмешки планомерно мутировали в откровенное рукоприкладство и побои. За любую дерзость «товарищи» могли осадить ее в изощренной форме. Внутри все вопило, сдирая стенки: «Прекрати это! Дай отпор! Да как эти крысы помойные посмели?!» Ломаться не хотелось. Поэтому приходилось платиться за каждую чрезмерно смелую фразу и каждый недостаточно покладистый ответ. Это не распространялось на вылазки — у всех была одна цель и точный план действий. Но когда их ступни пересекали порог Квартала — старая-добрая дедовщина возвращалась. Но в один из дней поведение Микасы вывело из себя одногруппников прямо на задании. Ей очень захотелось нелестно съязвить Четвертому и Двенадцатому. Ходила по грани и в итоге сорвалась, оказавшись в луже. — Что-то ты совсем расслабилась, я смотрю. Думала, все можно, раз на задании, а? — Отделать тебя здесь ничего не стоит, командир даже не заметит. Четвертый наконец убрал с ее затылка медвежью лапу, позволив жадно вдохнуть, а сам зашелся кривым смехом. Если бы он только знал, что в следующий момент в его рту окажется горсть грязи и земли, — утопил Микасу прям в луже. — Жри эту ссанину, чертила, — сквозь слезы рявкнула она, заехав дрожащим от слабости кулаком по щеке. Не ожидавший подобного Двенадцатый стоял в ступоре, пока Микаса, растолкав «препятствия» ринулась к выходу из закоулка, путаясь в собственных ногах и не видя дороги. Глаза щипало, а горло жгло, но она продолжала бежать, куда только взор падет. Пятый отряд — словно ее персональный ад. Наказание. Чистилище. Да что угодно! Когда это закончится, черт возьми?! Почему она?! За что она провинилась? За убийства врагов Квартала? За то, что в детстве ее дорогих матерь и отца убили на глазах? Или за бездействие, когда Йохана избивали на столбе? О, Йохан!.. Ну почему же он ушел? Он был последним проблеском света в Темном царстве, ее последним утешением. Единственным, кому дозволено было видеть ее не сильную и не неуязвимую. Столпившийся народ не обращал на Тридцать шестую никакого внимания: типичная оборванка без крова и пропитания. «Никто даже ухом не поведет, если прямо здесь помру!» Всем будет плевать. Самым жестоким наказанием было смотреть на людей, находиться в их кругу, но не иметь возможности быть спасенным ими. Они не знают, что девушка среди них — многими годами ранее похищенный ребенок, обращенный в рабство, вынужденный убивать или быть убитым. А сама Микаса сказать не может. Ее ничего хорошего не ждет, узнай округа правду. Забьют камнями до вынесения приговора и забудут. Милосердия от них ждать точно не стоит. Никто не поможет. Никто. Микаса брела мимо стеклянной витрины, как вдруг мутный взгляд зацепился за собственное отражение. Во что она превратилась?.. Одержимая наркотиком, не умеющая ничего здравого для простой жизни на поверхности, больная и обделенная во всех смыслах. Сорняк. Ее судьбе еще тогда перерезали сухожилия во всех местах, так, что даже при желании найти дорогу в светлое будущее не удасться. Дефект общества. — Эй! Чушка! Микаса не сразу выплыла из омута мыслей, ей помог грубый толчок в спину, от которого та сразу накренилась вперед, еле сохраняя равновесие. — Что?.. — все еще не соображала она. — У меня глаз наметан. Где одежду такую надыбала? — спросил другой. — Какая еще… Но удар поддых не дал договорить. И без того напряженные легкие взмолились о пощаде. — Спрашиваю — отвечай. Не то прям здесь обобрем. Микаса могла заблокировать удар. Могла вывернуть ему кисть и сломать руку. Могла сразу перейти к его дохлой шейке и отделить позвонки друг от друга каждый. Но вместо этого позволила принять пощечину. Удивительно, но боль в этот момент не была пугающей. Скорее наоборот, будоражила чувство предвкушения чего-то большего. Чего-то… Она не помнила, в какой момент удары прекратились. Лишь слабый силуэт фигуры в тени коридора из домов. Он с легкостью и даже элегантностью положил горе-шайку, обратив их в бегство. Микаса встала, чтобы окликнуть незнакомца, пока тот не ушел. Что-то внутри надломилось, и она хрипло заговорила: — Стой… Мужчина повернулся вполоборота так, что Микаса сумела разглядеть лицо, еле скрываемое за черными рваными прядями. — Возьми меня с собой… — несвойственным себе жалким голосом прошептала она. Почему-то ей захотелось надеяться, что еще есть шанс все исправить, вернуть и сделать даже лучше. Что она не одна со своими проблемами на белом свете… «Пожалуйста, согласись». Мужчина стоял молча, словно бездушная статуя, пока не ответил: — Нет. С этим словом он ушел, оставив Микасу одну посреди улицы.

