Расслоение

      Несмотря на расстояние в несколько километров и плохое качество видеосвязи, Сал буквально кожей ощутил высшую степень нервозности и бесконечной усталости, с которыми Меган бросила ручку на стол. Шумно, надрывно выдохнув скопившийся в лёгких воздух, та схватилась за с утра завитые локоны, пряча голову в локтях. Салу нечасто приходилось становиться свидетелем срывов подруги, но с каждым годом они приобретали характер всё более удручающе частого явления. Оно и неудивительно: с таким количеством нагрузок, которые Меган брала на себя, сложно было оставаться в ресурсе ежедневно, тем более, когда заниматься приходилось тем, что тебе даже не нравилось.       — Меган? — осторожно обратился к ней Сал, заметив, как пальцы с аккуратным маникюром нежно-розового оттенка всё с большей силой впивались в волосы, стягивая у корней и наверняка принося ощутимую боль.       — Всё нормально. — глухо отозвалась она, не отнимая рук от головы. Да ещё и половина звука утонула в дерьмовом качестве — одному богу известно, как Салу вообще удалось раслышать и распознать эту фразу.       — Нет, не нормально.       Стоило Салу сказать эти два слова, как Меган резко выпрямилась, едва не вырвав пряди голыми руками:       — Я не понимаю, Сал! Ни черта не понимаю эту биологию! — само по себе вырвалось громче обычного. Едва Меган осознала свои слова и тон, с которым это было сказано, так тут же прикусила нижнюю губу, стараясь вернуть себе трезвость сознания. Она привыкла мыслить холодно и рационально, с раннего детства не имея привычки к импульсивности. Тому причиной, вероятно, были родители, с самых юных лет стремящиеся вылепить из дочери улучшенную версию их самих. А может, Меган лично пришла к тому, что самостоятельно ломала себя изнутри, дабы доказать матери и отцу свою значимость, свою силу и способности. Если честно, она сама не помнила, в какой момент жизни в её голове возникли наслаивающиеся друг на друга мысли о том, что она недостаточно хороша и что ей необходимо стараться изо всех сил до тех пор, пока не достигнет небывалых вершин, даже если будет обессилено валиться с ног. Возможно, эта идея была заложена в её голову в начальных классах, возможно, в детском саду, а возможно, она с ней с самого рождения, с самых первых вздохов… — Прости. — неловко шепнула она, заправляя растрепавшиеся волосы за уши.       — Кому-кому, но уж точно не тебе извиняться. — добродушно пожал плечами. — Не понимаю, почему ты заставляешь себя заниматься тем, что тебе не нравится. Мне ли не знать, что фармацевтика — это совершенно не то, что тебя по-настоящему увлекает.       «Тебе не понять.» — чуть не сорвалось с покрасневших от истязающих укусов губ. Но Меган удалось вовремя сдержать себя, ограничившись коротким ничего незначащим взмахом ладони. Салу действительно никогда в жизни не понять её безудержного и нездорово амбициозного стремления прыгнуть выше головы. Он ещё и родиться не успел, как ему было предначерчено место на верхушке среди величайших и богатейших семей Америки. Что-то делать, пытаться выстроить из себя идеального человека, полностью противоположного ему самому, и бесконечно следовать намеченному родителями пути Салу для этого не приходилось. Ему просто повезло родиться Фишером. Фишеры возвышались над остальными, не прилагая к этому абсолютно никаких усилий. Умей улыбаться на камеру да ровно держать осанку — это всё, что от тебя требовалось, чтобы заработать любовь и внимание общественности.       Меган, к сожалению, родилась в семье Холмсов. Они не были лишены определённого статуса в обществе, вовсе нет, но родителям Меган этого было мало, а значит, и ей тоже. У них имелись деньги — и даже с лишком; у них было море полезных знакомств — и даже чересчур; Меган всегда носила дорогую дизайнерскую одежду — и даже дома; их бизнес являлся монополией по всему штату, захватившим весь фармацевтический бизнес, — и даже продолжал набирать обороты в соседних штатах, постепенно заполняя рынок и там. Но этого было недостаточно, потому что власть в их руках была сосредоточена разве что в пределах их бизнеса. Холмсов-старших это ужасно