Forget-me-not

— Когда ты познакомишь нас? — искренне недоумевает Цяо Лин, придирчиво оглядывая стопку рисунков. Вертит и так, и эдак на коленях листы тетрадные, альбомные и просто первые попавшиеся под руку клочки бумаги, на которые Чэн Сяоши выплескивал скопившиеся воспоминания. Пытался рисовать обрывки другой своей жизни, людей, которых никогда не встречал, эмоции, которые никогда не испытывал. Лу Гуана. Рисовать его Чэн Сяоши нравилось больше всего. Он часами мог кроптеть над одной линией, скрупулезно выводя каждый штрих, и бесился, когда ничего не получалось. Чэн Сяоши видит подтекст во фразе Цяо Лин: ты помешался. Он и не спорит, потому что с немым упреком полностью согласен. — Вы ведь уже знакомы, — выдает он, забирая внушительную стопку рисунков из ее рук. Любовно оглаживает каждый из них, задерживаясь взглядом на особо хорошо получившемся портрете. Проводит по нарисованному лицу осторожно пальцем, ведет по линии глаз, носа и опускается на губы. — Разве? — удивляется Цяо Лин, неловко наблюдая за действиями Чэн Сяоши. Она ловит его усталый взгляд и ждет дальнейших объяснений, смешно склонив голову к плечу. Ну точно птичка на жердочке. — Ага, — говорит он после небольшой заминки. — Вспоминай. Цяо Лин часто присутствовала в его снах. Была точно такой же: заботливая, ответственная и умная, немного раздражительная и надежная настолько, что Чэн Сяоши без раздумий вверил бы ей свою жизнь. В другой реальности она все еще была его домовладелицей и начальницей, и Чэн Сяоши был несказанно рад тому, что хоть это осталось без изменений. Лу Гуана она всегда хвалила от души, ставила в пример и говорила шутливо, что он — гордость их семьи. Чэн Сяоши же доставались нравоучения и причитания, иногда ему казалось, что если бы он был чуть младше, то Цяо Лин наверняка бы не гнушалась ставить его в угол поразмыслить над своим поведением. Разумеется, она должна была помнить Лу Гуана. Или Чэн Сяоши все же выдумал себе целый мир, в котором у него был лучший друг, заботливая старшая сестра и их маленькая уютная фотостудия, отчаянно пытаясь принять желаемое за действительное. — Подожди, когда мы успели встретиться? — Цяо Лин задумчиво крутит в руке запотевший стаканчик с молочным чаем. Тискает трубочку, острым концом пытаясь проткнуть черные шарики на дне напитка, делает пару глотков. Облизывается, улыбается довольно и сыто и кивком головы указывает на груду листков, которые Чэн Сяоши оставил на столе. — Этот Лу Гуан выглядит довольно симпатично, если верить твоим художествам. Я бы точно его запомнила. Чэн Сяоши мычит лишь что-то неразборчивое, дергает плечом. Есть ли смысл рассказывать Цяо Лин все, что происходит с ним? Все его воспоминания-сны о своей-не-своей жизни? Поверит ли она всем этим бредням, испугается ли за его психическое состояние, вспомнит ли сама? Чэн Сяоши смотрит на нее, гоняя во рту трубочку от своего уже допитого молочного чая, вяло отплевывается от маленьких кусочков пластика, царапающих язык. Кажется, он сжал зубы слишком сильно. Внимание его привлек забытый на столе третий стакан. Не тронутый, оставленный в размокшем картонном подстаканнике, с веселой фирменной этикеткой-крышкой и прилипшим к его бокам пакетом. Кажется, они с Цяо Лин частенько попадали впросак, заказывая что-то на троих. Будь то билеты на концерт или в кино, столики в местных забегаловках; походы в магазин частенько заканчивались тем, что в их корзине постоянно оказывалось несколько лишних вещей, а места в автобусе, трамваях или метро они всегда занимали на одно больше. Кажется, теперь Чэн Сяоши понимает, почему. — Цяо Лин, — зовет он, тыкая пальцем в нетронутый стакан с молочным чаем. — А кому ты купила третий? Цяо Лин смотрит непонимающе на него, на стол, где стоял пакет с питьем, снова на него. Ее тонкие брови взлетают вверх, в глазах плещется непонимание. Непонимание, граничащее не то со смущением, не то с подозрительностью. Чэн Сяоши наблюдал за ее внутренней борьбой, наблюдал, как Цяо Лин действительно пытается найти ответ, копаясь внутри себя: зачем она купила три напитка, если их двое? — Ну, — несмело начинает она после долгой паузы, — я должна встретиться с Сюй Шаньшань, — в ее голосе было столько робости, смятения и недоверия к собственным словам, что Чэн Сяоши усмехнулся. Цяо Лин может придумать убедительную отговорку для самой себя, но не для него уж точно. — Я купила и ей чай заодно. Мы недавно обсуждали, что хотим попробовать новый вкус… Закончила она уже совсем тихо, даже неловко. Чэн Сяоши засомневался, что это оправдание успокоило ее саму, но решил промолчать. Цяо Лин вспомнит. Обязательно вспомнит. Ей просто нужно немного больше времени.

