Счастье

Вот уже второй день Леви находился под надзором стражников стохесской темницы. Эрвин предупреждал о том, что его искали, грозились санкциями в сторону Разведкорпуса, так что капитану оставалось только тяжело подняться с кровати и под руки отправиться за решетку. Микасу тоже отвоевать пытались, так как Тональтье — какое удивление — все рассказал, надеясь насолить бывшей подельнице. Но доктор ее не пальцем деланный оказался — выпнул из палаты всех, оставив слово за собой. Леви был рад этому, ибо своими глазами видел те ужасные раны, которые самолично перевязывал в катакомбах. В темнице девчонка бы захворала и окончательно увяла. Говоря о хвори, им обоим, точно вердикт, приписали обезвоживание, затяжное истощение, переохлаждение и еще кучу всяких болячек, названия которых Леви слушал в пол уха. «Вот и побегали по лесу», — подумалось тогда ему. Сам он на пару дней после случившегося пролежал на койке с простудой. О том, что с Микасой было Леви догадывался, но его вопросы всеми игнорировались, ограничиваясь сухим «жить будет» или «постельный режим». Королевская полиция нагрянула спустя неделю, видимо, закончив набрасывать у себя в докладах взаимосвязь между всеми участниками произошедшего, куда очень хорошо вписались Леви и Микаса. Так что теперь оставалось только ждать, когда остальные разберуться со всей политической котовасией. А капитана работа на этом окончена. В какой-то степени Леви даже рад был, что не от него зависит судьба сотен людей. Хоть где-то. Но вместе с долгожданной тишиной и покоем приходит другая напасть: собственные мысли и голос. И не разума вовсе. В очередной раз Леви прокручивал в голове тот самый разговор с Фарланом. В ту самую ночь, когда решился оставить все проблемы вместе с жизнью на лезвии ножа. Посеревший взгляд упал на пустой рукав правой руки: одна культя чуть ниже плеча. Леви сглатывает. Тогда в порыве ярости он таки отрезал руку, и без того сломанную из-за упавшей конной туши. Не помня, как избавился от кости, капитан на одном тросе долетел до титана и порывисто резанул загривок. Изабель уже была мертва, а Фарлан сошел с тропы иного света, оставив, как он сам говорил, в качестве платы свой оторванный мизинец. В голове до сих пор перемешаны все фрагменты тех мгновений: крики, стоны, хрипы, возгласы и мольбы. Сам он тогда, парализованный ужасом случившейся бойни, упал без сознания прямо на руках друга. А дальше все как в тумане: утро, откровение, повышение, мысли, мысли, мысли… Их много было. И были они примерно об одном и том же. Фарлан еще долго открыто выказывал ему свое искреннейшее сожаление, в котором обернута была вина. Когда Леви забывался, тянусь оборванным плечом за кружкой, или ругался на пуговицы рубашки, Фарлан нервно закусывал губу и смотрел искоса с такой печалью, что целое озеро наплакать ею можно было бы. А в один из ней Леви и сам извиниться хотел за то, что палец ему не сохранил, опаздал, так Черча — глубоко чувствительного человека — и вовсе прорвало; капитан не знал, куда себя деть. Но еще большую боль им двоим причинял столь ранний уход общей подруги. Иронично погибла в свое же совершеннолетие, так и не увидев до конца все, что миром было придумано. Само имя «Изабель» стало трауром для них. По Леви это ударило особенно сильно: если бы тогда он не тянул, перерезая сухожилия, если бы тогда быстрее сломал кость, если бы тогда не медлил с рукоятью УПМ, если бы тверже стоял на ногах, уняв дрожь, граничащую с конвульсиями… Но не сделал. Ничего из этого. И вот результат. Жалость к самому себе и немощность стоили одной жизни. И не чужой вовсе… За пустые месяцы скитаний по корпусу случилось всякое: новобранцы, новые указы государя и совета, жалобы