Forget-me-not

Чэн Сяоши нравилось засыпать в объятиях Лу Гуана. Нравилось, когда его прижимали крепко со спины, нравилось ощущать щекотное дыхание, опаляющее жаром и искрами возбуждения, на шее и волосах, нравилось, когда их ноги оказывались крепко переплетены между собой. Нравилось, что в объятиях этих, осторожных и нежных, растворялись все его невзгоды, нравилось, что мысли мрачные, могильными червями обгладывающие его сознание до костей, погибали, нравилось, что бушующий шторм в груди наконец успокаивался, оставляя после себя лишь безмятежный, благословенный штиль. Нравилось, что объятия Лу Гуана — небылица и деза — дарили ему нескончаемый покой. — Ты ведь, — на грани реальности шепчет Чэн Сяоши, — сделал что-то? Он полусонно наблюдает, как Лу Гуан водит по его бедру пальцами. Нежно, едва касаясь самыми кончиками, слегка царапая кожу аккуратно подстриженными ногтями. Эдакая незамысловатая ласка, невесомее трепыхания крыльев бабочки. Лу Гуан лежит к нему лицом, и тусклый свет уличных фонарей, еле-еле добирающийся до их спальни, красиво подсвечивает его волосы. Перламутровый блонд кажется окропленным не то медью, не то чистым золотом, ярким и насыщенным, и Чэн Сяоши не может отвести взгляд от того, как красиво переливаются его волосы. — Почему ты спрашиваешь? — Лу Гуан лежит настолько близко, что Чэн Сяоши чувствует, как чужой голос вибрацией проходится по всему его телу. Он перехватывает ласкающую его бедро руку, тянет к своему лицу. Прижимается щекой к нежной коже на тыльной стороне ладони, трется о нее не хуже того белоснежного кота, что прибился к нему несколько месяцев назад, чувствует под губами грубый ремешок часов. — Потому что я тебя помню, — просто отвечает Чэн Сяоши. — Помню, хоть мы никогда и не встречались. Лу Гуан тихо смеется. Чэн Сяоши никогда не пьянел сильнее, чем от этого чарующего звука. — Дурак ты, — беззлобно скалится Лу Гуан, когда Чэн Сяоши втягивает его мизинец в рот и по-мальчишески беспечно прикусывает, сжав между клыками. Тут же зализывает саднящую отметину языком, целует бегло костяшки пальцев и прижимает его руку к своему сердцу. — Никогда не думал, что я всего лишь плод твоего воображения? Наверное, Чэн Сяоши отвечает немного поспешно. Слишком быстро для того, чтобы дать хорошо обдуманный ответ, но не слишком медленно, чтобы ответ этот можно было принять за сомнение. — Нет. Слишком уж ты реальным получился. — И то верно. У такого идиота, как ты, мозги бы закоротило от перенапряжения. Чэн Сяоши посмеивается, но продолжать разговор не спешит. Ждет, пока Лу Гуан соберется с мыслями, потому что отступать он не намерен. Чертовски многим пожертвовал, чтобы продолжать оставаться в неведении. — Я всего лишь пытаюсь спасти тебя. Чэн Сяоши ненавидит ту боль, что звучит в голосе Лу Гуана. Ненавидит весь мир, жестокий и беспощадный, ненавидит другого себя за бессилие и себя настоящего за то, что все еще является источником отравляющего разум горя, которое сквозит в любимом голосе. Чэн Сяоши тянет Лу Гуана на себя. Прижимает, позволяя уткнуться в изгиб шеи, и перебирает мягкие прядки на его голове. Оттягивает, сжимая в кулаке, и массирует подушечками пальцев затылок. Чувствует, как Лу Гуан обмякает, разнеженный, угодив в сети незатейливой отвлекающей ловушки, и расслабляется сам. «— Ты не спасаешь меня, — думает он, стискивая невесомое тело крепче. — Ты меня убиваешь.»

