Forget-me-not

Чувство потери появилось как-то слишком внезапно. Неожиданно. Иррационально и странно. Оно было совсем уж чужеродным, будто и вовсе не принадлежало ему, но по совершенно неведомой случайности разливалось именно в его, Чэн Сяоши, душе. Свербило где-то под ребрами, чуть ли не выламывая хрупкие кости, заковало неровно бьющееся сердце в ледяную клетку с толстенными свинцовыми прутьями, сжимая все сильнее и сильнее, ворочалось в легких колючей снежной крупой, заставляя судорожно глотать открытым ртом воздух — и все равно видеть перед глазами цветные пляшущие пятна, потому что накрывало всем: и тревожностью, перерастающей в откровенную панику до трясущихся конечностей и неконтролируемых слез, и долбящей по мозгам невыносимой головной болью, и намеками на асфиксию. Панические атаки Чэн Сяоши помнил с детства. Но раньше они были как будто… реже. Легче. Чэн Сяоши не мог понять, что изменилось. Все, вроде бы, оставалось как прежде: его жизнь, друзья и знакомые, работа и учеба. Он не придерживался выверенного графика, предпочитая импровизировать или поддаваться сиюминутным прихотям, но исправно посещал все учебные занятия, отмечая по пятницам конец недели и расслабляясь в привычной компании сокурсников, он работал в фотоателье по выходным, чуть ли не наизусть помня имена и лица всех клиентов, он подшучивал над вспыльчивой Цяо Лин, огребая не на шутку, но продолжая задирать ее по поводу и без — он был самым обычным Чэн Сяоши, которого все знали и любили. Он был самим собой. Тогда почему он не может отделаться от этого навязчивого чувства потери? Почему ему кажется, что кто-то разорвал его на части, как тряпичную куклу, а потом сшил заново — совершенно не обращая внимания на оставшиеся лишние кусочки — вкривь и вкось неумелой рукой, грубыми нитками и обломанной иглой, стараясь запихнуть как было в кровавую кашу перемешавшиеся органы и затягивая узлы потуже? Почему Чэн Сяоши кажется, что кто-то неторопливо, всласть и в удовольствие залез к нему в душу костлявой когтистой рукой — как у злых ведьм в детских сказках — и разворошил все его нутро, вырвав с корнем добротный кусок и оставив после себя гниющую пустоту? Чэн Сяоши плещет в лицо холодной водой. Это не помогает смыть мерзкое чувство утраты и ворох жужжащих мыслей в черепной коробке, зато остатки зубной пасты и усталости исчезают в темном сливе без следа. Он смотрит на себя в зеркало, придирчиво осматривая осунувшееся лицо и темные круги под раздраженными покрасневшими глазами, и думает о том, что не помешало бы устроить себе выходной: остаться в кровати и вдоволь отоспаться, отключив надоевшую до чертиков трель будильника, посмотреть бессмысленные телевизионные шоу и залипнуть в игры на остаток вечера, прерываясь на еду и поход в магазин за любимым молочным чаем. Пропустить все пары и повесить табличку «закрыто» на мутные, заляпанные пылью и присохшей грязью с улицы двери ателье. Чэн Сяоши не любил прибираться, в этом не было никакого смысла, отнимало много времени и сил, из-за чего начинало болеть все тело, да и его внимание постоянно соскальзывало на что-нибудь поинтереснее тряпок, швабр и мусорных пакетов. Но почему-то Чэн Сяоши параноидально казалось, что раньше дверь фотоателье всегда сверкала чистотой, пропуская через стекла теплые солнечные лучи, а присохшей грязи не было и в помине. Чэн Сяоши лениво поднимается к себе в комнату, смутно различая крутую лестницу в темноте, умудряется больно стукнуться мизинцем и в сердцах выругаться: на самого себя, лестницу, человека, который проектировал этот дом, на клятую ночь, — абсолютно на все, и от этого даже становится чуточку легче. Он падает на кровать, поудобнее устраиваясь на мягкой подушке, и укрывается тяжелым одеялом, ворочаясь и вытягиваясь на смятой прохладной простыни. Полусонно смотрит наверх, зевая так, что челюсть сводит, а на глаза выступают слезы, и пытается поймать за хвост упорно вертящуюся где-то на краю сознания мысль. Не понимает, что не дает ему покоя, не понимает, что ускользает от его внимания, но какое-то шестое чувство внутри назойливо долбит по мозгам, не позволяя расслабиться. Чэн Сяоши смаргивает и залипает на трещину перед