Forget-me-not

Лу Гуан, Лу Гуан, Лу Гуан. Чэн Сяоши, как кисло-сладкую конфету из его детства, перекатывает мелодичное имя во рту. Тихомолком произносит раз за разом, как помешанный, и не может думать ни о чем другом, как бы ни старался: ленивые мысли испуганными мухами разлетелись, разбежались, спрятались на совсем уж задворках сознания, не позволяя ухватить себя за хвост, и Чэн Сяоши остался наедине с заевшим в воспаленном мозгу чужим именем и черной, всепоглощающей дырой в груди. Где же он его слышал? Чэн Сяоши ходил хмурый, недовольный и отчаянно на ходу засыпающий, потому что сны его отныне стали тревожными, поверхностными и наполненными не то странным воспоминаниями о своей — чужой — или своей-чужой жизни, не то кошмарами, в которых он тонул в водоворотах необузданных чувств, умирал, задыхаясь, цепляясь за густой воздух или беспокойные ледяные волны, смыкающиеся над его чернявой макушкой; он проживал несколько жизней, отчего-то всегда заканчивая одним — в гробу, наблюдая зашитыми белесыми глазами, как его закидывают стылой червивой землей, не в силах закричать, сказать или просто просипеть хоть что-нибудь, потому что губы его, заклеенные намертво, не шевелились. — Ты заболел, — безапелляционно заявляет Цяо Лин, сканируя его критичным взглядом с ног до головы. Чэн Сяоши представляет, что она видит: взлохмаченные волосы, выступающие кости, скупо обтянутые посеревшей кожей, потрескавшиеся сухие руки, губы и глаза рыбьи, неживые, поддернутые пеленой отчаяния и тоской, сожравшей все его иссохшее нутро. Цяо Лин закрывает дверь в фотоателье, переворачивая висящую табличку с графиком работы, подходит ближе к Чэн Сяоши, не падающему за стойкой лишь потому, что он опирается на нее всем телом, забирает из слабых рук камеру, которую он полировал уже, кажется, по десятому кругу, чудом не протерев ее до дыр, и кладет свою ладошку на его лоб. — Температуры нет, — задумчиво изрекает она после нескольких мгновений, и Чэн Сяоши невесело хмыкает. Разумеется, у него нет температуры. Он, кажется, и вовсе замерзает. Превращается в ледяного всадника на ледяной лошади, готовый вечно скитаться по земле, воде и воздуху, по открытому космосу, чтобы найти тот самый голос и, возможно… — Слушай, Цяо Лин, — хрипло начинает он, пристально заглядывая ей в лицо. Следит за малейшими изменениями, малейшим колебанием эмоций на безупречном девичьем лице. — Ты знаешь кого-нибудь по прозвищу Лу Гуан? — имя, в голове и шепотом произнесенное бессчетное количество раз по ночам, в одиночестве и снах, сорвалось с губ так естественно, так привычно и приятно, что Чэн Сяоши невольно завис, завороженный тем, как красиво оно звучит. …Возможно, найти самого важного человека в его жизни. Цяо Лин немного хмурится, задумчиво прикусывает губу и мычит неразборчиво, Чэн Сяоши видит, как меняется калейдоскоп эмоций, как в глазах ее вспыхивает что-то странное, необъяснимое, он видит всего на мгновение, как на дне расширившихся зрачков мелькает узнавание или воспоминание, он готов поклясться, что она знает, кто такой Лу Гуан, но наваждение это пропадает быстро, бесследно, когда она вздыхает разочарованно и смотрит на него виновато из-под тонких, сведенных на переносице бровей, и Чэн Сяоши знает ответ уже прежде, чем она произносит: — Лу Гуан?.. Нет, вроде бы, такого я не знаю, — она рассеянно оглядывает фотостудию, вероятно, замечает толстенные слои пыли и тут, и там, но ничего, на удивление Чэн Сяоши, не говорит. — Это, вроде бы, мужское имя, да? Я могу посмотреть по нашей клиентской базе, может быть, когда-то у нас был такой посетитель. Чэн Сяоши смотрит на нее, несколько опешив. Мужское имя?.. А он об этом и не задумывался. Как-то ему безразлично было, кем окажется этот Лу Гуан: парнем или девушкой. Какая разница, если от одного только имени его накрывает так, что поверхностное дыхание спирает ударом под дых, а монстру в груди становится так