***

Было немного странно ловить себя на том, что он хотел сказать что-то Лу Гуану. Как близкому другу. Может, и не просто как другу. Чэн Сяоши успевал себя одергивать, когда с его губ вот-вот готовы были сорваться глупые шутки или пустые замечания, он приказывал себе остановиться, когда хотел обсудить всякие пустяки: фильмы, свою глупость, очередной проигрыш в игре или просто смешно плачущего на улице ребенка. Он ловил себя на том, что оборачивался по сторонам, ища чьего-то присутствия, ловил себя на том, что хочет пихнуть кого-то локтем в поисках внимания, он ловил себя на том, что просто хотел быть с кем-то. Почему с кем-то? Он хотел быть конкретно с Лу Гуаном. Это странно? Странно ли хотеть общества возможно никогда не существовавшего человека, странно ли думать о том, что можешь знать его, как облупленного, странно ли хотеть… Коснуться его? Слушать чужой голос, который и чужим-то никогда не казался, развалиться вместе на диване, деля тарелку лапши на двоих, и смеяться, орать и хохотать до колик в животе и нехватки кислорода. Во снах-воспоминаниях Чэн Сяоши часто смеялся. Над Лу Гуаном, из-за Лу Гуана и вместе с Лу Гуаном. Иногда ему удавалось услышать мягкий смех в ответ. Бархатистый, тихий, обволакивающий спокойствием, будто одеялом, вызывающий щемящую радость где-то между ребер, сгнивающего сердца и обернувшейся зубастым монстром пустотой одиночества. — Через полтора месяца турнир по баскетболу, — беззаботно говорит Цяо Лин, помогая закрывать студию после тяжелого рабочего дня. — Ты просто обязан быть в команде. И никаких отговорок, тебе автоматом поставят зачет по физкультуре. Чэн Сяоши вздыхает тяжело, но в спор ввязываться не хочет. Он сейчас и палочки обеденные с трудом поднимет, куда уж там ему до баскетбольного мяча. — Буду, — послушно отвечает он, наблюдая за тем, как рядом с Цяо Лин появляются, сотканные из воздуха, очертания знакомой фигуры. Полупрозрачной, мужской и до безобразия красивой. Лу Гуан вопросительно смотрит куда-то в его сторону, а лицо его — черная дыра вместо голубых глаз — было страшным, нечеловеческим; он слепо оглядывает себя, на пробу двигает руками и сгибает колени, поворачивается к Цяо Лин, уверенный, что и она его видит, но быстро разочаровывается, когда крепкий девичий стан проходит сквозь него к самому Чэн Сяоши. — Я пошла, — сообщает Цяо Лин, хватая с кресла сумочку и телефон. — Не засиживайся до поздна. Чэн Сяоши запоздало кивает, помахав ей на прощание, и поднимается в спальню. Ничком падает на кровать, пытаясь заглушить ворох мыслей, совершенно не удивляется, когда его койка продавливается под весом еще одного тела. Чэн Сяоши отодвигается к стене, а Лу Гуан, остающийся смышленым даже будучи частью его больного воображения, понимает все без слов. Укладывается рядом, поворачиваясь лицом, и подпирает голову рукой. — Интересно, — Чэн Сяоши скользит по нему взглядом, — скучаешь ли ты по мне так же, как я скучаю по тебе? «— Или ты и вовсе меня не знаешь? — добавляет он уже про себя.»