***

Через пару дней меня изнасиловали. Четверо человек из моего отряда. И лучше бы в тот день просто утопили в луже или просто избили в подворотне до смерти.

***

Дождь смывал грязь. Ей так хотелось верить. В голове была пугающе мертвая тишина, кожа леденела от мороза ливня и земли. Микаса, не двигаясь, лежала на боку и смотрела в одну точку. Горло уже устало давиться хрипами и мольбами о помощи, а глаза — выдавливать слезы. Наступила пустота. Нет, опустошение. Не было ни шума людей, ни следов присутствия какой-либо жизни в округе. Только дождь. Это было единственным, что не нервировало и могло просто быть, существовать в этот момент. Монотонный шум, который не позволял даже одному их голосу оказаться в голове. Она лежала несколько часов в изодранной одежде, пока привычную мелодию стука капель о землю не нарушили мерные шаги. Тональтье просто подошел и сел на колени рядом с ней, не забочась о чистоте костюма. Микаса безвольной куклой оказалась заключенной в объятия. Свои первые за последние годы. Но никаких чувств не испытала. Они сидели так еще какое-то время, пока Тональтье не заговорил: — Я помогу тебе отомстить им всем. Каждому. За каждое унизительное действие по отношению к тебе. Микаса слышала его слова. Но дождь глушил даже жажду мести. Хоть и не навсегда. Она знала, что с последней его каплей вся пустота и лживое милосердие отступят, а кровавая луна воцарится на небосводе.

***

Первым я убила Четвертого. Больше всего в тот момент я хотела видеть, как он захлебывается оскорблениями и пожеланиями смерти, но не может это внятно произнести. Как в его глазах лопаются капилляры от удушья, постепенно окрашивая белок в красный. Четвертый самый старший в группе, по совместительству и «инициативный». Тональтье свое слово, к моему удивлению, держал. Он подстроил липовую вылазку для нас двоих, позволив оказаться на месте, где я умирала и возрождалась вновь под проливным дождем. В моих руках была трубка с иглой. Уже через минуту Четвертый не чувствовал обеих ног, скребя руками по земле в попытках встать. Я смотрела на это ничтожество сверху вниз, игнорируя все встречные вопросы — а в дальнейшем угрозы. В моих глазах торжествовало мрачное удовольствие от предвкушения скорого процесса. Я никогда не была садистом. Но постоянные измывания над собой дали начало пристрастию к этому, а молящие о прощении лица лишили чувств, чтобы сильнее развить его. Больше не было той жалости, которой я испытывала к людям, которых воспринимала как бродячих щенков или котят — слепых, немощных и жалких. Меня никто почему-то не жалел. С какой стати я должна? Я перерезала ему жевательные мышцы с обеих сторон, чтобы он не откусил мне пальцы, пока нож орудовал внутри. Оказывается, человек может материть тебя взглядом, не имея возможности говорить. Но Четвертый смотрел больше как загнанная свинья перед убоем. В конечном итоге я вырезала из него несколько не жизненно важных органов. Он продержался дольше ожидаемого, но сдался, когда я потянулась к глазам. Потом еще несколько минут я стояла над бездыханным телом. Смотрела на изуродованное лицо, в котором больше не представлялось возможным узнать его хозяина. А вот с Двенадцатым возникли небольшие сложности.