на скудный урожай. Леви пришлось с неохотой переучиваться на левую руку, чтобы продолжать вести дела разведки. Фарлан тепло шутил, мол, «бухгалтером будешь», а Леви секундо улыбался уголком губы, чтоб друг ничего неладного не заподозрил. Потому что уже тогда в его голове отблеск ножа становился все более притягательным. В один из дней в его комнату ворвались взбудораженная Ханджи и куда более веселый, чем обычно, Фарлан (он, кстати, на тот момент уже являлся капитаном и даже обзавелся своими подчиненными. Леви был глубоко счастлив, видя, что потеря пальца никак не сказалась на его полетах, а утрата сестры не сломила дух, в отличие от него. Но все же что-то внутри завистливо смотрело искоса и сравнивало чужое счастье со своим, чего Леви ужасно стыдился). «Бросай эти бумажки скорее!» — наперебой вопили товарищи, выталкивая из комнаты. Протез немного жал и натирал между шеей и плечом, но все же сел неплохо. Деревянная кисть с металлическими вставками, на конце имела рукоять устройства, только чуть видоизмененную. Левая же рукоятка теперь имела вдвое больше кнопок — все управление устройством теперь ложилось на одну руку. Как это провернула Ханджи — одной Марии известно, но взгляд ученой тогда был самодовольнее, чем у Мика. Леви попробовал вынуть лезвие привычным обратным хватом (что тоже предусмотрели товарищи), покрутил произвольный меч, поделал привычные удары — немного неловко, так как за несколько месяцев предплечье без физической нагрузки почти атрофировалось. «Теперь ты сможешь ездить с нами по делам, а не только в штабе тухнуть», — с детским восторгом тараторил Фарлан. Леви даже показалось, что это не у него рука оттяпана вовсе. «Правда, тебе придется потренироваться хорошенько, прежде чем куда-то на УПМ отправляться. Даже я не представляю, как ты будешь одной рукой контролировать полет», — говорила Ханджи. «Нравится?» «А, да… Спасибо». — Голос сделался непривычно неуверенным, потому что, в отличие от товарищей, думал Леви о другом. В конечном итоге капитан стянул с себя ремни и положил протез на стол, на последок проведя ладонью по отшлифованной древесине. Черч удивленно, непонимающе вопросил: «Но ты ведь сам говорил, что рука не помешала бы». Чему Леви даже сам удивился. Он? Говорил? Может, давно это было, и сказано случайно. А Фарлан запомнил… В прочем, без разницы. Это чудо-устройство еще успеет пригодиться кому-нибудь другому. Тогда Леви поблагодарил сослуживцев и молча ушел за порог мастерской. Зная друга, понимал, что ринется тот за ним с пылкими расспросами, потому решил провести несколько дней за пределами штаба. Скопленные деньги оставались, ночлег оплатить в какой-нибудь гостинице сумеет. Все равно вся работа с документами уже давно сделана (нечем было заниматься), а волка-калеку никто по всему городу искать не станет. За все проведенное в темнице время Леви раздражали всего лишь протекшие потолки с отвратительным отстуком капель об пол и шмыгающий мужик, сидящей на лавке неподалеку. Время холодное настало, по всей видимости снаружи дожди по-прежнему льют. «Ха-а-а… Только повторно заболеть не хватало». В темнице, надо сказать, и впрямь было холоднее, чем в той же конюшне. Леви съехал спиной по стене и лег на подушку, глядя на неряшливо обвязанную веревкой балку (видимо, при строительстве забыли). А она не сильно покачивалась от сквозняка, привлекая все больше внимания. «Если подумать, потолки здесь не очень высокие, дотянуться с кровати до нее вполне возможно…» — подумал бы он так годом ранее. А сейчас подобное уже не интересует. До сей поры Леви по большей части о многом и не тревожился. Разве что о состоянии Микасы. Тогда в телеге и на больничной койке она казалась особенно