раздражало, им хотелось представлять из себя гораздо большее, чем они являлись на самом деле. А Меган просто хотелось доказать им, что она тоже добьётся многого, что она тоже достигнет высот и, когда семейный бизнес перейдёт в её руки, обязательно выведет его на мировой рынок. И становилось не так уж важно, что химия и биология давались ей с невероятным трудом, что душа её лежала больше к литературе — кого это вообще волновало, когда на кону стояло настолько успешное будущее! Книжки потом успеет почитать, а сейчас — нескончаемая череда химических уравнений и биологических задачек. Но — боже мой! — какое же сильное желание вонзить в себя канцелярский нож обуревало Меган каждый раз, когда тот оказывался в её руке во время практических занятий, когда ножом приходилось открывать различные лекарственные порошки. Это желание было настолько сильным и навязчивым, что она сама далеко не сразу осознавала, что сидела и долгими минутами пялилась на острое лезвие, оказавшееся в опасной близости от чуть выпирающих вен на запястье. Порой фантазия разыгравалась настолько сильно, что ей казалась, что по коже уже течёт густой ручей тёмной венозной крови, пачкая белоснежный халат, заливая рабочий стол и порошки, скатываясь по ногам и растекаясь по полу, образовывая огромную лужу из её собственной крови. А она в фантазиях всё продолжала чиркать ножом по коже, на которой и живого места не оставалось, как будто бы этого было недостаточно. Как будто бы этим ножом она себя в порошок пыталась стереть.       Уж лучше бы она была порошком, чем Меган Холмс, наследницей семейного бизнеса и дочерью, готовой пойти на всё, дабы хоть раз увидеть в глазах родителей уважение и одобрение. Абсолютно на всё, серьёзно. Даже душу дьяволу бы продала, если бы понадобилось.       — Мне скоро на тренировку. — в конце концов сообщила Меган, обозначая, что их созвон должен подходить к концу.       — Ну какая тебе тренировка, отдохни хоть немного! — возмущённо попытался вразумить подругу Сал. — Ты когда в зеркало последний раз смотрелась? Видела вообще свои синяки под глазами?       — Я не могу пропускать. Мама опять начнёт ругаться, как в прошлый раз, мол, запустила себя. Не хочу снова это выслушивать, да и боюсь, что она права.       — Чушь. Ты и так на износ работаешь, так ещё и физические нагрузки на себя берёшь. Это перебор, Мег.       — Я справляюсь, правда. Ne t'en fais pas.       Сал печально втянул воздух, но недолго подумав, всё-таки решил ответить так же на французском, позволив ненадолго отвлечься от тяжёлой темы:       — Je ne peux m'empêcher de m'inquiéter quand je vois à quel point tu es malade.       Разговоры на французском будто возвращали их в счастливое, беззаботное прошлое, когда они постоянно болтали на нём, стараясь практиковаться как можно чаще, чтобы отточить навык до идеала. До идеала его, увы, отточить не удалось, но оба благодаря подобному опыту умели разговаривать достаточно бегло и почти без запинок.       — Je te promets que tout ira bien.       — Je veux y croire.       Беззлобно закатив глаза, Меган истерично хмыкнула. Хотя со стороны это больше напоминало обыкновенный смешок.       — Ладно, я всё-таки пойду, не хочу опаздывать.       — Ага. — он не желал прощаться прямо сейчас, оставляя Меган одну в эту минуту, но деваться было некуда. — Мег, если хочешь, я бы мог помочь тебе с биологией. У меня это тоже один из основных предметов всё-таки.       — Я… — неуверенно протянула она. — Буда рада. Постараюсь освободить пару часов на следующей неделе. — и получив довольную улыбку со стороны Сала, помахала рукой на прощание, второй отправляя череду воздушных поцелуев: — Bises!       — Пока-пока!       Как только экран потух, сменив изображение Сала на рабочий экран ноутбука, Меган глубоко вдохнула, медленно выдохнула. Не помогло: голова гудела так сильно, что становилось тяжело дышать. Она с трудом захлопнула тетрадь по биологии с так и не решённой задачей, отшвырнула её в угол стола и кое-как поднялась на ноги. На мгновение ей показалось, что она не справится с тем, чтобы удержать равновесие, но благо всё обошлось и она лишь чутка ударилась о спинку стула, запнувшись о собственные ноги. Нервы сдавали, пальцы дрожали всё сильнее, а перед глазами плясали тёмные круги, стягивая и обрезая реальность по краям.       