***

Микаса не удержалась на ногах и свалилась оземь. Сверху тут же оказался бывший товарищ, принявшийся нещадно бить по голове. Блокировать удары удавалось не всегда, отчего в ушах неприятно звенело. Двенадцатый просек подвох раньше времени и воспротивился такой участи, что определенно не входило в планы. — Это ты убила его?! От-ве-чай! — каждый слог был созвучен с нанесенным ударом. «Да, и очень мучительно». В какой-то момент Микаса уцепилась за окно для рывка, которое открылось всего на пару секунд, но этого уже хватило, чтобы сбросить с себя восьмидесяти килограммового наемника. Следом она схватила трубу, что находилась на близлежащих бочках, и со всей силы впечатала ее в лицо оппонента. Во второй раз повторить трюк не удалось. Ее снова сбили с ног. Инициатива боя была перехвачена. Размен ударами, перекаты, измотанные хрипы, снова удары, падения, рывки. Двенадцатый был неприятным соперником. Не грозным, не ужасающим, а именно неприятным. Всегда бил в лоб своими медвежьими лапами, что несомненно бесило проворную наемницу. Потеряв концентрацию, Микасу опрокинули, впечатав в грязь. Казалось, стоит надавить сильнее, и его огромная ладонь размозжит ей череп. — Что… — тяжело дыша, с едкой улыбкой прохрипел он. — Возомнила себя бессмертной… раз пасть разинула на нас?.. У нее самой сил почти не оставалось, чтобы противопоставить хоть что-то соизмеримое. К горлу подкатывал страх. Нельзя умереть так глупо. Не сейчас, не сейчас! Она еще не успела все сделать!.. — Ох, бедная, поигрались с ней немного… Разозлилась и решила разобраться с нами. О. Или ты это за те словечки о твоем ненаглядном? Четвертый знал, на что давить. Как унизить: болезненно и коротко. Он попадал точно по ране, которую Микаса толком и не успела зализать. Слепая ярость овладела во время боя, запудрила мозги и теперь над ней висит угроза смерти — проигрыша.

***

Четвертый определенно наслаждался моим избиением — хотел также мучительно спровадить на тот свет. Я до сих пор не знаю, как так вышло, и что произошло, но в тот момент мною словно овладели. В мое тело вселилась невиданная сила, позволив пойти наперекор. Словно… Разряд молнии. Перед глазами до сих пор висела пелена. Со лба, с носа, с губ стекала кровь, но мне было не так больно, как раньше. Я нависала над бездыханным телом Четвертого и находилась словно в прострации. В пальцах до сих пор кололо остаточным эффектом. Он был мертв. А я даже не помнила, как. Отчетливо помню, что подняла свои ладони и еще с минуту тупо смотрела на них — измазанных кровью, потом и грязью. А потом поднялась на ноги, все еще шатаясь и пребывая в странном подобии шока. Он действительно был мертв. Всего за пару минут перед глазами пролетела и смерть, и жизнь. Но меня предпочла вторая. Я ушла прочь с того места, даже не оглянувшись.

***

Остальных двоих я не стала как-либо избивать или же пытать. Просто для удобства проломила по ноге каждому, чтобы не брыкались лишний раз, пока я тащила (с удивительной легкостью) их к могиле. А еще, чтоб не выбрались. Они кричали, требовали ответов, почему я ворвалась к ним посреди ночи, что намерена сотворить. Но я просто молчала. Тот штиль на душе меня до сих пор не отпустил. Злорадствовать тем более не хотелось. Я просто… Была куклой. Безэмоциональной, безнравственной и бесчувственной. Текшая по венам сила пульсировала, казалось, в каждой точке моего тела. Я ощущала ее каждую секунду, отчего убежденность в верности моих деяний только крепилась. После того, как те двое — последние из отряда — были сброшены в могилу, я нерасторопно пошла к лопате. Ямка за ямкой и вот они уже были на треть в земле. Тональтье настаивал на более яркой расправе, недоумевал над подобным выбором, но мне хотелось именно захоронения, как жирной точки в недолгой и трагичной истории Тональ-5. Когда я покончила с закапыванием, то отложила лопату и подтянула к взрыхленному грунту островки с мхом, прочие крупные камни и как завершение — бочку. Пятый отряд окончательно и бесповоротно погиб на этом месте, в этой земле, под этими сводами пещер.