***

Вероятно, пиздец начался не в тот момент, когда Чэн Сяоши стал разговаривать с Лу Гуаном. Пиздец начался, когда Лу Гуан принялся ему отвечать. Чэн Сяоши правда не мог отличить, были ли эти слова на самом деле когда-нибудь произнесены, и он просто выдергивал их из глубинок подсознания, раскрывая на нужной странице, как книгу, и ища дословную выдержку, или же эти слова придумывал он сам, вкладывая в уста Лу Гуана, тоже придуманного? — Придурок, с каких пор ты стал так заморачиваться над всем? — ворчал Лу Гуан, вальяжно раскинувшись на их общем диване. Диван, вообще-то, принадлежал Чэн Сяоши, но Лу Гуан смотрелся на нем так органично, так привычно и правильно, что Чэн Сяоши не имел ничего против. Пусть хоть с ногами забирается — все равно фантазия, плод его воображения, на реальные вещи никак не влияет. Чэн Сяоши кривится, пытается подобрать нужные слова. Они вертятся на языке, летают во рту шустрыми мотыльками, бьются о десны и зубы, щекочут небо и глотку, и их так много, что Чэн Сяоши не знает, с чего начать. Хочется вывалить все и сразу, да только боится, что как только он разомкнет губы, наружу ринутся не те безобидные мотыльки, но жалящие змеи, скорпионы и черви, ринется наружу вся гниль, месяцами копившаяся внутри, а обижать Лу Гуана, пусть даже и полупрозрачного, метаморфического, сотканного из обрывков собственных воспоминаний и догадок, не хотелось. — Так я из-за тебя же и… — он не заканчивает, позволяя фразе почти ощутимо повиснуть в воздухе. Лу Гуан раздраженно вздыхает, откладывает в сторону книгу и придвигается к Чэн Сяоши поближе. Заглядывает в лицо, касается призрачными коленями его бедра и вскидывает бледные руки к его подбородку, пытаясь развернуть к себе. Чэн Сяоши поддается. Тянется вслед за миражом, отчаянно желая продлить разрядами тока прошибающее касание, и плюет на то, как жалко сейчас выглядит. — Послушай, — серьезно начинает Лу Гуан, когда Чэн Сяоши попадает в плен его голубых глаз. — Тебе нужно заканчивать с этим дерьмом. Немедленно, Чэн Сяоши, ты слушаешь меня? Чэн Сяоши слушал. Слушал, но голос Лу Гуана звучал так томно, соблазнительно, приятно и убаюкивающе, так знакомо, что Чэн Сяоши тонул в нем, как в мазуте, как в капле янтаря; барахтался в застывающем камне, замирая сам, не в силах пошевелить невесомыми конечностями, замирали и мысли, и чувства, и сама жизнь — его и вокруг него. — Слушаю, — честно отвечает он, рассматривая будто из мрамора выточенное лицо напротив. — Но не слышу, — добавляет он с нотками сожаления, потому что и правда не слышит ни черта, не разбирает ни букв, ни смысла слов и реальности происходящего, не разбирает вообще ничего, кроме всепоглощающего чувства умиротворения и довольства, когда призрачные пальцы Лу Гуана касаются его кожи. — Как я могу выкинуть тебя из головы? Лу Гуан не отвечает. Отстраняется задумчиво, хмурит темные контрастные брови, поджимает бесцветные губы в строгую линию, кажется, всерьез над чем-то размышляя. — Я не знаю, — говорит он нервно после небольшой паузы. Взъерошивает пепельные мягкие волосы руками, разминает затекшую — у фантазии и такое бывает? — шею. — Меня вообще не должно здесь быть. Ты опять что-то намудрил. — Почему опять? — тут же цепляется за слово Чэн Сяоши, рассматривая поджарый, скрытый за тонкой футболкой торс Лу Гуана. Он пьяно следит за каждым его движением, за каждым плавным изгибом, за каждым движением губ и кадыка и ловит себя на том, что хочет прикоснуться к нему. — С тобой всегда так, — категорично заявляет Лу Гуан, и в голосе его чудятся намеки на покорное смирение и даже нежность. Он смотрит на Чэн Сяоши полупрозрачными глазами, сияющими не хуже сапфиров, и встает с дивана, разминая спину. — Идем. Тебе бы не мешало сходить в душ. Чэн Сяоши пытается прикинуть, когда в последний раз был там, принюхивается к себе и понимает, что