бледной. Вопреки убеждению знакомых, что жизни ее и здоровью ничего не угрожает, внутри все равно что-то колебалось в неверии. Словно, пока чувство это своими глазами не убедится в безопасности бывшей подопечной, оно не поверит ни чему. Местами Леви эта тревога подбешивала, а иногда он и впрямь задумывался «а что, если…» Он ведь ей и платье пообещал, и расправу — несовершившуюся, правда, но этот момент можно потом обсудить. За решеткой громко чихнул стражник. Что теперь их ждет? Ожидаются ли новые запреты и ограничения в деятельности Разведкорпуса? Как минимум, всех причастных к самым первым допросам Микасы ждут серьезные разбирательства на государственном уровне. Леви удрученно вздохнул. Снова прессовать начнут, черти. А народ подхватит — так все, с относительным спокойствием и вовсе можно проститься. Забивать голову тревогами совсем не хотелось, но в условиях уже давящей тишины собственные мысли казались чрезмерно громкими. «Что ты делаешь?!» — ясно как вчера помнил Леви крик друга, наведавшегося к нему поздним вечером в комнату. Он оторопело глядел на нож в его руке, боясь сказать и слова. В какой-то момент Леви думал, что сюда войдет Эрвин… Но не случилось. Странное чувство какое-то. Тогда Фарлан взялся за его плечи и так встряхнул, что казалось — шея сломается. Черч был зол и шокирован одновременно, в то время как Леви сидел со своим привычным спокойствием на лице. «Умом совсем поехал, что ли?! Выбрось эту хрень, живо!» Другу пришлось силой отобрать кинжал и швырнуть его в дальний угол комнаты со звонким лязгом. На смену спокойствию теперь пришло подобие разочарования. Так хорошо и тихо было, пока для всех его лицо было не более, чем заунылой физиономией бухгалтера. Меньше шума и болтовни… «Придурок!» — все еще не унимался Фарлан. Он еще никогда не поднимал на него голос. Возможно, ударь его он сейчас, Леви бы даже не воспротивился. Есть за что. «Я ж тебя давно знаю, падла, никогда ни о чем не рассказываешь. К чему тогда были все эти тренировки с новой рукой, а?! Колись, тогда уже все решил?» Леви пусто смотрел на облезший потолок, прокручивая каждую фразу. Ладонь поднеслась к щеке, которую словно только-только ошпарило болью. А ведь тогда Фарлан его все-таки ударил. И глаза красными и мокрыми были тоже у него, а не у Леви, который сидел на полу, упав со стула и оперевшись на руку, даже не в силах потереть лицевой ушиб. Помнится, он тогда в душе ругался на своего земляка, что решил нанести визит так не вовремя. Но, скажи Леви это ему в лицо, и второй щеке досталось. А рука у заразы этой твердая была, несмотря на жилистость. Получать зазря не особо хотелось. Так они и просидели полночи на полу с поджатыми коленями. Сначала молчали. Потом Фарлан начал говорить невзначай. Потом Леви. Обсуждали в ностальгическом порыве все накопившееся, что касалось их троих двоих. За тот удар Черч, кстати, извиняться отказался и ушел, демонстративно отобрав нож, а перед этим еще и перерыв все полки на наличие остальных. Так, Леви остался сидеть один в комнате, все думая, что делать со своей судьбой (потому как Фарлан злостно наказал, что она у него будет и чтоб даже не зарекался о чем-то подобном). Не то чтобы Леви с той поры стал на полном серьезе рассматривать варианты гражданской жизни да и в общем все жизненные ценности. По правде говоря, первые несколько дней он и вовсе ворчливо дискутировал сам с собой наедине. Его неимоверно раздражало, как все норовили засунуть длинные носы не в свое дело, выведать ту скрипучую мелодию его души, струны которой и без того были готовы вот-вот порваться. То Фарлан, то Ханджи, то Мик — хотя его вопросы больше походили на колкости или подтрунивания, бывало, даже Эрвин