***

…Тональтье вбивался в нее на пике своего желания. Грязно, пошло. Микаса судорожно ловила воздух, больше не заглушая собственный голос, стягивала пальцами простыни, чуть ли не раздирая пальцами перину. Страсти в их соитии было ровно столько, сколько небесного света в их одиноких и темных тоннелях. Нежности? Что вообще значило это слово?.. Микаса хотела забыть их. Всех них. Забыть время, когда даже в этих промозглых стенах теплилась надежда на крохи счастья. — А-ах… — Рука Тональтье находилась на промежности, задевая горящую точку хаотичными движениями. Микаса закусывала губу, тая с каждым новым его действием. На животе она ощутила легкую щекотку, скользящих пальцев. Тональтье засунул руку ей под грудь, слегка приподнимая тело над кроватью и сжимая. Микаса встала с локтей, пытаясь перевести дух, но вот та самая рука уже ползла по ее горлу, обхватывая подбородок. Тональтье впился в ее губы, ловля каждый новый вдох. Она была на две, если не три головы ниже его, отчего казалась особенно миниатюрной. Спиной Микаса чувствовала его учащенное сердцебиение, словно еще чуть-чуть и пульс остановится. «Окажи милость, сдохни прямо сейчас, во мне». Ноги подкосились мгновенно, а блаженная слабость все больше тяготила вниз. Ладонь мужчины по-прежнему крепко удерживала ее под грудью за подбородок, не давая упасть. — М-м-м… — Он поймал каждый ее громкий стон губами, не позволяя разорвать поцелуй. Когда же было разрешено, припасть к кровати и хоть немного перевести дыхание, Микаса вновь ощутила ладонь Тональтье — только уже на затылке. — Милая, не хорошо меня оставлять без кульминации. Она села на колени, затуманенно глядя на стоящего перед ней командира. Растрепанные черные волосы облепили мокрое от испарины лицо. Без указания, она обхватила его плоть сначала пальцами, а после взяла в рот. Микаса ощутила, как мужчина тут же выгнулся в пояснице, хрипло задышав. Она хотела дать себе время, но Тональтье сразу принудил ее прыгнуть в омут с головой. На глазах собирались слезы, а из горла доносилось сдавленное скрипение, всякий раз когда орган провоцировал рвотный позыв. Хотя, чтобы испытывать высшую степень омерзения к этому человеку, никакие игрища не требовались. Сейчас Микаса сидела на коленях, полностью обнаженная, в покорной и унизительной позе, пока ее ртом так безбожно пользовались. Однажды она своими руками задушит этого лощеного аристократа. — Ты восхитительна, Тридцать шестая… — шептал мужчина на одном дыхании. — Только с тобой мои ночи самые лучшие. Микаса переводила дыхание, откашливаясь. Скажи ей кто-нибудь сейчас, что через каких-то несколько лет она самолично позволит самому ненавистному человеку себя насиловать — оторвала бы язык. Но пока… Микаса не могла отрицать, что в своем деле Тональтье был восхитителен. И ей это до одури нравилось. Мужчина вновь принудил к поцелую, от которого терялся здравый рассудок. Пропитанный страстью и вожделением, он снисходил к шее, касался ключиц, плеч, груди. И Микаса вновь лежала на кровати, только в этот раз на спине и закинув одну ногу на плечо Тональтье. Она соврет, если скажет, что касания его пальцев там ужасны, отнюдь. Противны — да, омерзительны — естественно. Но как же бурлящая внутри ненависть и животная жажда заводили. Она вновь ощутила его присутствие в себе, более не аккуратное и подготавливающее, как это было в начале. От резкости первые секунды превратились в немое сражение с болью. На плечах Тональтье появлялось все больше следов от ногтей. Его сбитое дыхание навышалось над ее лицом — красным, и соблазнительно обессиленным. Тональтье всегда говорил, что ему нравятся ее глаза. Необычный для сдешних мест разрез, тусклые серые радужки, которые в темноте походили на сплошную чернь, ресницы, аккуратно нарастающие вдоль линии. «Среди толпы я видел только их», — прошептал он однажды. Микаса, пусть и признавала его слова, но чего-то особенного в атрибуте своей внешности так и не находила. Может, за десяток с чем-то лет это стало слишком обыденным. — Черт… — на выдохе прохрипел мужчина, увеличивая темп. Микаса никогда не стеснялась возможной слышимости своего голоса, но отчего-то сейчас он казался ей особенно громким. Ладонь Тональтье накрыла женское горло, пальцы принялись медленно сдавливать его. Он делал с ней все, чего только мог желать, Микаса не могла противиться. Кислорода было и без того мало, сейчас же она натурально задыхалась. Не вылетевшие со рта стоны принялись медленно растягивать живот изнутри. И без того мучительно приятное жжение внизу продвинулось к верху. Сердце забилось сильнее, вот-вот глаза закатятся за утонченные узкие веки. Тональтье не переставал доводить ее до бессознательного состояния. Было в этом свое извращенное наслаждение для обоих. Когда же перед глазами и впрямь начало темнеть, а искорки заплясали, он осслабил хват. Микаса жадно вдохнула, но ее почти сразу же прервали жесткие толчки. Все тело было мокрым от испарины, пропитывавшей простынь. Еще немного и сам Тональтье лежал на кровати, тяжело дыша. Светлые волосы, которые тот обычно собирал в низкий хвост, теперь беспорядочно разбросались по подушке. Микасе нравилось это чувство полного освобождения от всех гнетущих и режущих осколков памяти. Словно с ее рук с гулким треском сваливались оковы, даруя теплые, нежные ощущения. Ей нравилась эта иллюзорность чего-то хорошего в жизни. Она по-прежнему ненавидела своего попечителя, которого могла задушить собственными руками только во сне. Микаса мечтала о том дне, когда на коленях будет стоять уже он, вымаливающий прощения. Вымотанный, грязный, очерненный унижением, с затуманенным взором. Она лелеяла свою прекрасную, сладкую месть. Воздаяние. Кару. В своих фантазиях Аккерман давила до хруста костей его изящные руки, отделяя сухожилие за сухожилием. Втаптывала в грязь те самые пальцы, которыми он доводил ее до исступления ночами. Она наслаждалась его измученными стонами, но уже не растворенными в приливе сладостной неги, а под действием тупой боли истязанных тела, души и разума. Это — единственная причина еще живой и цветущей на ее лице улыбки.