сладко-сладко, что на время он перестает разрывать сердце Чэн Сяоши на кровавое конфетти. Чэн Сяоши мотает отрицательно головой, махнув рукой на предложение Цяо Лин: всех клиентов он знает наизусть, потому что фотостудия их, маленькая и уютная, особой популярностью не пользовалась. Чэн Сяоши думал, что, быть может, Лу Гуаном был их бывший одноклассник или случайный знакомый на один раз, известный не то певец, не то актер, но Цяо Лин, акулой плавающая в море интернета и знающая его как свои пять пальцев, разрушила его надежды. — Почему ты спрашиваешь? — тем временем продолжает Цяо Лин, все же решив свериться с клиентской базой в своем телефоне. Чэн Сяоши видел, как быстро мелькают строчки с разными именами, видел, как быстро Цяо Лин пробегается по ним глазами: туда-сюда. Невольно восхищается ей: скорости, с которой она считывает информацию, остается только позавидовать. — М-м, нет, никого даже отдаленно похожего у нас не было. Чэн Сяоши и так это знал, но все равно не может сдержать разочарованного вздоха. Цяо Лин, кажется, заметив его понурый вид, тут же убрала телефон подальше и, схватив его за руку, потащила, как ослика на поводке, в сторону гостиной. Усадила на диван, подтолкнув удобно подушку под спину, и понеслась обратно. — Я сделаю тебе что-нибудь горячего, — уже на ходу крикнула она, и по ушам Чэн Сяоши неприятно ударили лязг и бряканье посуды. Кажется, что-то упало на пол. — Дам тебе пару выходных, отдохни и не напрягайся, а то совсем уж на человека не похож. Твой полутрупный вид нам последних клиентов распугает. Чэн Сяоши знал, что она шутит и на самом деле ужасно волнуется о нем, но его глаза закатились быстрее, чем он успел проконтролировать этот жест раздражения. — Да-да, — бормочет он себе под нос, откидываясь на спинку дивана. Бездумно глядит на комнату, в беспорядке раскиданные вещи и слепо нашаривает рукой пульт, включая телевизор. Попадает на какое-то глупое телешоу и убавляет звук до минимума. Залипает вовсе не на нем — букет незабудок, стоящий в воде аномально долго и окутавший своим нежным ароматом весь первый этаж, с каждым днем начинает увядать. Тонкие стебельки грустно наклоняют свои увенчанные цветочными коронами головы, небольшие листики печально опускаются к земле, ссыхаясь все сильнее. Чэн Сяоши смотрит на умирающее растение, а чувства за ребрами штормом бушуют такие, будто умирает что-то еще, кто-то другой, близкий и важный, самый родной человек. Чэн Сяоши моргает. Вместо голубых незабудок он видит голубой ремешок простеньких часов на бледном запястье. Теперь он с точностью может сказать, что запястье это, нарисованное в его сознании взыгравшимся воображением, было мужским. — Пей, — Цяо Лин ставит перед ним большую керамическую кружку, до краев наполненную дымящейся жидкостью — травяным чаем, вероятно, — раскладывает перед ним тарелки со свеженарезанными фруктами и куриным бульоном. И когда только приготовить все это успела? Садится с ним рядом, закинув ногу на ногу и болтая босоножкой на изящной ступне, и совершенно никуда не собирается уходить. Смотрит на него строго, скрещивает на груди руки и твердо не говорит даже, а приказывает: — Ешь. С такой Цяо Лин лучше не спорить. Такая Цяо Лин и сама с ложки его кормить начнет, если Чэн Сяоши взбрыкнется. Он сдается, хоть и совсем не чувствует голода, перехватывает ложку поудобнее и, все также ощущая на себе прицельный взгляд, глотает обжигающий бульон. Глаза его то и дело соскальзывают на увядающие цветы, и он думает, что не должен допустить их смерти. — Цяо Лин, — тянет он, когда заканчивает с остатками куриного супа. Подается вперед, цепляя тарелку с фруктами, и отправляет в рот сочную грушевую дольку. Сжимает зубы, чувствуя на языке сладкий брызнувший сок, и в его больной голове формируется, наверное, самая осознанная за последние несколько дней — или уже месяцев? — мысль. — Ты когда-нибудь пыталась засушить цветы?