да. Отмокнуть под горячими упругими струями воды ему не помешает. — Ты пойдешь со мной? — неловко спрашивает он свое видение. — Я в твоей голове, — меланхолично отзывается Лу Гуан. — Куда я денусь. Чэн Сяоши прячет румянцем залитые щеки, когда роется в шкафу в поисках сменного комплекта шмоток. Игнорирует по пятам следующего Лу Гуана, когда включает в ванной свет. Отворачивается, пытается прикрыться, когда, мешкаясь, снимает с себя всю одежду и пинком отправляет ее куда-то в угол, чтобы не замочить ненароком. Включает холодную воду, потому что от пристального взгляда Лу Гуана его бросает в самый настоящий жар, стыдливо прячет взор. — Не мог бы ты, — хрипло говорит он, когда Лу Гуан, скрещивая руки на груди, подходит ближе, бедром опираясь на дверцу душевой кабины, — уйти? Лу Гуан растерянно хмыкает, а Чэн Сяоши задыхается от смущения еще больше, когда на губах его помешательства начинает играть развратная улыбка. — Сяоши, — ласково говорит Лу Гуан, наклоняясь к его уху. Чэн Сяоши иррационально чувствует, как кожу опаляет чужое горячее дыхание, видит, как заостряются черты красивого лица и ожесточается взгляд, видит, как Лу Гуан становится похожим на хищного зверя, загнавшего в угол добычу. — Если бы ты знал, чем мы занимались в спальне на твоей кровати, ты бы в обморок упал. Я бы даже никогда не подумал, что ты умеешь издавать такие звуки, если бы сам не слышал. К нам, если честно, пару раз наведывались недовольные соседи, потому что кричишь ты ну очень громко. Мне нравится. Чэн Сяоши, пытаясь выровнять сбившееся дыхание, понимает, что его накрывает волной возбуждения, понимает, что нельзя так реагировать на плод своего воображения, понимает, что нужно выключить проекцию Лу Гуана прямо сейчас, понимает, что… — Мне нравится брать тебя медленно и быстро, нравится, когда ты молишь меня о большем, нравится, когда ты закатываешь глаза и облизываешь губы, нравится эти губы кусать и целовать, нравится, когда ты не в состоянии себя контролировать, нравится твое упругое, крепкое тело, нравится запах твоей кожи и то, как красиво засосы смотрятся на ней. …Что хочет Лу Гуана до дрожи в пальцах. — Смотри-ка, что тут у нас, — тем временем продолжает Лу Гуан низким, срывающимся на шепот голосом. Томным, тягучим, как горячий шоколад, голосом, которому Чэн Сяоши привык безоговорочно подчиняться. Лу Гуан тянет свои тонкие пальцы к его груди, а кожу его насквозь пронзают ледяные капли. Он забирается в кабинку прямо так, в одежде, которая ожидаемо остается сухой, он придвигается ближе, почти соприкасаясь телами, он ведет, едва дотрагиваясь, рукой по груди Чэн Сяоши вниз, пока кольцо пальцев не смыкается на его полувставшем члене. — Что ты хочешь, чтобы я сейчас сделал? Чэн Сяоши приказывает себе дышать, его голова кружится: от близости Лу Гуана, нехватки кислорода или аморальности происходящего, а, может, просто потому, что он не ел нормально уже несколько дней. Он откидывается назад, лопатками упираясь в холодные дверцы душевой кабины, но продолжает гореть: горят его щеки, его губы и глотка, не позволяя сделать вдох, потому что воздух кажется раскаленной лавой, горят его мысли и сердце, горит все его тело и мир вокруг, а Лу Гуан — змей-искуситель — запечатывает мокрый поцелуй на его покрывшейся мурашками шее. Чэн Сяоши пытается не упасть, хотя ноги ватные не держат, пытается ухватиться за Лу Гуана, но лишь проходит сквозь него, смотрит в его бешеные голубые глаза, на дне которых плещется адский огонь, смотрит на красиво очерченные губы. Кажется, Лу Гуан истолковывает его взгляд по-своему. Невыносимо пошло усмехается, не разрывая взгляда, опускается на колени, грудью прижимаясь к бедрам Чэн Сяоши. Усмехается еще шире, показывая мелькающий между зубов язык. А затем Чэн Сяоши чувствует, как прозрачные губы, заменяя пальцы, смыкаются вокруг его члена.