любопытствовал. «Что-то ты сегодня бледный», «Бессонница не тревожит?», «Не хочешь присоединиться к нам сегодня вечером? Поболтаем пару часиков за хорошей выпивкой». Нет. Нет. И нет. Все его мысли, идеи, воспоминания, эмоции — его собственность, сокрытая под семью замками и печатями. Участливость всех остальных из старшего состава раздражала, нет, скорее, даже бесила. Да какое право они вообще имеют указывать ему, как жизнью распоряжаться? Борьба с самим собой продолжалась… А вот сколько, Леви даже припомнить не может, ибо все сошло на нет чрезмерно постепенно и незаметно. Фарлан все больше тащил его в свет — по сути, весомую часть «социализации» своего апатичного друга провел именно этот заводила. Как оказалось, галдеж людей неплохо заглушает внутренний шепот, который за месяцы стал ему ближайшим соратником. Вечный поток слов просто не позволял сконцентрироваться на собственных мыслях. А когда ко всему этому прибавлялось личное участие в разговорах, то о внутренних дискуссиях и вовсе позабыть можно было. В общем и целом, Леви не особо был рад перспективе многочасовых трындежей с пьяными офицерами (на него алкоголь никак не влиял), но раз это средство помогало остановить поток бесконечных мыслей… Почему бы и нет. Заодно потешит самодовольное эго другу, который, несмотря на угрюмое лицо Леви, светился радостью. По-началу Леви нервно посматривал на кухонные ножи, которые приезжие кухарки иногда забывали на столах. Тогда шепот с особой страстью наущал соблазнительные мысли собственной ликвидации темной ночью. В такие моменты Леви сглатывал, отворачивался и молча покидал столовую. Внутри до сих пор шло противостояние. Со временем отношение к этой теме стало не таким тягостным, как было первое время. Ощущение потерянности и полной безысходности медленно отступали на второй план, уступая чему-то бытовому и простому. Видимо, Фарлан понимал, что делал, когда против воли тащил его к людям или на очередную тренировку с персональной версией УПМ. Да что там говорить, Леви иногда самому было приятно ощутить тот состязательный дух (правда, с самим собой), когда разучивал комбинации кнопок. Мысли быстро занимались вниканием в новые информацию и материал. Почти что увлечение, получалось. А затем прошло два года. Даже незаметно как-то. Время тогда потеряло всякое значение для капитана. Но вот так оглядываясь назад, и впрямь много событий и перемен случилось. Старые раны по-прежнему изнывали в порывах вольных воспоминаний, но более они не имели власти над ним настоящим. Леви по-прежнему будет корить себя за ошибки, которые могут влиять на остальных, но эти перфекционизм и болезненная педантичность всегда были частью него самого и этого не исправить. Однако теперь Леви обрел, пусть и шаткое, но хоть какое-то подобие душевного равновесия. Как будто спокойнее стало, не так горестно. Притуплением чувств это не назвать, а вот как описать иначе Леви не знал. Просто жил дальше, стараясь идти в ногу с остальными. — Девятый, на выход. — «О-о, по мою душу пришли…» — лениво поворачивая голову на подушке в сторону пришедших подумал капитан. Подошвы сапогов ударилась о каменный чумазый пол, и двое полицейских повели заключенного за пределы промозглой камроки; была б вторая рука — связали. Поднявшись по лестнице и выйдя за порог своего места пребывания, Леви уже дожидалась повозка. Морозный ветер заполз под тонкую ткань рубашки, заставив поежиться. Конвоя ему выделено не было, видимо, не сочли офицера разведки элитной угрозой. Обидно даже. Без слов капитан зашел внутрь, дождался сопровождающих; повозка тронулась. В небе собирались унылые тучи — скоро будет дождь. Скоро будет суд.

***

Самое первое заседание по делу Микасы Аккерман.