***

Этот день был странным. Чэн Сяоши вообще привык ко странностям, происходящим с ним в последнее время, привык к странным мыслям и снам-воспоминаниям, привык к странному сосущему ощущению под ложечкой, привык, наверное, ко всему. Привык — не свыкнулся, не принимал происходящее за чистую монету, потому что реальность эта казалась ему раскромсанной на куски чьей-то умелой рукой фотопленкой, а затем склеенная впопыхах заново в жалкой попытке восстановить, как было; склеенная быстро, криво и топорно; склеенная так, что Чэн Сяоши улавливал все эти странные несостыковки, видел словно наяву рубцующиеся швы неподходящих друг другу ошметков… Иллюзий. Он живет в иллюзии. Чьей-то или своей, затянутый специально или по ошибке, но вопрос оставался один: как из этого всего вырваться? Чэн Сяоши замер посреди пустого, скупо освещенного маленького круглосуточного магазинчика, не понимая, как забрел в такую глушь. Выбежал из дома куда глаза глядят, потому что стены сжимались, давили сегодня сильнее обычного, и он, бросаясь из угла в угол, был готов на них лезть, лишь бы найти наконец себе место. Чэн Сяоши шаркает свинцом налитыми ногами по холодному кафелю, бездумно оглядывая продуктовые полки. Рассеянно смотрит на лотки с фруктами и овощами, полуфабрикатами, огромным выбором лапши на любой вкус, цвет и кошелек, оглядывает полку с алкоголем и понимает, что не отказался бы выпить. Вряд ли это что-то бы решило, зато сон гарантировало стопроцентный. Крепкий и без ярко-токсичных, будто ядовитых, картинок. Чэн Сяоши одергивает себя: он не привык топить проблемы в бутылке — стало бы только хуже. Иметь дело с зависимостями или, еще лучше, с циррозом печени ему хотелось в последнюю очередь. Он двигается дальше мимо всевозможных йогуртов, которые так любила Цяо Лин, и тормозит напротив холодильника со сладостями. Смотрит с минуту на ягодные пирожные, заварные эклеры и фруктовые пироги и чувствует, как начинает сбоить сердце. «— Только не опять, — стонет про себя Чэн Сяоши, пытаясь успокоиться. — Да почему снова-то?» Он делает несколько глубоких вдохов, силясь на корню придушить разливающуюся панику, сжимает и разжимает пальцы, считает про себя и пытается отвлечься, смотрит вверх, под ноги и по сторонам, ищет себе якорь, заземление, спасательный круг, чтобы ухватиться и переждать надвигающуюся бурю, а сердце его — сломанная игрушка, работающая без батареек, — все долбит и долбит, и долбит, заставляя Чэн Сяоши судорожно копаться в мозгах, потому что он, кажется, что-то забыл. Забыл что-то важное, поэтому сердце его — подстреленная птица — колыхается в груди, словно в клетке, кричит и пытается достучаться до сознания его: вспоминай, вспоминай, вспоминай. Чэн Сяоши смотрит на торты, и чувства пьянящие водоворотом утягивают его на самое дно все сильнее, и Чэн Сяоши шатается, ему приходится прислониться к стене, прикусить губу и вернуть себя в иллюзорный мир происходящего. Он достает телефон из кармана кофты, смотрит на ползущие к полуночи стрелки часов, а под ними — дату, самую обычную, невзрачную дату. Двадцать четвертое октября. Мысли — мухи, утопающие в