***

— Что ты натворил, — хрипит Чэн Сяоши, когда к нему возвращается способность говорить. Язык, онемевший и заплетающийся, словно после здоровенной порции анестезии, ощущался настолько слабо, что слова получались смазанными, сливающимися в неясное бормотание, которое и вовсе можно было принять за бред душевнобольного. — Что ты натворил? Чэн Сяоши чувствует, как колени подгибаются, как поврежденную лодыжку вновь пулей рассекает острая боль, чувствует, как кренится куда-то в сторону, как мир начинает кружиться, вращаться и вертеться по кругу, будто карусель с лошадками из его детства, он чувствует, как во рту становится невыносимо кисло, и с трудом сглатывает, пытаясь подавить надвигающуюся тошноту. Он моргает, избавляясь от назойливых мушек перед глазами, но они все равно продолжают издевательски летать, мельтеша разноцветными тельцами то тут, то там. Чэн Сяоши оседает, но упасть окончательно ему решительно не дают: его аккуратно, но надежно поддерживают за талию, помогая вновь добраться до кушетки. В нос ударяет невыносимо знакомый цветочный запах, и ком в горле наконец-то получается сглотнуть. Так пах букет незабудок, который Чэн Сяоши купил несколько месяцев назад. Хоть уже и прошло немало времени, запах тот, нежный и освежающий, был настолько приятным, что Чэн Сяоши без проблем узнал его и сейчас. — Все в порядке? — Лу Гуан хмурится, заглядывает Чэн Сяоши в лицо и ищет что-то в его пустых глазах, в сведенных гримасой боли бровях и в скривившихся губах, но в ответ получает такой полный ужаса и ненависти взгляд, что невольно отшатывается. — Лу Гуан, — Чэн Сяоши шипит, разрывая тяжело повисшую тишину, потому что на большее его не хватает. — Что ты сделал? Лу Гуан замирает на несколько мгновений. Обрывается его бесстрастное дыхание, теряется его напускная холодность, а пальцы тонкие, бледные, но сильные и вполне реальные, начинают мелко подрагивать. — Как ты меня назвал? — давит он из себя, осмелившись поднять взгляд на Чэн Сяоши. И только сейчас получается рассмотреть, что радужка его оказывается не той небесной синевой, что въелась в память, но серо-стальной, цвета неспокойных северных морей, цвета грозовых весенних туч или пепла, поднимающегося ввысь от летнего костра. Пепла, в которое превратилось их никогда не существовавшее прошлое. — Ты, — Лу Гуан запинается, облизывает пересохшие губы языком, вздыхает глубоко, собираясь с силами, словно на казнь публичную идет, не меньше, — помнишь меня? Чэн Сяоши привык, что дураком в их странном дуэте всегда был он. Привык к снисходительном и безобидным «дурак», «идиот» и «придурок», которые Лу Гуан постоянно фыркал себе под нос, не заботясь о том, услышат его в конечном итоге или нет. Чэн Сяоши слышал всегда. Слышал, и, наверное, сейчас это сыграло ему на руку: интонацию, с которой Лу Гуан награждал его этими сомнительными титулами, получилось скопировать точь-в-точь. — Ты мелкий кусок дерьма, — выдал он, от души выругавшись. Чэн Сяоши пытается подняться, но ноги все еще отказывались слушаться, поэтому он, споткнувшись, цепляется за оцепеневшего Лу Гуана. Цепляется железной хваткой за его предплечья, наверняка оставляя синяки на бледной коже, цепляется за его взгляд, потерянный и виноватый, цепляется за него всего, как за спасательный круг, впервые за долгое время выныривая из пучины отчаяния, в которую его затянули против воли. Лу Гуан смотрит на него, и в пепельных глазах мелькает такой сложный калейдоскоп эмоций, что Чэн Сяоши становится трудно на него злиться. — Я не знаю, что ты сделал, — говорит, набрасывая поводья на бушующую в голосе ярость. — Сейчас мы поедем домой, и ты мне расскажешь все. От начала и до конца.