Как же она завидовала Салу, в чём никогда не призналась бы ни себе, ни кому-либо ещё. И завидовала, в общем-то говоря, не только ему. Был бы у неё выбор, она бы предпочла жизнь в гетто в полнейшей нищете, нежели эти бесконечные попытки выделиться на фоне всех этих дохрена успешных сливок общества. Она была уже на грани и с каждым новым днём вставала с кровати со всё нарастающими в геометрической прогрессии нечеловеческими усилиями. Хроническая головная боль не унималась даже на каких-то пару часов, ни одно лекарство не помогало от неё избавиться, она лишь увеличивалась и всё сильнее терзала и без того истощённый организм.       Надеясь хоть как-то сбавить давление в области висков, Меган опустилась обратно на стул и впечаталась лбом в поверхность стола, заваленного бесчисленными тетрадями, учебниками, пособиями и стикерами-заметками с совершенно разнообразной информацией. Ясное дело, давление на черепушку от этого никуда не делось, потому она протяжно простонала, что больше напоминало надрывный хрип, нежели проявление усталости. До тренировки оставалось полчаса. Она была вымотана до предела.       Вот бы планета взорвалась на мелкие частицы прямо сейчас. Тогда бы ей точно никуда не пришлось бы идти.

***

      Салу понадобилось ровно две с половиной минуты, чтобы переварить весь короткий диалог с лучшей подругой. Не имея возможности часто встречаться оффлайн, Сал с Меган регулярно созванивались и болтали пару десятков минут, обсуждая самые животрепещущие события. Но к всеобщему сожалению, со временем созвоны эти становились всё реже и короче, а причина тому — колоссальная занятость Меган, в распорядке дня которой имелся от силы час свободного времени, более того, Сал подозревал, что и эти крохи времени та использовала не по назначению, а загружала себя дополнительными задачами. Что уж говорит об этом, когда вместо того, чтобы без лишних заморочек поговорить с другом как в старые добрые, она разговаривала с ним, параллельно выполняя домашнюю работу по общей биологии. И это не на шутку волновало Сала. Но что-то с этим сделать он всё равно не мог: подобный образ жизни напрочь врос в подкорки сознания Меган. С самого первого дня их знакомства и до сих пор Меган была, есть и будет такой. Он до сих пор помнил, как во втором классе она записалась на абсолютно все олимпиады, участвовала в литературном и музыкальном конкурсах (играла она на скрипке, но бросила музыку в восьмом классе, едва окончив музыкальную школу) и в том же году начала готовиться к научно-практическому конкурсу по естественным наукам. С ума сойти можно было! В детстве такое стремление к учёбе вызывало в Сале лишь восхищение и неподдельное уважение, но в осознанном возрасте его отношение к этому разительно отличалось. Более игнорировать тот факт, что с каждым годом её состояние — как физическое, так и психологическое — неумолимо ухудшалось, было просто невозможно. Сал по-настоящему боялся за подругу. Ну а как донести до неё всё это? Как объяснить, что ничем хорошим это не закончится? Сал не имел ни малейшего понятия.       Бездумно ткнул пальцем на аватарку Меган, переходя на её профиль. На главном фото красовалось её счастливое, улыбающееся лицо на фоне летнего заката. Оно было сделано в последний школьный день самим Салом, когда они вдвоём решили прогуляться по вечернему Нокфеллу, вспоминая самые приятные и знаменательные моменты их школьной жизни. На фотографии Меган улыбалась во все тридцать два зуба, прикрыв веки от удовольствия и прижавшись щекой к ладони. И лишь благодаря профессионально наложенным фильтрам не было видно того, насколько в самом деле та выглядела выжатой в тот день. Сдача экзаменов легко ей не далась.       