«…Да как вы смеете даже мысль такую допускать!» «Поистине невежество отправлять в темницу убийцу! Смерть ей!» «Только за свою шкуру и печтесь!» Бурные обсуждения не стихали ни на минуту. Стены здания суда трещали от повышенных тонов присутствующих, эхом отражая каждое слово. «Тишина в зале», — прокатился кому пространству низкий голос Дариуса Заклая. Первое слушание самой приближенной к Тональтье было полно разногласий в отношение ее роли во всем этом деле. И вопреки всей ненависти… «Я — Микаса Аккерман». Ей позволили говорить. «Я никогда не была рождена под сводами Подземного квартала. Мои родители — жестоко убитые много лет назад Мияко и Дерек Аккерманы — жили глубоко в лесу в Стенах Марии. У нас был собственный небольшой домик, в котором я провела все детство. Я смутно помню день, когда к нам ворвались наемники. Моих родителей убили, а меня отправили на черный рынок. Вскоре я вновь очутилась в новом месте — Подземном Квартале. Меня выкупил сам Тональтье, как и многих других детей. Первое время своего пребывания в рабстве нам внушали пропагандистскую ересь. Скоро и это стало обыденным. Каждый день у нас уходил на тренировки…» «Извиняюсь, а какие условия проживания предоставлял вам герр Тональтье?» — подал голос неизвестный мужчина. «Условия? Кусок хлеба со стаканом воды утром и хрючево на вечер — такой ответ устроит?» Мужчина заметно подсобрался, не решаясь вновь взглянуть в глаза Микасе. Было принято решение пересмотреть позицию, как в следствии выяснилось — Аккерман во всем этом деле с учетом новой информации. Дело тянулось. По всей округе то и дело приносилась одна новость за другой: базарные бабы шептались, мол, враки это все, просто кто-то в суде пытается как можно скорее замять это дело с наемниками, вот и не хотят «дурнушку эту» к ответственности привести. А им пылко отвечали, что девчонка та с первых полос газет вовсе никак не связана с перепродажей ресурсов. В общем и целом, мнения разделились: кто-то вставал на сторону Микасы Аккерман (в основном это были те, кто разделял опыт встречи с работорговлей), кто-то ее проклинал всеми силами при одном только упоминании преступного прошлого. Понять вторых было можно: где это видано, чтоб бывший убийца, участник группировки по свержению государства пребывал в темнице, из которой был риск сбежать? Люди боялись. И этим все сказано. Одного потрясения им уже хватило. Особенно живущим в Стохессе, название города которого сейчас не на слуху только у глухих. А там еще вдалеке изредка прокатывались мелкие слушки среди политиканов о скорых масштабных реформах, свержении действующей власти и всего прочего, о чем когда-то сам Тональтье с пылающим взглядом рассказывал. Распри между основными и главенствующими фракциями — вот что.

Корона падет, а вместе с тем и хрупкое единство, которое за последние года превратилось лишь в мерзкую фальш. Скоро начнется бойня среди фракций, какой свет не видел.