***

Говорил Лу Гуан ладно. Певуче. Певуче, подробно и виновато, постоянно соскальзывая взглядом с Чэн Сяоши куда угодно, потому что смотреть на немой упрек в его глазах было, видимо, невыносимо. Чэн Сяоши слушал его вполуха: общую картинку он уже успел собрать из обрывков воспоминаний и снов, дежавю и из уст другого — его — Лу Гуана. Ему лишь не хватало нескольких деталек, чтобы пазл сложился целиком. Он оценивающе смотрел на Лу Гуана, сидящего в кресле, и сравнивал его с другим — придуманным из собственного подсознания. — Почти стопроцентное попадание, — задумчиво сказал его Лу Гуан, изучающе наклонившись к своему прототипу. Уселся на подлокотник полубоком, балансируя на тонкой перекладине, помахал рукой перед его глазами, попытался дотронуться до таких же светлых волос, но ожидаемо прошел насквозь, оставшись полностью незамеченным. Чэн Сяоши смотрел, как его Лу Гуан развлекается сам с собой, и не мог понять, как он оказался в такой ситуации. Что ему делать. — Сяоши, — слышит он оклик своего миража, в котором коктейлем смешались веселье на грани помешательства, пьянящее предвкушение и дикий азарт. — Смотри, как могу. Его Лу Гуан одним плавным движением поднимается, не отрывая взгляда от Чэн Сяоши, у которого волосы на загривке встали дыбом, обходит игриво кресло и садится, наполовину слившись с реальным Лу Гуаном. — У меня не получится его контролировать, — говорит он, дразняще улыбаясь. Заговорщески подмигивает и слегка откидывается назад, продолжая повторять позу настоящего Лу Гуана. — Но я могу ему подыграть. Чэн Сяоши с замиранием сердца смотрит, как его безумие сплетается с реальностью, как полупрозрачное тело становится осязаемым, живым, как его ставшей манией фантазия делает свой первый зримый вдох. — Чэн Сяоши? — напряженно зовет его Лу Гуан. В голосе его чудится странное раздвоение, запоздалое эхо и отзвук двух диаметрально противоположных эмоций: беспокойства и соблазнения. Чэн Сяоши давится воздухом, пытается справиться с накатившем помутнением в рассудке и помутнением в глазах, незаметно отодвигаясь ближе к краю дивана, на котором он полулежал, и с силой опирается на поврежденную ногу. Боль отрезвляющим разрядом прошибает все его тело, и поддернутые будто туманом мысли получается привести в относительный порядок. — Я нормально, — выдает он не совсем внятный ответ, но даже это уже считает достижением. — Мне нужно подумать. — Я приму любое твое решение, — говорит Лу Гуан, сжимая побелевшие ладони на коленях. — Исчезну, если не захочешь вновь меня видеть. Чэн Сяоши морщится, будто проглотил горькую пилюлю. Не для того он выслушивал тираду Лу Гуана, чтобы затем взашей его выгнать. Выгнать, вычеркнуть из своей жизни и притворяться, что все идет как надо. Как надо, своим чередом и заведенным порядком: он, его помешательство и чувство тотальной дереализации вокруг. Романтика, не иначе. — Нет, — категорично заявляет он, и Лу Гуан неверяще вскидывается. — Ты мог бы остаться здесь. Мы оба достаточно настрадались. Чэн Сяоши отмечает, как с каждым его словом напряженные плечи опускаются, как Лу Гуан, вытянутый струной, расслабляется, позволяет себе выдохнуть и тихо, отчаянно рассмеяться. Чэн Сяоши, как бы сильно не хотелось признаваться самому себе, все еще ведет от этого звука сильнее, чем от алкоголя.