***

Чэн Сяоши любил баскетбол. Спорт был у него в крови. Хоть и форма в последнее время оставляла желать лучшего, его тело двигалось инстинктивно, ведомое отточенными до состояния рефлексов шагами, прыжками и пасами. Вокруг ревела толпа, гомон мужских и визг женских голосов сливались воедино, кто-то свистел так, что уши закладывало, кто-то притащил с собой дурацкие дудки, от которых боевой дух не поднимался, зато поднималось кое-что другое: уровень раздражения и стресса в крови. Кажется, еще и головная боль решила отозваться на столь вычурное приглашение. — Не обращай на них внимания, — тихо шепчет Лу Гуан в нескольких шагах от него. Чэн Сяоши не нужно напрягаться, чтобы услышать его: в конце концов, голос этот раздается прямо у него в мозгах. Лу Гуан салютует ему, отбегая назад, чтобы не отвлекать от происходящего на корте. Остается верной тенью за спиной, замечает привычки команды противников, контролирует и сами движения Чэн Сяоши. Ведет негромко своим голосом к неминуемой победе, говорит, что и как делать. — Сосредоточься. Этот матч не был сложным. Не то потому, что соперники играли не как слаженная команда, а как только что набранные с улицы добровольцы, не то потому, что Чэн Сяоши действовал четко по инструкции Лу Гуана. — Кажется, кое-кто на тебя запал, — со смешком замечает Лу Гуан, кивая в сторону трибун. В первом ряду сидела какая-то девчонка, над головой держа плакат с именем Чэн Сяоши. — За все время с тебя глаз не свела. Чэн Сяоши убирает прилипшие ко лбу волосы, вытирает пот над губой: — А ты? — он смотрит на будто окутанную свечением фигуру Лу Гуана, и на мгновение мир вокруг замирает. — Ты запал на меня? Наверное, было глупо задавать такой вопрос после всего, что они вместе успели натворить, но отчего-то Чэн Сяоши казалось важным услышать ответ. — С нашей самой первой встречи, — широко улыбается Лу Гуан, касаясь влажной раскрасневшейся кожи на шее Чэн Сяоши. — Я пропал. Ты пленил меня. — Есть ли смысл спрашивать, когда эта встреча состоялась? — Чэн Сяоши краем глаза замечает, как соигроки косятся на него. Не удивительно, ведь для них он разговаривает сам с собой. По сути, так оно и есть, но Чэн Сяоши гонит от себя эти мерзкие мысли. — Нет, — с сожалением роняет Лу Гуан, и в глазах его мелькает стальная решимость. — Есть вещи, которые тебе лучше не знать. Чэн Сяоши злится, сжимает зубы от бессилия, но понимает, что сейчас не время пытаться добиться признаний от Лу Гуана. Он сосредотачивается на игре, выкладываясь на полную, черпая из обиды, досады и огорчения силы, носится, летает птицей по корту и думает, что сделает с Лу Гуаном, когда они вернутся домой. — Осторожнее, — слишком поздно слышит он полный отчаяния и страха оклик. Слишком увлекся, слишком расслабился, позволяя Лу Гуану взять контроль над ситуацией, слишком сильно погрузился в свои мысли. Правую лодыжку пронзает болью, Чэн Сяоши оступается, падает на до блеска вылизанный пол и чудом успевает выставить вперед руки, чтобы не расквасить еще и нос. Нет ничего удивительного в том, что он упал: он не тренировался, не разминался и был далек от спорта очень длительное время, он слишком понадеялся на себя, думал, что отыграет для галочки, решил, что ничего страшного не произойдет, ведь Лу Гуан был рядом. Только вот он не предусмотрел того, что Лу Гуан — голограмма, стоящая перед глазами, не обладает физическим телом. Чэн Сяоши слышит свисток тайм-аута, его быстро окружают товарищи по