***

— Ха-ха-ха-а!.. За шоком всегда шла эйфория. — Наконец-то! До чего же я счастлива!.. Свою Микаса получила после осознания всех новых возможностей обновленного тела. Конечно, никто об этом не знал. Такое преимущество хранилось и тщательно оберегалось от взора всего мира. Ладони, которые некогда разве что ловко орудовали кинжалом, теперь могли содрать кожу с живого человека, а за ней потянуть и волокна плоти. Выносливости стало разительно больше, а скорость движений противников теперь казалась ничтожной. Но больше всего показалось странным влияние кодераина на ясность ума. Да, тот докторишка по-прежнему колол его и собирал кровь новоприбывших. Но, если раньше мозги шевелились в пол силы, то сейчас на все сто. Эмоции теперь ощущались не так ярко, не так необузданно. Словно разум наконец-то мог взять абсолютный контроль над действиями. Может, будь у них такие же силы, им удалось создать план побега раньше и все успеть… Микаса пыталась понять, что могло так повлиять, но терялась в догадках. Оставалось надеяться, что этот дар с ней теперь до самой смерти. Параллелельно с обязанностями — теперь уже единственного — члена Пятого отряда в виде личных поручений об устранении важных персон, Микаса думала, как лучше подпортить жизнь Тональтье, желательно с летальным исходом для последнего. Под досками заброшенного барака до сих лежал полусгнивший лоскуток ткани, где было отмечено расположение всех установленных взрывчаток. Она так и оставила его там пылиться без дела. А что еще могла сделать? Промасленная веревка проведена не была, половина не расставленных свертков так и лежат в ящиках, заваленные тоннами земли. Вариант с подрывом Микаса даже не рассматривала — дохлый номер. Может, если бы Йохан был жив, то еще задумалась, но нет. Риски не оправданы. Пока толкового плана не было, Микаса стала втираться в доверие командира. Пользоваться всеми возможностями для получения еще больших. Так, спустя несколько месяцев ей удалось выведать о некоторых стратегически важных объектах для всего Квартала: дополнительные склады, места хранения особо ценных минералов, а также примерное расположение архивной. Пока информация была бесполезна, но, возможно, однажды пригодится. И вроде жизнь по малу начала возвращаться к серой стабильности. Теперь она сама себе на уме (причем, ясном), над ней никто не смеет глумиться, а сам Тональтье больше не может проводить ночи с простушками. Даже в такой мелочи Микасе нравилось ощущать власть над ним. Тот проклятый день почти стерся из памяти, или она предпочла не вспоминать болезненные события. Да в прочем плевать. Главное, что сейчас у Микасы полностью развязаны руки. Она дошла до пика «карьерной лестницы» и даже может свободно перемещаться по поверхности без сопровождающих двоих человек. Тональтье наверняка думает, что поводок в его руке, как и ее зависимость от наркотика. Наивный, что хочется еще больше придушить его. Не было ни дня, чтобы Микаса не думала о расправе. Именно о ней. Что есть побег, когда тебя никто не ждет и не будет ждать там? В чем смысл, если по итогу ее убьют не подземцы, так жители поверхности? Не-е-ет… Они так просто не покинут этот чертов мирок. Не за ее мучения, так за смерть родителей, Мэди, Йохана и других. Осталось только придумать план. Избавиться от Тональтье — ведь рыба гниет с головы, а потом взяться за остальных. И однажды этот план все же пришел ей в голову.