***

Жить с Лу Гуаном казалось странно. Неловко. Будто их насильно поместили в какие-то дешевые декорации второсортной мелодрамы, будто выгнали на сцену обоих, и они — дешевые актеры погорелого театра — напрочь позабыли все свои реплики. Диалоги клеились просто отвратительно, тягуче, словно мед, иногда и вовсе невпопад кривыми ответами, иногда обрывались, разрушаясь о невидимую преграду игнорирования. Игнорирования, враждебности и всепоглощающей обиды, через которые Чэн Сяоши не мог переступить. В его голове все было по-другому: он почему-то был уверен, убежден и чуть ли не давал руку на отсечение, что если настоящий Лу Гуан найдется, то они обязательно заживут душа в душу. Как в детских сказках, как принц и принцесса, непременно долго и счастливо. Лу Гуан, казалось, действительно этого хотел, хотел и чтобы долго, и чтобы счастливо, чтобы были они вместе до последнего вздоха: он тянулся к Чэн Сяоши, таскался хвостиком за ним, виновато поджав уши, и пытался вести себя так, будто ничего и не случилось. В этом, наверное, и была его ошибка. Потому что случилось и одновременно не случилось очень многое, потому что все перечеркнуть и начать сценарий с чистого листа Чэн Сяоши попросту не мог. Чэн Сяоши было невыносимо находиться в компании Лу Гуана, ему становилось не по себе, ему хотелось съежиться, сделаться невидимым или оказаться на острове, желательно не обитаемом или выдуманном — внутри себя, возвести стены и отгородиться от всех потрясений, спрятаться от переживаний и какого-то иррационального щемящего чувства внутри, потому что Лу Гуан этот был разом и его, и не его. И это очень сильно сбивало с толку. Сбивало с толку и с ног — в прямом смысле, потому что Чэн Сяоши терял контроль над ватными ногами; озадачивало его и так помутненное сознание и дезориентировало в пространстве, мешая воспаленному мозгу воспринимать и фильтровать реальность. Это было так странно. Чэн Сяоши, казалось, знал этого человека вдоль и поперек, он мог предсказать любое его действие, реплику и жест, он мог взахлеб расписать все его привычки, он мог с уверенностью сказать, что Лу Гуан чувствует, хоть и на лице его, почти что кукольном и непроницаемом, не читалось ничего. Лишь глаза пепельные время от времени выдавали с потрохами все, что творилось на дне чужой души. И вместе с этим Лу Гуан, такой привычный и родной, казался бесконечно далеким и недосягаемым. Чэн Сяоши спускается на кухню, мимолетно кидая взгляд на настенные часы. С неудовольствием отмечает, что время давно перевалило за полночь, а он, снова страдая от бессонницы, к чертям похерил весь и так на соплях держащийся режим. Чэн Сяоши включает свет, на автомате заливает электрический чайник и щелкает кнопкой, разогревая воду. Слышит неясный стук со стороны гостиной, а затем видит краем глаза, как к нему несется трубой загнутый пушистый хвост. Обладатель этого хвоста запрыгивает на стол, вопросительно сверкая своими синющими глазами в поисках еды. Чэн Сяоши улыбается, пару раз проходится по шерстке между мягкими поджатыми ушами. — Какая идиллия, — роняет Лу Гуан, возникнув из воздуха. — Погладишь и меня тоже? Чэн Сяоши вздрагивает, смотрит на него — или сквозь него — и выдыхает: — Давненько тебя не было. Лу Гуан, ничуть не смущенный упреком, кивает, пожимая плечами: — Ты прав, — он задумчиво опирается о стол локтями, кладет острый подбородок на свою ладонь. Наблюдает полупрозрачными голубыми глазами, как Чэн Сяоши хватает с полки дешевую, почти закончившуюся упаковку зеленого чая, и кладет пакетик в кружку. — Я пришел попрощаться. Чэн Сяоши, казалось, совсем не удивлен. Он знал, что в конце концов все закончится именно так, он готовился к этому разговору и надеялся, что они попрощаются достойно. Без слез, слюней и соплей, без громких истерик и слов, тоже громких и напутственных, горьких и сладких, без слов, печальной музыкой срывающейся с уст. Только сердце, предательская неподвластная контролю мышца, заходится в бешеном ритме и разрывается внутри, разрывается на кусочки мелкие и отчего-то острые, забивающиеся и в глотку, и в легкие, и у Чэн Сяоши не получается