Не успевая осознать, что делает, Сал опомнился только тогда, когда пролистал фотографии её профиля аж на три года назад. Остановился на их совместной фотографии, сделанной в начале девятого класса, где он уложил подбородок на плечо Меган, дабы прикрыть нижнюю часть лица, скрывая основное скопление шрамов за серым свитером Холмс. Меган же шутливо чмокнула его в лоб. Им было по пятнадцать и уже тогда под глазами Меган красовались тёмные круги, которые та старалась скрыть за слоем ещё неумелого макияжа. И как только Сал не замечал этих звоночков, которые так и кричали о том, что с Меган не всё в порядке! Может, тогда ещё можно было что-то исправить, как-то на неё повлиять и каким-нибудь хитроумным образом доказать, что добиться многого можно и без таких серьёзных жертв. Но сейчас было, увы, слишком поздно.       Подпись под этой давней фотографией звучала так: «Appréciez les moments, surtout avec vos proches», что в переводе означало: «Цените моменты, особенно со своими близкими». Сал поджал губы, подумав, что Меган действительно стоило научиться ценить моменты и наконец бросить вести не имеющую конца гонку с самой собой.       Он закрыл её страничку, перейдя в новостную ленту. Хотелось банально отвлечься от плохих мыслей, переключив внимание на что-то иное, но выбирать для этого новости оказалось фатальной ошибкой, так как первый же новостной пост был о нём, заголовок которого носил следующее содержание:       «Впервые за целое столетие главой семейства Фишеров становится мужчина: юный сын почившей Дианы Фишер, не имевшей ни одной дочери, стал её единственным наследником.»       А иллюстрацией к этой статье служила фотография с похорон его мамы в момент, когда он стоял у гроба, вжимаясь в бортики предательски дрожащими и похолодевшими пальцами. В тот день он ни разу не заплакал на камеру или хотя бы в присутствии гостей, приглашённых ради создания необходимой картинки, или дальних родственников, окидывающих Сала завистливыми взглядами, всё мероприятие продержавшись удивительно уверенно и гордо. Выражение его лица выражало всего одну эмоцию — всепоглощающую серьёзность. Вот и на этой фотографии он был пугающе серьёзным, когда провожал маму в последний путь, но покрасневшие глаза и опухшие веки выдавали всю правду с головой. Перед самим мероприятием он, точно пятилетний мальчишка, проревел с полчаса, прижимаясь к луизиной груди. Та молча утешала его, гладя по спине и голове, со всей нежностью целовала в лоб, но толку это не возымело никакого. В машине по пути на кладбище он по-прежнему оставался безутешен, как бы Нил не пытался поднять ему настроение отвлечёнными разговорами и лёгкими, ненавязчивыми шутками, никак не вязавшимися с общей атмосферой. Но на самих похоронах он не проронил ни слезинки, тогда как упомянутые Луиза и Нил прятали глаза за платками, стоя поодаль от гроба (ибо прислуге не подобало смешиваться с гостями и своими господами), тем самым скрывая за ними слёзы утраты. Зато после всего этого действия Сал умудрился проплакать ещё с десяток минут, утыкаясь уже в грудь Меган, которая в тот день отменила всех вечерних репетиторов только для того, чтобы провести похороны и несколько часов после вместе с Салом, составляя ему поддержку и столь необходимую в тот момент дружескую компанию.       Скривившись от воспоминаний того дня, Сал перелестнул эту новость, открывая новую. Какая удача! Она тоже вела повествование о нём!       «Восемнадцатилетний Сал Фишер уже готовится перенять новые обязательства по управлению штатом: чем же всё это обернётся?»       Не желая заострять внимание и на этом, Сал двинулся дальше. Третья новость этого дня, на удивление, внесла какое-то разнообразие в череду однотипных статей:       «Наркотик, захвативший бедные районы Америки. Почему бедняки выбирают экстази — наркотик, состоящий из отходов?»       Честно говоря, тематика наркотиков, набирающих всё большую власть в обществе как среди высшего класса, так и низшего, Сала никогда не интересовала. Он понимал, что ничего хорошего эта тенденция не сулила, и старался как можно сильнее отгородить себя от мира наркозависимых. В любой другой ситуации он бы предпочел пролистнуть эту статью, не обращая на неё никакого внимания. Но почему-то сейчас при виде стандартной картинки с изображением разноцветных таблеток в голове Сала возникло не отвращение и даже не безразличие. Палец так и застыл над экраном телефона, не решаясь смахнуть новостной пост. Перед глазами возник поразительно чёткий образ Ларри с собранными в хвост волосами и пронзительным взглядом. С резким запахом табака и отталкивающей усмешкой на смуглом щетинистом лице.       