собой. Кривую, неглубокую и невесть как оказавшуюся с обратной стороны второго яруса кровати. Чэн Сяоши моргает уже осознаннее, избавляясь от пелены накатившего сна, и смотрит на… Он всегда жил один. Постельное белье — на одного, комплект посуды — на одного, ключи — и те в единственном экземпляре. У него вообще вся жизнь была «на одного». …Второй ярус кровати. Наверное, острый приступ тахикардии чувствуется именно так: какой-то неясный нарастающий писк вперемешку с шумом крови в ушах, долбящееся в глотке сердце, а в груди вместо него — боль, острым ножом кромсающая все нутро. Чэн Сяоши подскакивает на кровати под жалобный скрип пружин, пуховое одеяло летит на пол бесформенным комом. Босые ступни неприятно обдает холодом. Он дает себе несколько секунд, чтобы справиться с головокружением. Чэн Сяоши осматривает странный предмет мебели так, словно видит в первый раз. Осматривает простенький дизайн, с трудом, но различает в полутьме цвет и шероховатую поверхность, с удивлением отмечает парочку невесть откуда взявшихся царапин и потертостей и понимает: самая обычная кровать. Эту же самую обычную кровать он собственноручно купил в каком-то дешевом мебельном салоне. Чэн Сяоши хмуро косится на хлипкую лестницу, на пробу хватается похолодевшими руками за железные прутья, пытаясь сжать длинные шишковатые пальцы крепче, и ставит ногу на первую тонкую ступеньку. Поднимается выше, замирая на пару секунд. Тусклый свет уличных фонарей еле-еле освещает ровную поверхность пустого спального места. Чэн Сяоши душит неясное зарождающееся чувство разочарования — а чего он ожидал увидеть? Прикусывает задумчиво щеку, до боли сжимая зубы, и залезает наверх полностью. Оглядывает комнату с нового ракурса, вытягивает ноги и откидывается на спину. Острые лопатки упираются в твердую древесину, и Чэн Сяоши недовольно морщится. Прислушивается к себе. Понимает: это место — не его. Другого. Почему он купил эту кровать? Наверняка были и другие варианты: односпальные полуторки стоят явно дешевле, в отличие от этой, наверняка ударившей по его кошельку, постели, да и спать сверху ему никогда не хотелось — гиблое дело, ведь во сне он ворочался так, что попросту бы свалился, сломав себе пару косточек и получив пресловутое сотрясение. Чэн Сяоши мягко спрыгивает, все равно умудрившись отбить пятки, хватает лежащий под подушкой смартфон и пытается его разблокировать. Щурится и раздраженно шипит, когда яркий свет бьет по глазам, и открывает диалоговое окошко с Цяо Лин. Почему-то в его голове было твердое убеждение, что уж кто-кто, но она точно помнит, как двухъярусная кровать затесалась в его одинокую жизнь. Он быстро набирает сообщение, упорно не попадая по нужным буквам и игнорируя все ошибки и опечатки. Отсылает, прерывисто выдыхая, и мысленно прощается со своим желанием выспаться: нервная система, кажется, возбудившись не на шутку, безжалостно прогнала остатки сна. Ответ прилетает быстро, несмотря на позднее время. Чэн Сяоши живо представляет Цяо Лин в розовой пижаме с тканевой маской на лице и неряшливо собранными в пучок волосами, сидящую в обнимку с плюшевыми игрушками и смотрящую какой-нибудь слезливый сериал. «Чэн Сяоши, ты какого не спишь? Опять хочешь проспать все пары и схлопотать недопуск?» — дурацкая гневная рожица смайлика, вероятно, была призвана напугать, но вызвала лишь невольный смешок. Чэн Сяоши пропускает замечание мимо, пробегаясь взглядом по прилетевшим вдогонку сообщениям. — «Странный вопрос. Я, если честно, сама плохо помню… Кажется, там была большая скидка именно на эту модель… Или что-то шло с ней в подарок…» Вроде бы, Чэн Сяоши тоже стал припоминать что-то такое. В сознании вспыхнул образ консультанта, вдохновенно рассказывающего про преимущества этой двухъярусной кровати, про скидку и идущую в подарок с ней подушку… А неплохо продавец ему на уши присел. Тем не менее, Чэн Сяоши все равно не чувствовал себя удовлетворенно. Все, как будто, сходится, но вместе с этим как будто и нет. Он вздыхает, сваливая все на усталость, желает Цяо Лин спокойной ночи и заваливается обратно на кровать, пытаясь расправить скомканное одеяло. Царство снов, вопреки всему, забирает его довольно быстро.