дышать, он хрипит, сжимая зубы и глаза, которые огнем обжигают невысказанные чувства. Чэн Сяоши чувствует, как из-под опущенных ресниц начинают литься слезы. Непроизвольные, разъедающие щеки и застилающие обзор, душащие спазмами горло и сожалением — его самого. — Ну-ну, — Лу Гуан оказывается рядом, позволяя уткнуться в свою грудь, прижимается близко-близко, и Чэн Сяоши тянет его к себе, сдаваясь во власть захлестывающих эмоций. — Я тебе больше не нужен. Ты же сам это понимаешь. Чэн Сяоши понимал. Понимал, но отказывался принимать и верить. Хотел, чтобы его Лу Гуан, привычный и понятный, оставался с ним. Даже если это и означает, что Чэн Сяоши никогда не сможет быть полностью вменяемым. Он уже построил собственную реальность, так стоит ли вообще отказываться от нее? Отказываться, учиться заново жить и уживаться не только с собой, но и с другими людьми. — Ты должен отпустить меня, — шепчет Лу Гуан, беспорядочно оглаживая Чэн Сяоши по волосам, шее и спине, обнимая его бережно и крепко, убаюкивая в сильных руках. — Ради своего же блага. Как Чэн Сяоши мог отпустить его? Лу Гуан был его другом, любовником и семьей, он был его потерявшейся второй половинкой, он был центром его вселенной и путеводной звездой, якорем, заземлением и громоотводом, он был тем, за что цеплялся Чэн Сяоши, выгрызая себе путь из водоворота отчаяния, горя и тоски. — Я не могу, — рыдает он, утирая глаза. — Я же люблю тебя. Лу Гуан смотрит на него нежно, а на лице маской восковой застыли, исказив красивые черты до неузнаваемости, обреченность и раскаяние. — И я тебя люблю, — тихо отзывается он, а затем кивает наверх, где в спальне на втором ярусе кровати спал настоящий Лу Гуан. — И он тоже тебя любит. Чэн Сяоши отстраняется, недоверчиво шмыгает носом и делает пару глубоких вдохов. Сглатывает комок соплей и слез, тащится к вскипевшему чайнику, заваривает чай. Бездумно окунает пакетик в кипяток, ожидая, когда жидкость станет приемлемого золотистого цвета, и отшвыривает его в раковину. — Откуда ты знаешь? — наконец спрашивает он, когда голос перестает дрожать. — Мы — один человек, — напоминает Лу Гуан снисходительным тоном. Чэн Сяоши делает глоток, обжигая горло, и делает глоток еще раз, отмечая, как становится легче. Он успокаивается, вот только в голове начинает подавать первые признаки мигрень, неприятно пульсируя в висках. — Разумеется, я знаю. — Вы разные, — упрямо отвечает Чэн Сяоши, шаркая до дивана в их гостиной. Лу Гуан послушно бредет следом. — Нет, Сяоши, мы абсолютно одинаковые. Я — это он. Он — это я. — Лу Гуан садится перед ним на колени и заключает опухшее от слез лицо в прохладные ладони. — Просто он чувствует вину за свои действия. Пытается все исправить. Ему больно. Чэн Сяоши вздрагивает на последних словах. Он так зациклился на своих чувствах, что совершенно забыл о том, что Лу Гуану тоже может быть не просто. Он забыл о том, что тот Лу Гуан тоже помнит их никогда не существовавшее прошлое, что тоже может по нему скучать. Возможно, тоже хочет все вернуть. — Ты отталкиваешь его, — тем временем продолжает его Лу Гуан, убирая со лба Чэн Сяоши непослушные волосы. — Поговори с ним. Просто поговори. Он безумно тебя любит, он сделает все, чтобы снова заполучить твое доверие. Сяоши, ты ведь знаешь, что я не могу больше здесь находиться. Отпусти прошлое. Отпусти меня. Живи настоящим. Позволь вам обоим быть счастливыми. Чэн Сяоши смотрит в полные любви глаза Лу Гуана и понимает, что сейчас расплачется снова. Он судорожно цепляется за чужие плечи, кивает буйной головой, соглашаясь со всеми словами, и закусывает губу. — Я люблю тебя, — говорит он про себя в последний раз. Ему кажется, что если сейчас он разомкнет губы, то наружу вырвутся плохо сдерживаемые рыдания, его накроет настоящая истерия и весь его хрупкий мир разрушится опять. — И я люблю тебя, — мягко смеется его Лу Гуан, смахивая подступающие горячие слезы с его лица. — Всегда любил и буду любить. Чэн Сяоши чувствует, как на его лице растворяются бережные прикосновения, как пропадает стойкое ощущение чьего-то присутствия и пропускает тот момент, когда остается