***

Те бумаги, которые Леви взял с собой из архивной, представляли собой ключевые сделки Тональтье с людьми, чье слово на поверхности имело большой вес — их репутация в скором времени будет уничтожена. Но помимо этого, он также взял и документ, свидетельствующий существование Карательного отдела, а также всех его участников. Вот только имена там были засекречены кодовыми числами. «Тридцать шестая» — номер Микасы. Леви знал, что об архивах скоро узнают, поэтому в первую очередь поспешил найти досье наемницы. Ведь, если полиция начнет рыть каждую полку, им не составит труда соотнести папки со всеми передвижениями организации с личными делами каждого, где вместо имени был лишь код человека и его внешние характеристики. Леви не хотел попусту надеяться, что Микасу помилуют или хотя бы скосят срок, вот и решил немного вмешаться. Без нужных свидетельств расследование имеет шанс затянуться, а за это время, может, появится идея, как спасти невольницу. В интересах Эрвина это также было, но теперь вовсе не из-за сведений о ферме. Ценность Аккерман в глазах командующего выросла в стократном размере. Можно только представить: солдат, который безукоризненно исполняет приказ любой сложности; может броситься в пекло и еще остальных с того света забрать; расчетливый и хладнокровный наемник, которого с юности учили как держать оружие. Идеальный подчиненный, который хорошо впишется в ближний круг. Особенно с учетом ныне шаткой политической ситуации. Первое время подобную ценность для Смита представлял сам Леви. Во времена, когда рука была целой, а экспедиции частыми. Пусть он по-прежнему и способен шинковать гигантов — благо, протез позволяет — в случае чего может произойти непредвиденный случай и калека уже ничем помочь не сможет. А здоровый — да. Леви никак не относился к этой странной преемственности, принимал положение как должное. Ну, еще, может, был рад, что у Микасы за пределами квартала появится значимость. И даже, если пока не ясен исход дела, уже имеется повод идти дальше. Есть цель. А это дорогого стоит с учетом прошлых заслуг. Быть может, Микаса наконец сумеет оставить всю грязь и кровь, ступающие за ней по пятам? Кто знает. Во всяком случае, даже такие навыки как умение убивать можно направить на благое. На сохранение сотен жизней. На собственное искупление. А пока им остается только пытаться переписать худший конец для девочки из трущоб.

***

Здание суда округа Сины.

— Майор Ханджи Зоэ. Разведчики сидели в формах, без унизительных железных атрибутов на кистях. Подходил к концу первый месяц длительных разбирательств и «восстановления справедливости и порядка». Были проведены десятки судов над мелкими сошками Квартала: бухгалтерами, посредниками, ответственными за шахтными работами и многими другими. Постепенно клубок распутывался и наводил полицию на все новые и новые следы многолетней тирании. Тюрьмы ломились от прилива новых заключенных. — Вы обвиняетесь в укрывательстве важного свидетеля. И что не менее важно: нарушении служебного регламента. Голоса в зале стали тише, а взгляд Дариуса Закклая тверже. — Вы получаете дисциплинарное понижение до капитана и отстраняетесь от научной деятельности на шесть месяцев. А также лишаетесь командования исследовательским отрядом. Лицо ученой было непоколебимо. — Леви. Со стороны солдат пронесся шепот: «Какой выговор ожидает?» Его репутация среди людей ограничивалась кровавыми достижениями с поля битвы — не более. В отличие от Зоэ, теперь его имя надолго смешано с делами преступников. Судья недолго смотрел в нечитаемые глаза капитана, а после огласил: — За самовольные действия, нарушающие устав, содействие укрывательству разыскиваемого лица и сокрытие важной информации… Зал стих. Ханджи напряженно смотрела в сторону подсудимого. — …Снимается со статуса офицера. И отныне переходит в подчинение Гарри Блэйна. В этот момент даже сам Леви позволил краткому удивлению отразиться на лице. — Отряд Специального назначения также переходит под его командование. Каждое новое разбирательство было тяжелее предыдущего. Государство оставляло самых главных «звезд» на десерт. Длительность между слушаниями тянулась в недели, месяцы. Следующим под горячую руку трибунала попал