***

Жизнь — штука довольно странная. Непредсказуемая. Непонятная. Вокруг — толпа, все галдят, перекидываются ничего не значащими дежурными фразами, пьют на брудершафт и глупо хихикают, дружески обнимаются и живут, живут свою лучшую жизнь; Чэн Сяоши — в толпе, и толпа — вокруг него, а внутри все равно жрет одиночество, впиваясь хищными зубами, вспарывая не то метафоричное, что принято звать душой, а вполне себе реальные органы; разрывает с мерзким звуком мягкие ткани и сердца, и легких и ползет, ползет все дальше по телу голодным чудовищем. Чэн Сяоши крупно вздрагивает, выныривая из своих мыслей, под внезапно раздавшийся оглушающий хохот. Кажется, кто-то из компании его знакомых отпустил заезженную шутку, и Чэн Сяоши успевает посмеяться тоже. Для приличия, натянуто и негромко, лишь бы не выделяться из толпы. По ушам неприятно бьет какая-то современная попса, в носу уже приелся едкий запах мешанины из специй, сырого мяса с овощами и спирта — то ли из-за дешевого алкоголя, то ли из-за чьих-то духов, таких же, по-видимому, дешевых. Чэн Сяоши бегло оглядывает собравшуюся в местной забегаловке компанию, замечает и плывущие взгляды, и лихорадочные розовые пятна на щеках, ушах и шеях, неприкрытых волосами, замечает заплетающуюся речь, смазанные движения, фривольные объятия и Цяо Лин среди всего этого безумия. Она ловит его отстраненный взгляд, едва кивает и подмигивает, слегка растягивая губы в улыбке: мол, смотри, все хорошо. Она болтает с каким-то парнем, и Чэн Сяоши кажется, что у нее действительно все в порядке. Он потерянно улыбается в ответ, неискренне до такой степени, что самому становится противно от этой жалкой попытки, и Цяо Лин знает его как облупленного, слишком хорошо, чтобы повестись на это кривляние. Она незаметно указывает в сторону выхода, предлагая подышать свежим воздухом, и Чэн Сяоши без раздумий соглашается. Громкая музыка заглушает неприятный скрежет отодвинутого стула, первая пара шагов выходит немного болезненной из-за затекших ног, а улица встречает прохладой. Холодный воздух приятно обдувает лицо, забираясь под футболку, холодит вспотевшую шею и вымывает стоящую в носу вонь. Чэн Сяоши делает вдох полной грудью, чувствуя, как расправляются легкие, задерживает дыхание до тех пор, пока не становится больно, а сердцебиение начинает ощущаться сильнее. Он осматривает тихую улицу, наслаждаясь покоем и тускло освещенной дорогой, лениво следит за редкими проезжающими машинами. — Что случилось? — несколько возбужденно спрашивает Цяо Лин, и ее голос прорезает ночной покой. Она останавливается рядом с ним, успокаивающе проводя рукой между его лопаток: выше дотянуться не старается, — не удобно, и Чэн Сяоши против воли чувствует, как расслабляются напряженные мышцы. Он неопределенно ведет плечом, не зная, с чего начать. Какие слова подобрать. Как правильно описать то всепоглощающее, что не дает ему покоя. Он смотрит по сторонам, замечая на углу квартала сухонькую бабульку, сидящую прямо под желтым светом фонаря. Рядом с ее облупленной, явно старше самого Чэн Сяоши табуреткой, он замечает несколько ведерок с цветами. Их тонкий запах, кажется, ощущается даже в нескольких метрах. Чэн Сяоши смотрит на нежные букеты роз, лилий и тюльпанов — пожалуй, это единственные цветы, названия которых он знает. — Дыра в груди, — бездумно выдает он, и Цяо Лин вопросительно вскидывает бровь. Смотрит на него внимательно, пристально, заглядывает в самую душу, видимо, пытаясь разглядеть там эту самую дыру, и хмурится, безмолвно ожидая продолжения. В несколько быстрых шагов равняется с ним, когда Чэн Сяоши — черт знает зачем — двигается в сторону бабушки с цветами. Время близилось к полуночи, но ее это, кажется, совсем не волновало. Чэн Сяоши разглядел в морщинистых руках старую книжку с пожелтевшими страницами, разглядел потрепанную одежду и облупившуюся краску на четырех ножках табурета. Он замер напротив нескольких наполовину пустых ведерок, завороженно наблюдая за красиво составленными цветочными композициями, буйством свежести и красок. — Желаете порадовать себя букетом? — отрываясь от чтения, с улыбкой спросила пожилая дама. Ее редкие седые волосы смешно топорщились в разные стороны, колыхаясь на ветру, делая ее похожей на одуванчик. Она спрятала книжку в карман, впопыхах поправляя цветы. — Какие они все красивые, — радостно выдохнула Цяо Лин, присаживаясь на корточки. — Вы сами их вырастили? Чэн Сяоши не услышал, о чем они заговорили дальше. Все его внимание было приковано с небольшому, невыносимо трогательному в своей невинности букету маленьких голубых цветочков с желтой сердцевиной. — Это незабудки, — проследив за его взглядом, ответила бабушка. — Очень уж мне нравятся они, хоть и теряются на фоне других цветов, — добавила она с сожалением, аккуратно вынимая букет из воды. Раздалось обиженное жужжание: прятавшийся в нем жук улетел искать себе другое убежище. — Существует поверье, что незабудки рассеивают по земле ангелы для того, чтобы люди не забывали свое прошлое и своих близких. Чэн Сяоши смотрит на маленький букет в маленькой старушечьей руке и чувствует, как его пробивает на слезы. — Я возьму их, — будто со стороны слышит он собственный дрожащий голос. Чувство тоски, намертво въевшееся в его сердце, раненым зверем билось внутри при виде этих цветов, и по рукам пошла неконтролируемая дрожь, и ноги, ватные, лишь на миг перестали его держать, и хотелось выть, выть, выть… Звать, звать неясно кого, найти свою бедную потерявшуюся половинку… — Хороший выбор, — кивнула бабуля, убирая в карман смятую бумажную купюру. Чэн Сяоши судорожно сжал пальцы на тонких стебельках сильнее необходимого, но тут же постарался ослабить хватку, чтобы не повредить их. — Романтичный букет для вашей девушки. — Это для моего друга, — на одном дыхании выпалил Чэн Сяоши и запнулся, опешив от собственных слов. Для какого друга? — О-ох, — понятливо кряхтит бабушка, пряча беззубую улыбку за воротником не по погоде легкой куртки. Цяо Лин, округлив глаза, рядом давится воздухом. Чэн Сяоши требуется несколько мгновений, чтобы справиться с собственным оцепенением. Он повторяет про себя: «друг», «друг», «мой друг», — пытается вспомнить хоть одного человека, которого на самом деле мог бы назвать таким громким словом, копается, роется в собственной голове, в воспоминаниях и чувствах и смятенно не находит ничего. Мой… Друг? — Я возьму еще вот эти, — поспешно выпаливает он, указывая на первые попавшиеся цветы. — Для моей подруги.