***

— Морить голодом десять дней. Гулкие слова ударились о каменные стены и погрязли в тишине. Ноги до сих пор были отняты лошадиной дозой транквилизатора. Микаса отчаянно надеялась, что командир спишет это на идеальную дрессуру. Они не посмеют забрать последнее, что принадлежит ей! Только ей самой! Ее силу, ее выдержку, ее стойкость… Ее драгоценный дар. Но сейчас ответом на скребущие душу вопросы было лишь молчание стен — тех самых, о которых как-то раз выведала Микаса. «Дополнительные хранилища», которые по итогу использовались в качестве клеток. Каменные душные норы, не иначе. На ней была надета простая удлиненная рубашка и шорты. Возможность поквитаться с командиром в его же покоях посреди ночи обернулась заключением с двухнедельной голодовкой. Казалось, куда проще? Никто не посмеет зайти к начальнику, пока тот «принимает гостью»; никто не услышит его бранных слов и криков, если вовремя откусить тому язык, а после засунуть кляп по горло. Все шло гладко. Но Тональтье всегда был на три шага впереди. Микасе никогда не удавалось обойти его. И в этот раз тоже. — Вставай. Мор отразился на теле ярче ожидаемого: кости выпирали острыми лезвиями, едва не кромсая тонкую кожу, бездна под глазами и на скулах, поредевшие волосы и бесконечная усталость. Мышцы? Подтянутое и готовое к бою тело? Реакция? Разве что заторможенная. Микаса едва не валилась с ног, пока ее волочили по земле босой. За две недели на одной воде она претерпела колоссальные метаморфозы. До чего же жалко сейчас выглядит… — …Ты была отличной напарницей и мне было искреннее весело с тобой. Но вынужден прервать наше сотрудничество, милая, — с бытовой улыбкой отчеканил Тональтье. Микаса слушала в пол уха. — Мне интересны люди ровно до тех пор, пока наши интересы пересекаются. А моя собственная смерть меня пока не интересует. — Он отстранился от стола и подал знак своим людям. — Исполнять. Голова не соображала ни на йоту. Микаса просто покорно плелась, пока глаза не порезал ветер и под собой она не ощутила тряску древесины. Ее куда-то везли. На утиль? В очередное рабство? Заключение? Более адекватных вариантов просто не было, как и возможностей мыслить. Тяжело заниматься подобным, когда все последние идеи сводились к самовыпилу, потому что голод, следом и боль в животе терпеть было уже невыносимо. А еще тишину. Тишину и молчание. Десять долгих дней и еще больше в часах. Пустые сутки. Пустой желудок. Кишащий навязчивыми мыслями рассудок. Ей приносили воду только чтоб не подохла, за это время не произнося и слова. К девятому дню Микаса была бы рада даже компании угодливого Альбериха, который имел гадкую привычку бубнить под нос либо занудства, либо извинения. Но сейчас ее срок подошел к концу. Ровно как и поездка. На горизонте виднелось здание и раскидистые поля, трепещущие в ночи. Ферма. Вот, куда ее отправили.