команде, тренер и невесть кто еще, он чувствует, как его онемевшее от боли тело подхватывают под руки, ему не хватает воздуха, голова раскалывается от шума, духоты и волнами накатывающей боли, он едва слышно стонет, мечтая, чтобы все прекратилось. — Дыши, — раздается рядом успокаивающий голос Лу Гуана. — Дыши. Чэн Сяоши отстраненно думает, что раньше его панические атаки казались легче, потому что там, в другой реальности, Лу Гуан всегда оставался рядом с ним, поддерживал и вырывал из кошмарных объятий беспредельного ужаса, заключая в свои, надежные и теплые. — Дышу, — хрипло давит он, когда в голубых глазах начинает плескаться океан беспокойства. — Я дышу. Кажется, он отключается ненадолго. В следующий миг кто-то тычет ему в нос нашатырь, и Чэн Сяоши с трудом сдерживает рвотный позыв. — Если ты еще раз так меня напугаешь, — раздается над ухом, — я тебя самолично прикончу, а потом достану с того света и буду повторять эти процедуры до тех пор, пока твоя нерадивая голова не уяснит, что так делать не надо. Чэн Сяоши старается разлепить глаза. Моргает пару раз, привыкая к свету, находит на тумбочке стакан воды и в два больших глотка выпивает, захлебываясь, под неодобрительный взгляд Лу Гуана. — Ты как? — в дверях появляется Цяо Лин. В руках она держит пушистые помпоны, волосы заплетены в два забавных хвостика, а короткая пышная юбка смешно колыхается при каждом ее движении. — Как нога? — Жить буду, — кряхтит Чэн Сяоши, натягивая на лицо беззаботное выражение. Шевелит туго забинтованной ступней, морщится, когда простреливает неприятными ощущениями, но терпит. — Хорошо, — облегченно выдыхает Цяо Лин. — Мне нужно бежать. Матч еще не закончился. Я зайду к тебе после, провожу до дома. Ждать конец матча Чэн Сяоши не хотелось категорически. Хотелось просто оказаться дома, выпить чего-нибудь освежающего и заснуть в мнимых объятиях Лу Гуана. Как только Цяо Лин выходит из палаты, он произносит: — Мне нужны костыли. Или трость. Что угодно. Лу Гуан обводит маленькое помещение взглядом, придирчиво осматривает всякие банки-склянки и пакетики с лекарствами, шарит по шкафам и заглядывает за ширмы, пытаясь найти хоть что-нибудь. — Посмотри за дверью, — советует Чэн Сяоши, и Лу Гуан послушно плетется туда. Довольно кивает, когда находит парочку старых костылей, без стеснения берет их и отдает Чэн Сяоши. — Спасибо, — отзывается он, примеряясь к новому способу ходьбы. Неудобно, но сгодится. Он делает пару осторожных шагов, а затем замирает, громом пораженный. Его Лу Гуан — сгусток вымысла, бред воспаленного подсознания и несбыточная фантазия, никогда бы не смог ухватиться за что-то реальное в этом мире. Тем более он не смог бы переносить предметы в своих руках. Его Лу Гуан — девичья греза, полупрозрачный призрак, необычайно молчалив все это время. Чэн Сяоши оборачивается, будто в замедленной съемке, будто оказавшись в фильме ужасов или дешевой мелодраме, оборачивается, роняя непослушными руками костыли, думая, что ему показалась, что он сошел с ума настолько, что пора опускать занавес и распускать актеров, потому что все, финита ля комедия; он оборачивается и мир перед глазами темнеет, а затем сужается до размеров всего одного человека, до самого важного человека в его жизни. — Падение выглядело ужасно, — серьезно говорит Лу Гуан, открыто встречая полный оцепенения взгляд Чэн Сяоши. — Я решил проверить, не нужна ли тебе помощь. И Чэн Сяоши чувствует, что начинает падать снова.