тот, чье имя суду не нравилось произносить. — Эрвин Смит. Дариус задержался, словно сглатывал раздражение от одного только вида командующего. А дальше все по списку: превышение полномочий, самовольные действия, несвоевременное информирование органов правопорядка. — Временно отстраняется от должности, будучи под контролем военной полиции… Ни слова о последствиях, которых удалось избежать. Только сухой выговор. Выговор и неприкрытая неприязнь к корпусу, на который теперь в очередной раз наложены санкции. Ее имя звучало на отдельном закрытом слушании спустя пару месяцев. Свидетелей было минимальное количество, и то те, что имели непосредственное отношение к делу. — Микаса Аккерман… Залы опустели. Даже те, кто сидел на скамьях, будто исчезли. Судья не поднимал глаз. — Признана виновной. Следом полились причины: — В совершении множественных убийств. В наемничестве. В участии в вооруженной преступной структуре. В соучастии в подготовке переворота. Закклай прервался на сглатывание. — …И в обладании сведениями, представляющими угрозу безопасности всего королевства. Вновь прокатилась тишина перед кульминацией. — Приговаривается к смертной казни через повешение. …Зал суда был слишком большим для такого количества людей. Каменные своды гасили звуки, и каждое слово, сорвавшееся с трибуны, возвращалось эхом. Суд ждал этого момента месяцами. Сначала длительное следствие, а после множество изматывающих публичных заседаний на фоне шума городских возмущений. — Обвиняемый Тональтье Дюго… Весь мир постепенно шел к этой точке невозврата, пока страх от существования Подземного Квартала не развеялся глухим раздражением, требующим скорого решения. Судья поднимал глаза редко. Бумага шелестела громче, чем дыхание взвинченных слушателей в зале. — …признан виновным. И слова посыпались по-одному. — В государственной измене. Не спеша складывались в смысл. — В подготовке насильственного переворота. Прерывистое молчание смаковало каждый новый звук. — В создании и управлении нелегальной структурой, использующей труд несовершеннолетних. Эхо повторяло «несовершеннолетних», размазывая его по стенам. — В распространении наркотических веществ. Взгляды слушателей пронзали все такой же гордый силуэт их главной причины (закованной в цепи) опасений и тревог. — В организации убийств. С глаз людей сочился яд. А на их языках застывали пожелания мучительных страданий. — В подрыве экономической стабильности королевства. Судья сделал паузу. Перечисленного было достаточно, чтобы зал успел понять: все однозначно и уже давно предрешено. — Приговаривается к публичной смертной казни через повешение. — Кто-то в зале выдохнул: их крохотный мир стал только что чище на одну земную тварь. Виселица была позором, а гильотина — уделом благородных. И, к сожалению, вопреки аристократичному виду, черни внутри подсудимого было больше, чем кто-либо мог себе представить… Дариус Закклай ударил молотком. Люди вставали медленно. Стулья скрипели. Бумаги складывались. За окнами был самый обычный день. Государство закрыло дело.

***

За пять месяцев до вынесения приговора Тональтье. Округ Розы.

Напряженное молчание давило на членов экипажа. Глубокая ночь. Топот коней и тряска кареты. Микаса сидела меж двух солдат королевской полиции, закованная в кандалы. На ее лице изредка мелькало подобие многозначительной улыбки, а во взгляде исподлобья — затаенные мысли. Лица же остальных пятерых были мрачнее самого черного тоннеля. Эти люди были не теми холеными ребятками из Сины, что даже смерти ни разу не видели, наоборот, закаленными, крупно сложенными стражами порядка. Грубые черты лица, у кого-то сбитые костяшки, едва видная щетина и острый взгляд. На их фоне Микаса выглядела ребенком, Дюймовочкой. И она бы непременно воспользовалась этим, запудрила мозги, не будь ее имя окрещено проклятиями серийной убийцы, сеятельницы смерти, элитной наемницы и угрозы, повышенного уровня. Возможно, в какой-то степени ей все-таки льстило такое отношение к своей нескромной персоне: выдать гигантский конвой из двенадцати вышибал, чтобы какая-то замарашка не перерезала тут всех к чертям собачьим по пути к виселице. Право! Это начинает становиться все интереснее! Микаса так увлеклась