варенье, текут вяло и неохотно, Чэн Сяоши заставляет себя думать, анализировать и вспоминать. Что произошло двадцать четвертого октября? Случилось что-то важное? Национальный праздник? Или мировой? Может, в этот день случилось что-то конкретно с ним? С его знакомыми? Связано ли это с Цяо Лин? Может, это чей-то день рождения, а Чэн Сяоши обделил кого-то своими не очень-то и искренними поздравлениями, забыв отправить дежурную открытку? Он перебирает знакомые лица в голове, один за другим отбрасывая варианты, и проводит рукой по уставшим глазам, пока за закрытыми веками не появляется выжженное на сетчатке изображение чужой аристократичной кисти, перечеркнутой голубой полоской с циферблатом. Так вот оно что. Чэн Сяоши пугается того, как истерично прыгает его смех по пустому помещению старенького магазина, и нетвердой походкой добирается до витрины. Дергает на себя дверцу, цепляет первый попавшийся маленький тортик. Ванильно-шоколадный, с глупыми кремовыми розочками — лучше бы были незабудки — и, по иронии, каллиграфично выведенным поздравлением. Придется выложить за торт последние деньги на этот месяц. Чэн Сяоши усмехается. По-другому он поступить не может: до конца дня рождения Лу Гуана оставалось каких-то несколько минут. Он просто обязан отпраздновать.

***

Вспоминать человека, которого никогда не существовало в его жизни — довольно забавно. Занятно и необычно. Чэн Сяоши задумчиво развалился на диване, мусоля во рту разлохмаченный кончик деревянного карандаша. На коленях у него лежал блокнот, чудом уцелевший со школьных времен, а в ногах — кот, белый, пушистый, невесть как забредший в фотостудию. Юркнул, быть может, в разгар дня, когда дверь была открыта нараспашку, да притаился в тенях или под диваном, подметая там пыль своим роскошным длинным хвостом. Чэн Сяоши опешил, застав лохматое чудо посредь гостиной, уставился на него во все глаза. То в ответ сверкнуло своими, голубыми. Голубыми, как небо в самый жаркий летний день, голубыми, как засушенные маленькие цветочки, закованными в вечность, ни живые и не мертвые, оставленные в шкафу, голубыми, как… Чэн Сяоши уже не раз встречался с этими глазами, настолько яркими и необычными, настолько удивительными, завораживающими, невозможно гипнотическими, что забыть их было бы кощунством, преступлением и против себя, и человечества, и природы в целом. …Как у Лу Гуана? У Лу Гуана, возможно, были голубые глаза? Лепить человека, которого никогда не существовало в его жизни — довольно опасно. Чэн Сяоши чиркает заметку в блокноте, а про себя думает, не пора ли звонить в специальное учреждение? С мягкими стенами, добрыми людьми в белых халатах и горой таблеток. Там ему точно помогут. Какие там у шизофрении вообще есть стадии? Может, не все еще потеряно? — Ого, а что празднуем? — Чэн Сяоши вздрагивает, когда с кухни доносится удивленный голос Цяо Лин. Он слышит какое-то копошение, звон посуды и тихое шипение закипающего чайника. И когда она только войти успела? — День рождения Лу Гуана, — вяло тянет Чэн Сяоши, когда Цяо Лин любопытно выглядывает из-за двери. Видит ее полный непонимания взгляд, но