***

Настоящее время.

— Я!.. — хотела было ответить Микаса, как глухой щелчок остановил ее. Леви застыл спиной к источавшей смерть угрозе. Пусть на затылке и не было глаз, но он отчетливо видел серебрянное дуло, приставленное к голове. Все пошло не по плану. — Знаешь, ты начинаешь мне надоедать, — ровным тоном пригрозил Тональтье. Леви спокойно ответил: — Просто правда всегда неудобна. Усмехнувшись, оппонент вплотную приставил край оружия к затылку. — И будешь абсолютно прав. Поэтому я, пожалуй, избавлюсь от… — Довольно! Леви замер, неверяще смотря в стены катакомб. Этот голос… — Тональтье Дюго, сложите оружие. Должно быть он выглядел сейчас подобно ангелу, сошедшему с небес. Ангелу, который пришел в самый нужный момент для спасения обессиленных и беспомощных душ. Но для Леви Эрвин являлся не более чем демоном. Нет, самим дьяволом. — Я не повторяю дважды, сложите оружие. Ваши люди вам сейчас не помогут. Леви все еще стоял спиной, ловя на себе взгляды обескураженной Микасы, молча ненавидящего его командира катакомб и наверняка нескольких солдат; а еще ясно ощущая холод металла на затылке. — Тональтье Дюго… — мрачно напомнил ему Смит. Леви невольно поймал себя на мысли, что голос командующего все больше пропитывался тем самым фирменным тоном «Или исполняешь приказ, или безболезненная смерть тебе не будет гарантирована». По-видимому, командир все же не хотел заиметь в своей грудине пулю, посему, скрипнув зубами, выронил аркебузу на землю. К предводителю тут же подбежали солдаты. Леви мельком глянул на сидящую у стенки Микасу, а после и на развернувшуюся за спиной картиной. Люди Тональтье, как и он сам, были повязаны и уже постепенно выводились из зала. Неужели это все закончилось? Нет, Леви все еще не мог осознать это в полной мере. Нервы по-прежнему были натянуты, ожидая подлянки отовсюду. Не мог их четырехместный безбашенный тур по всем лесам и захолустьям королевства вот так просто закончиться с появлением солдат поверхности. Нет, здесь определенно что-то не чисто. Что-то не вяжется… Перед выходом из зала, Тональтье бросил мрачный взгляд на Леви, а после донесся знакомый голос командующего: — Леви. По телу прошел противный холодок. Капитан медленно повернулся к подходящему. — Эрвин. — Как только я получил твое письмо, все сразу стало на свои места. — Письмо… Погоди, но, — в голове щелкнула мысль: письмо! Как Эрвин его сумел получить, если Микаса убила доктора, что должен быть отправить его? Леви растерянно повернулся к Микасе с немым вопросом, но Эрвин его опередил: — В нем была вся нужная информация, которой не хватало для заведения дела. А именно — все сошлось после слов о карательном отделе. Это, можно сказать, стало недостающей связующей, что и позволило обнаружить существование второго города. «Неужели я совсем умом тронулся? Или график работы почтовых отделений сместился? Нет, вроде Альберих сам говорил о нем. Или… Ничего не понимаю». Эрвин, завидев его растерянность и общее состояние, подозвал человека и передал какие-то указания. — Поднимайся на верх, Леви, с минуты на минуту подойдут полицейские. Капитан выдернул себя из потока бесновавших мыслей, коротко кивнул и хотел было подойти к Микасе, но Эрвин его остановил: — Я сказал «поднимайся», а не «поднимайтесь». Как ты собрался тащить раненного человека с одной рукой? — Можно подумать, с ней тут на носилках нянчится будут. Леви присел на одно колено, перекидывая руку напарницы через плечо, а после прошел мимо Эрвина, передав бумаги. — Здесь самые ключевые сведения об этом деле, — равнодушно произнес он. — Этажами выше находится архивная. Когда они подходили к выходу из зала, Эрвин бросил им в спины: — Как выберетесь, найди Фарлана. Доедите до штаба без лишних глаз. — Леви не ответил. Под вуалью общей суматохи никто не обратил внимания на бредущего капитана Разведкорпуса. Все были заняты выполнением данных им распоряжений и выводу членов группировки на поверхность. — Все наконец закончилось. — Микаса вяло улыбнулась. — Не думала, что когда-нибудь буду настолько рада прибытию легавых. — Не расслабляйся, все еще впереди. — Не порти настроение. В кои-то веки можно ни о чем не переживать. Леви переступил через каменный порог, морщась от запаха. — Даже о том, что тебе ногу и бочину продырявили? — Даже о том. Пока я не расскажу тебе о ферме, почить ты мне не дашь. — Несмотря на озорную иронию, которой Микаса опять хотела его уколоть, голос ей давался все сложнее с каждым словом. Пусть она и упорно делала вид обратного. Леви мрачно ответил: — Давай-ка поменьше болтай. Вот и все. Тональтье и его банду повязали. Существование второго подземного города было раскрыто. Эрвину остается только дожать это дело в суде и, глядишь, еще чего интересного вскроется. Вот только была одна ситуация, до сей поры находящаяся в подвешенном состоянии.