***

Чэн Сяоши никогда не был богатым. Если не кривить душой, он даже и на среднячок тянул с трудом. Зарплата сильно зависела от потока клиентов в фотостудии, поэтому никогда нельзя было предугадать, как пойдут дела в этом месяце. Он привык откладывать небольшую, но все же подушку безопасности на черный день. Перебивался дешевыми продуктами: либо полуфабрикатами, напоминающими на вкус бумагу, либо чем-то повкуснее, но с истекающим сроком годности, по большой скидке и риском подхватить какую-нибудь не очень приятную живность. Он не привык переводить продукты. Вымуштрованная с детства бережливость не позволяла. При живых — как ему сильно хотелось верить — родителях, он все равно был сиротой. Рос один, не брезгая подачками от сердобольных соседей, получал смешное пособие на жизнь, нелегально подрабатывал, собирая гроши, но не отчаивался. Копил. Учился рассчитывать траты. Чэн Сяоши задумчиво смотрел на огромную порцию пресной лапши, закусив щеку и совершенно не обращая внимания на волнами накатывающую боль. Плавающие в золотистом бульоне макароны были самыми обычными, как ему казалось. Он ловко подцепил лапшу палочками и отправил ее в рот, практически не прожевывая, обжигая и язык, и глотку, и даже, кажется, желудок. Смутное непонятное предчувствие, роем мух гудящее внутри, наконец обрело форму, заставляя Чэн Сяоши подозрительно прищуриться. Смущало даже не то, что лапша была приготовлена определенно на двоих, что в его понимании — критически непозволительная роскошь, а полное отсутствие приправ. Никаких овощей, слабый намек на соль, сахар и масло и полное отсутствие перца. Чэн Сяоши ненавидел безвкусную еду. Все его блюда были острыми настолько, что рот горел даже на следующее утро. — Выглядит… Необычно, — удивленно бросила Цяо Лян, влетая в фотостудию. Она скептически оглядела огромную тарелку, принюхалась к пустому запаху, исходившему от макарон, и добавила, хихикнув, — решил попробовать что-то новенькое? Чэн Сяоши неловко смотрит на нее, моргает и не находится с ответом. За ее плечом он видит букет задорно подмигивающих желтой сердцевиной незабудок. — Только не говори мне, что у тебя закончились специи, мы же недавно их покупали, — Цяо Лин роется в шкафу, чтобы достать свои железные палочки, из-за чего ее звонкий голос доносится приглушенно. Она, казалось, совершенно не замечала замешательство своего младшего братишки, как и свою оставленную без ответа реплику, плюхаясь на диван рядом с Чэн Сяоши. Ловким движением она пододвинула тарелку к себе, беззастенчиво пробуя его ужин на вкус. — Довольно неплохо. Надеюсь, ты не собираешься открывать здесь лапшичную. Хотя, на продаже макарон мы могли бы заработать побольше… Чэн Сяоши замирает. Замирает на секунду и он, и сердце, и мир вокруг, и в голове вихрем проносится что-то до боли знакомое, чьим-то таким родным и одновременно таким чужим уставшим голосом: «Если сделаешь из фотоателье лапшичную — я сваливаю.» — Если сделаешь из фотоателье лапшичную — я сваливаю, — вслух вторит он вспышкой молнии мелькнувшую фразу, и сознание накрывает острым чувством дежавю. Чэн Сяоши видит — клянется, он видит — себя со стороны, видит тарелку великолепно приготовленной мягкой лапши с наваристым мясным бульоном, приправленную свежим зеленым луком и блестящим желтком сверху; видит чьи-то тонкие худые руки рядом со своими, такие изящные и бледные, наверняка принадлежащие какому-то аристократу или звезде, никак не меньше; украшенное простыми, но стильными часами запястье… — Что ты сказал? — непонимающе спрашивает Цяо Лин. Чэн Сяоши дергает в реальность. Вместо чужих аккуратных ладоней он видит жилистые свои, вместо голубого ремешка часов — голубые же незабудки, издевательски подмигивающие желтой гниющей сердцевиной… «О Боже, — думает Чэн Сяоши, судорожно хватая ртом воздух. — Боже.» Он уверен, он абсолютно точно уверен, что эта фраза — не игра его больного воспаленного воображения; он точно, абсолютно точно слышал ее от другого человека, от важного, возможно, самого важного человека в своей жизни, и Чэн Сяоши этого человека глупо, безбожно, безвозвратно и абсолютно точно… Забыл. Перед глазами стоял, будто поставленный на паузу фильм, образ огромной тарелки лапши, лапши на двоих в его жизни на одного. Чэн Сяоши думает. Думает. Думает, пока в голове не складывается отдающая обреченностью и горечью фраза: «Я схожу с ума». Чэн Сяоши высыпает в тарелку найденную в недрах кухни смесь жгучих перцев, но лапша, как бы сильно он не старался распробовать ее вкус, оставалась пресной.