пояснять ничего нет ни сил, ни желания. — Угощайся. — Гуан-Гуана? — переспрашивает она и спотыкается, оборвав саму себя. Хмурится, пытаясь осознать, что именно сейчас сказала, и тут же исправляется. — Я имею в виду, Лу Гуана. Это же про него ты спрашивал несколько месяцев назад? Гуан-Гуан. Да это же собачья кличка. Воображение Чэн Сяоши дорисовывает таинственному Лу Гуану парочку собачьих ушей и виляющий хвот. — Ага, — кивает Чэн Сяоши, откладывая блокнот с наполовину съеденным карандашом. Кот, спящий у дивана, вскидывается, одним плавным прыжком оказываясь у него на коленях. Смотрит на него слишком понятливо для того, чтобы быть просто котом, ложится, сворачиваясь клубком, и начинает тарахтеть. — Это что? — вскрикивает Цяо Лин, во все глаза уставившись на открывшуюся ей картину. Оторопело пялится, переваривает увиденное и подходит ближе. Усаживается на корточки, оказываясь на одном уровне с пушистым зверьком, и тянет к нему руку, осторожно поглаживая между ушей. — Чэн Сяоши, я оставила тебя всего на день, а ты уже успел у кого-то кота спереть. Откуда он взялся? Чэн Сяоши неопределенно ведет плечом, стараясь не потревожить спящее у него на коленях существо, и задумчиво прикусывает щеку. — Он сам пришел. Или она. Я не знаю, — Цяо Лин одаривает его настолько скептическим взглядом, что Чэн Сяоши против воли начинает краснеть, а он ведь и в правду не виноват! По крайней мере, на этот раз. — Наверное, забежал днем, когда дверь была открыта. Уходить не спешит, а прогонять не хочется. Раздающееся громкое мурчание служило отличным подтверждением. — Ладно, убедил, — сдается Цяо Лин, одновременно открывая сайты местных новостей и какого-то онлайн-магазина. — Я проверю, нет ли поблизости объявлений о пропаже. Можешь оставить его у себя, только если этот кот действительно бездомный. Надо еще и корма прикупить, и лоток. Что еще котам нужно? Когтеточка, игрушки… Ну и развел же ты здесь дочки-матери. Чэн Сяоши слушает ее размеренный голос, а в голове у него возникает совершенно другая картина; другая гостиная, другая Цяо Лин и другой он; другая кошка, красивая, рыже-белая, крохотная, доверчиво прильнувшая к человеку, который мягко гладил ее шерстку рукой с темнеющим ремешком часов… «— …Мы понятия не имеем, как о нем заботиться. — Да котики же чистоплотные, будет проще-простого…» Чэн Сяоши узнает свой полный радости, восторга и энтузиазма голос. Думает, что таким он себя не помнил уже очень и очень давно. Кажется, с того времени, когда он утонул в ледяных водах одиночества. Кому принадлежал другой голос? Вопрос, кажется, был наипростейшим: мужской глубокий тембр, который Чэн Сяоши не раз слышал в своих снах, принадлежал человеку, живущему с ним вместе в каком-то другом мире — параллельном или реальном? — Кстати, кто такой этот Лу Гуан? — спрашивает Цяо Лин, поднимаясь на ноги. Она возвращается на кухню, где только что вскипел чайник, гремит чашками и тарелками, хлопает дверцей холодильника. Чэн Сяоши моргает, пытаясь осознать ее вопрос, механически чешет за ухом кота и кидает ей вслед тихое, наполненное болью и обреченным смирением: — Я не знаю.