совершенно один. Замечает лишь, что груз, который таскал в своем сломанном сердце, наконец-то исчезает. Как исчезают, искромсавшие все его нутро, чувства одиночества и потери. Как хлопьями снега тает никогда не наступившее прошлое, уступая место зарей поднимающемуся будущему. Он делает первый свободный вдох полной грудью и не может сдержать улыбку. — С кем ты разговаривал? — слышится со стороны лестницы полусонное бормотание. Чэн Сяоши смотрит на помятого Лу Гуана, на лице которого застыло привычное виноватое выражение. — Ни с кем, — отвечает Чэн Сяоши, кивком головы приглашая занять пустующее кресло. Кажется, настало время отстраивать заново мосты, учиться верить и доверять человеку, чуть не сведшему его в могилу. Возможно, самому важному и дорогому человеку в его жизни, что бы там между ними ни случилось. Лу Гуан садится, ежится от холода и поджимает босые ступни, воровато озираясь по сторонам. На его колени с громким урчанием запрыгивает белоснежный кот. — Так вот, куда ты сбежал, — раздосадованно обращается к нему Лу Гуан, обхватывая пушистого зверька. — Это твой кот? — удивляется Чэн Сяоши, впервые не чувствуя сковывающего льдом холода в собственном голосе. — Наш. Этот засранец очень скучал по тебе. Постоянно кричал, топтался по углам и пытался тебя найти. Видимо, нашел. — Он чем-то похож на тебя. Лу Гуан недоверчиво смотрит то на него, то на кота на своих коленях: — Ты преувеличиваешь. Чэн Сяоши, вскинув бровь, усмехнулся: — Да вы оба такие белые, что в темноте можно принять за приведение. Будь осторожен, а то схлопочешь по темечку чем-нибудь тяжеленным, напугав суеверную бабульку. Или Цяо Лин, она недалеко ушла. Лу Гуан издает глухой смешок, откидываясь на спинку кресла. Повисшую вязкую тишину рассекало убаюкивающее тиканье часов. — Скажи, — начинает Чэн Сяоши, поймав вертящийся на языке вопрос, — как ты оказался в медпункте? Лу Гуан замирает. Напрягается, хмурится и явно не хочет начинать разговор, который обоим может причинить боль. — Меня не должно было там быть. Изначально я должен был играть в универской команде, но, как только узнал, что там будешь и ты, нашел причину слиться, — Лу Гуан вздыхает, ожидая порции упреков. Чэн Сяоши лишь безмятежно молчит, не решаясь перебивать. — Меня все равно затащили на скамью болельщиков. Я понадеялся, что в толпе ты меня не увидишь, тем более сидел чуть ли не в последнем ряду. А затем ты упал. Ты упал на корт, а мое сердце — в пятки, и я уже не смог соображать здраво, мне лишь хотелось убедиться, что с тобой все в порядке. Лу Гуан тяжело смотрит на него из-под нахмуренных бровей, и голос его пропитан беспомощностью и извинениями. — Я слишком много раз видел, как ты падаешь. И больше не поднимаешься. Чэн Сяоши кивает, не найдясь с ответом. В комнате вновь повисает тишина. Не та тишина, которую хочется разорвать бессмысленными фразами, не та тишина, от которой хочется сбежать, не та тишина, которая ядовитым плющом окутывает все пространство, а вполне уютная и по-домашнему, комфортная. — Ты, — снова спрашивает Чэн Сяоши, допивая остывшие остатки чая, — любишь меня? Лу Гуан вперивается в него удивленно-неверяще, краснеет глупо и пятнами, пытается отвернуться и смущенно кивает: — Всегда, — говорит он осторожно, на грани слышимости, так, что его слова можно принять за разбушевавшийся за окном ветер. Чэн Сяоши чувствует, как в груди пузырьками шампанского плещется веселье, и второй раз за эту ночь улыбается искренне и так свободно, что хочется кричать. Лу Гуан видит перемены в его лице, видит, возможно, появившиеся на щеках ямочки и искорки веселья в глазах, видит, что Чэн Сяоши, наконец, принял его. Принял его настоящего, не пытаясь больше найти в нем отражение кого-то другого. — Можно, я тебя обниму? — Лу Гуан выглядит испуганным, выглядит так, будто сердце его сейчас остановится или наоборот выпрыгнет наружу, переломав ребра. Лу Гуан сам не верит, что позволяет себе дерзость задать подобный вопрос, но ждет ответа, словно приговора. Чэн Сяоши, не в силах справиться с захлестнувшей его нежностью к этому человеку, пьяно смеется: — Можно. Боже, конечно можно.