***

Квартира выглядела в точности, как он помнил — и вместе с этим она была как будто незнакомой. Не его одинокой берлогой, но пристанищем для двоих. Аккуратно расставленные по полочкам стопки книг — Чэн Сяоши никогда не любил читать, и складировать макулатуру у себя дома он бы не стал, — аккуратно разложенные на диване и кресле подушки; на столе — ни намека на пыль. Чэн Сяоши в замешательстве смотрит на дверь фотоателье, и вместо присохшей в причудливых разводах грязи видит собственное отражение: настолько стекла парадной были чистыми. Он осматриваться по сторонам, подмечая диковинные, явно не его, предметы быта и декора, он смотрит на сверкающий пол, проводит указательным пальцем по всем плоским и покатым поверхностям, и когда на его коже не остается ни намека на пыль, он внутренне содрогается. Чэн Сяоши понимает, что здесь, в его квартире, живет кто-то еще. Озаренный догадкой, он пулей взлетает на второй этаж, врываясь в спальню, и замирает под учащенное сердцебиение, когда видит, что верхняя кровать аккуратно, будто по линейке, заправлена одеялом без единой складки. На ватных ногах он подходит ближе, чувствуя под пальцами синтетический толстый наполнитель, откидывает его в сторону. В замешательстве смотрит на промятый чистый матрас, накрытый белоснежной простынью, на странного вида подушку. Кажется, ортопедическую. Да кто станет спать на таком? Собранная воедино картинка из легких Чэн Сяоши выбивает весь воздух. Он стоит на шаткой лестнице, а дрожащие колени все больше и больше отказываются держать его тело в вертикальном положении; он падает, падает на спину, больно ударяясь и лопатками, и копчиком, и головой; от затылка по всему телу разливается ломота, резь и отвратительное чувство тошноты; Чэн Сяоши моргает, моргает и моргает еще, и видит лишь кромешную черноту, он задыхается, паникует, когда деревянные конечности путаются в липкой паутине, и думает, судорожно думает, и мысленно кричит, а из сведенного спазмами горла вырываются жалкие хрипы. Он думает, что сейчас умрет, умрет так жалко и таким молодым, он не успел сделать ничего, он просто… — Дыши, — приказывает далекий чужой-родной голос, и Чэн Сяоши вертит разбитой головой по холодному полу, елозит черными мокрыми то ли от крови, то ли от пота спутанными волосами, отплевывается и жмурится, когда они попадают то в рот, то в нос, то острыми пиками лезут в глаза. Он вертится и понимает, что запутался не в паутине, а в утащенном за собой одеяле. — Дыши со мной, — настойчиво повторяет голос, и Чэн Сяоши подчиняется, не может не подчиниться, потому что этому голосу он привык доверять и слепо верить, этот голос он привык слушать и слушаться, и тело, разум, чувства, его раненый одинокий зверь, запертый внутри угловатого мальчишеского тела — все тянется навстречу этому родному-чужому голосу. Чэн Сяоши делает глубокий вдох. — Дыши, — слышит он и дышит, дышит, впускает спасительный кислород в мозг, в сжавшиеся легкие, скидывает с себя тяжелое одеяло и зовет: — Лу Гуан. Зовет еще, еще и еще, громко, надрывно, истерично, захлебываясь воздухом, слезами и слюнями, зовет как в последний раз: — Лу Гуан! Чэн Сяоши вскакивает в своей постели, весь мокрый и липкий от пота и слез, с бешено колотящимся, выламывающим ребра сердцем, и слышит звон собственного крика в ушах. Привкус железа во рту, фантомная боль в зубах, жжение в содранной глотке и хриплый, непослушный голос складываются в имя, от которого реальность Чэн Сяоши переворачивается с ног на голову: — Лу, — на пробу выдыхает он, сосредоточившись на ощущениях, — Гуан. Сжирающий одиночеством зверь внутри него, наконец-то, отступил.