***

Наверное, искать одного человека в интернете — то же самое, что искать иголку в стоге сена. Искать человека в интернете — пытаться поймать ветер в поле. Безнадежно, глупо и отдает каким-то явным мазохизмом. Чэн Сяоши протирает глаза, пытаясь привести себя в чувство. Не видит ничего за пеленой усталости, не чувствует спину от долгого сидения в одной позе, не чувствует ни затекших ног, ни жажды или голода, ни, кажется, желания жить. Он крутит колесико мыши, судорожно сжимая пальцами дешевый пластиковый корпус, и вереница профилей на экране ноутбука послушно едет вниз. Сменяются аватарки, сменяются имена, соцсети, сменяются сутки, но Чэн Сяоши с каким-то маниакальным упорством продолжает изучать каждую новую страничку. Лу Гуан — парень, а это существенно сужает круг поисков. Чэн Сяоши уже просмотрел несколько сотен профилей, осталось всего ничего — пара тысяч. Какова вероятность того, что среди них он отыщет того самого Лу Гуана? С чего он вообще взял, что Лу Гуан будет вести соцсети? Чэн Сяоши вздыхает, предпочитая игнорировать мерзкие шепотки в своей голове; шепотки смеются, потешаются над ним, как над клоуном в цирке, задают вопросы, на которые у Чэн Сяоши нет ответов, но он настырно продолжает кликать на каждый профиль. Неуклонно, стойко и дотошно изучает каждого человека. Раздражается, когда ничего не находит в очередной раз, и, сжимая до судорог зубы, переходит к следующему. Как должен выглядеть парень по имени Лу Гуан? Призрачная зацепка — голубые глаза, но откуда же в Китае возьмется человек с таким необычным цветом? Может быть, Лу Гуан — метис? Чэн Сяоши вспоминает тонкое запястье, глубокий голос, и картинка будто сама собой складывается воедино: стройный, но жилистый парень, голубые глаза сверкают на бесстрастном лице, а уши едва прикрыты копной светлых колос. Не высокий и не низкий, облаченный в стильную одежду, а на ногах болтается до блеска начищенная обувь. Образ вспыхивает настолько ярко, что Чэн Сяоши чувствует острую потребность схватить блокнот и сделать грубую зарисовку, чтобы убедиться: он этого человека определенно видел. Угадал с описанием настолько, что в сознании опять мелькают странные картинки о своей-чужой жизни. О жизни, в которой он никогда не был, но отчаянно хочет вернуть. Интересно, а у этого чувства есть какое-то научное название? Чэн Сяоши захлебывается острой ностальгией, упивается жалостью к себе. Позволяет одиночеству утащить себя в смертельно-меланхоличные объятия; добровольно идет в пасть гигантского зверя, который, выжрав все его внутренности, примется и за кости. Чэн Сяоши впивается сгрызенными под корень ногтями в ладони, впивается зубами в искусанные губы, но не может отрезвить себя; он со всей дури отталкивается ногами от пола, не обращая внимания на скрежет стула и чуть ли его не переворачивая, подлетает к стене и впечатывает кулак в шероховатую поверхность, долбит по ней, пока на костяшках не выступает смазанная кровь, а пальцы немеют, хрустят, и рука безвольной плетью повисает вдоль измученного тела. Чэн Сяоши дышит тяжело, дышит сипло и надрывно, стонет чуть слышно и думает, что не прочь приложиться о стену и собственной буйной головой, лишь бы выбить все эти чувства-мысли-воспоминания, лишь бы оставили его уже в покое, потому что он устал. Устал от постоянного ощущения пустоты, устал от жизни своей здесь и нежизни — там, в другой вселенной, где он со всем справляется не один, а опирается на твердое плечо Лу Гуана. Чэн Сяоши мутно смотрит на сливающиеся в бесконечный караван профили людей, среди которых потенциально затаился и его Лу Гуан, и приказывает себе продолжить поиски. Нужно убедиться, что Лу Гуан — такой же реальный, как и он, не выдуманный персонаж, не выдуманный плод его больного воображения, не выдуманный призрак из прошлого, по ошибке принятый за кого-то еще. Чэн Сяоши смотрит на потрепанный блокнот, смотрит на свое убогое художество, складывающееся в грубый набросок Лу Гуана, и чудится ему, что Лу Гуан — карандашные штрихи, застывшие на желтых листах, — улыбается ему.