Микаса.

Тональтье на допросах точно выдаст с потрохами ту, которую самолично, причем дважды пытался убить. Последний подарок, так сказать, перед отправкой в темницу или на плаху — это уже суду решать. А о далеко не последней роли Микасы в группировке после этого дела узнают все. Газет будут пестрить кричащими заголовками «Убийца! Убийца! Убийца!» Как с ней поступят? Неделя — и вся афера с кадетским корпусом вскроется, если что-то не предпринять. Там следом подтянется Исследовательский институт, ученых которого они когда приглашали для обследования Микасы. — Леви! — махнул рукой Фарлан, подбегая к еле плетущимся беглецам. Обеспокоенное лицо друга пряталось под насквозь промокшим капюшоном и стенами белого ливня. А если ее отправят-таки под суд? Каковы шансы, что выйдет из этой передряги без влачившихся за спиной нескольких лет срока? А выйдет ли вообще живой? Или ее голова на пару с Тональтье будут украшать колья разъяренных и торжествующих граждан? — Не долго ждал, надеюсь? — Да хоть год! Садитесь давайте. Лошадь вздернула голову после удара поводьев, и небольшая тележка с навесом наконец тронулась. Колеса бились о камни, проступившие сквозь слой размоченной земли, в унисон с бушующим ливнем. Микаса лежала на полу, задержав руку на кровоточащем боку. Ее дыхание стало еще более тяжелым и болезненным. Леви сидел почти у края, оперевшись о стенку, и молча смотрел на напарницу, едва нахмурив брови. Еще немного потерпеть — и они будут в штабе. А стихия все не унималась, прогоняя людей, прикрывающих головы. Леви посеревшим взглядом провожал улицы Стохесса, один дом за другим, пока внезапная сонливость не добралась и до него. Положив голову на колени, Леви еще немного следил за уходящими городскими пятнами, пока не закрыл глаза. И все-таки, как же он устал…