смакованием всеобщей гнетущей тишины, что забыла о невольно вылезшей улыбочке. Одному из сторожил это явно не понравилось, посему решил выдать предъяву прямо в лоб: — Чего лыбу тянешь? Так, они проехали еще пару километров по лесополосе, ни разу не обмолвившись, пока привычная тряска не прекратилась. Конвоиры тут же переглянулись, — Микаса не могла прочесть их хмурые лица, но вряд ли остановка была в их планах. Один мужчина вышел из кареты проверить обстановку и переговорить с извозчиком. Из окон в кромешной темноте невозможно было разглядеть местность. Слабо послышались обрывки диалога: — …чно не сдвинуть? — Намертво. Они беседовали в трех-четырех метрах от них. Вдруг послышался странный слабый свист. Показалось? Затем еще один. — Вы слышали? — Хм. — Мужчина кивнул своему товарищу. — Тихо. Все начали прислушиваться к происходящему по ту сторону повозки, но звуков больше не было. Как и тронувшегося транспорта. Микаса прилежно сидела на своем месте, изредка ловя на себе странные взгляды: с подозрением и примесью злобы. Забавно, что по праву ее способности оценили те, на ком она и специализировалась. В их глазах не было того острого презрения, только отношение как к особо опасной угрозе, с которой нужно быть на чеку. Молодцы, молодцы, исправно работают. Игнорировать тишину больше не получалось, соседствующий с Микасой на одном сидении конвоир развернулся к мелкому окошку и постучал ладонью по стене. — Эй, кучер! Что происходит? Почему стоим? Конечно же, никто не ответил. Тогда мужчина подошел к двери, чтобы открыть, но стоило ему показаться округе, как голову промеж бровей поразила стрела, отбросив тело к стопам сидящих. Микаса закинула ногу на ногу, чтобы не замарать обувь. — Засада, — скрипнув зубами, процедил другой сторожила помоложе. Тело аккуратно подтащили ко внутренней стенке, а после закрыли дверь. — Где остальные семеро? — Ни черта не видно, — огрызнулся он, глядя в окно. Затем, повернувшись к сидящей напротив и ничуть не смутившейся Аккерман, едко произнес: — Если ты приложила к этому руку… — Боюсь, тебе нужны очки. Где ты видишь у меня лук и стрелы? — Сама невинность. Мужчина оскалился и уже встал, чтобы взять нахальную преступницу за грудки, как вдруг раздался выстрел. — Что за хрень?! Микаса присвистнула, подарив мрачную улыбку конвоиру: — А ты выйди и проверь. — Ты… Но не успел он договорить, как та внезапно спрыгнула с места и приложилась к полу, накрывая голову скованными руками. Время стремительно летело и осознать, что сейчас произойдет, стража не могла успеть. Стенки кареты одновременно продырявились, ознаменовываясь гулкими хлопками с обеих сторон. Выстрелы не стихали, пока по салону не потекли багровые разводы. Микаса открыла глаза, и в их взор снова вернулись былые хладнокровие и безразличие. Она встала, отряхнула всю крошку и щепки, еще раз взглянула на своих конвоиров. Безжизненные пять тел с запечатленными непониманием и замешательством на лицах. Молча развернувшись, Аккерман встретила дверца, мерно качавшаяся из стороны в сторону на выбитых петлях. Взгляд пошел дальше — из темной гущи леса вышли люди с винтовками на перевес. Их головы были укрыты капюшонами, а с плеч свисали плащи. Один из них подошел к повозке, обнажил светлую голову и взглянул Микасе в глаза. Затем молча протянул руку, желая помочь сойти с порога. — Фарлан Черч. Пару секунд она молча смотрела на парня, а после все же протянула ладонь в ответ. — Приветствуем тебя, Ада Рейнер. К ним подошел еще человек — с крылатым плащом в руках, предназначенным Микасе. Фарлан отдал краткое распоряжение ему: — Возьми у Майны огниво и с Торсеном сожгите здесь все. — Есть. Затем Черч снова повернулся к Микасе, которая уже во всю разглядывала свою обновку. — Ребята сейчас заметают следы в лесу, гильзы собирают. Благо, земля мерзлая, отпечатков особо не видно. Разберемся с каретой и поедем. Можешь здесь постоять и погреться. В темноте Микаса разглядела мертвые тела конвоиров, что сопровождали карету спереди и сзади. — Всегда знала, что человеческое тепло греет лучше древесного. Фарлан неловко потер затылок. Хотел отшутиться, но ничего придумать не смог и просто стоял перед разгорающейся повозкой, пока огонь не охватил все.