Сал вымученно промычал, выключив телефон и отложив подальше от себя. С того дня прошло по меньшей мере две недели, а чёртов Ларри всё никак не покидал его мыслей! Изо дня в день Сал мысленно прокручивал тот вечер, корчась от воспоминаний о до ужаса фривольном и попросту неподобающем поведении Ларри. Сколько бы раз Ларри ни посещал его сознания, каждый раз Сала вновь и вновь окутывала высшая степень раздражения. Но… Куда же без этого приставучего «но». Раздражение — раздражением, а неприязнь к его поведению перекрывалась тем, насколько сильный интерес к своей персоне он вызывал. По правде говоря, Сал не был уверен, почему так много думал о нём, стараясь объяснить это тем, что ему хотелось узнать о Ларри как можно больше потому, что тот был другом Тодда, одного из важнейших в его жизни человека. Но в глубине души понимал: дело заключалось не только в этом. Он не хотел об этом даже думать, но не мог отрицать того, насколько значительное впечатление на него оказали выточенные черты лица, тёмные глаза, при плохом освещении казавшиеся бездонными, уверенность в словах и движениях, которую рядом с ним не смел проявлять ни один незнакомый человек, имеющий представление о его статусе. Ещё и эта родинка под глазом, отпечатавшаяся в памяти отчётливее всего! Длинноволосый и до невозможности красивый, он совсем не боялся Сала. Наоборот, казалось, что это Сал опасался его, не имея возможности предугадать его дальнейшие действия. Тодд посоветовал забыть те минуты как страшный сон, но забыть Ларри ощущалось как что-то из ряда фантастики, как что-то, что сделать без применения магии или потусторонних сил просто нереально. И вот уже на протяжении двух недель любая мелочь могла заставить Сала вспомнить о нём. Это начинало настораживать.       Тодд о Ларри так ничего конкретного и не рассказал, ограничившись общей информацией, которую Сал и так знал. Впрочем, допытываться до интересующих его подробностей Сал и не пытался, видя, что говорить о старом друге тот желанием не горел. Оставалось довольствоваться повторяющимися фантазиями, которые порой доходили до того, что начинали пугать и заставляли задуматься о собственной вменяемости, и ограничиваться сохранившимися в памяти образами. С каждым днём мысленные картины с участием Ларри становились всё более непривычными и как будто бы даже переходили рамки приличия. В такие моменты Салу хотелось вынуть мозг из черепа и больше никогда не возвращать его на место! Чёрт подери, они и знакомы толком не были, а сознание уже рисовало подобные сцены столь отвратительного характера! Сал чувствовал себя так, будто омолодился лет на пять, вновь оказавшись мальчишкой в пубертате, но спрятаться от мучивших его крайне навязчивых идей он никуда не мог. И что тут поделаешь, если внешность Ларри показалась ему настолько… На ум приходило лишь одно слово, в полной мере описывающее впечатления Сала, — сексуальной.       Иногда, во время особо скучных, монотонных утренних лекций, мысли о Джонсоне мешали сосредоточиться на словах преподавателя, отвлекали от конспектирования и уносили его в совершенно иной и такой притягательный мир. Стало сложнее засыпать, ибо спустившаяся на ночь темнота лишь сильнее разжигала буйство фантазий, добавляя больше яркости и насыщенности к и без того изобилующим красками образам. Салу хотелось напрочь искоренить эти прилипчивые картины из своей головы, раз и навсегда забыть имя Ларри Джонсона и никогда — в самом деле никогда! — не вспоминать черт его, безусловно, обаятельного лица. Но как будто бы он был способен контролировать хоть что-то! Ни один дрянный аспект его жизни не поддавался контролю с его стороны, что уж говорить о чувствах, так неожиданно и так необъяснимо вспыхнувших внутри него настоящим пожаром, обжигающим внутренности нещадным пламенем. Чувства эти казались чрезвычайно обременительными и какими-то неправильными, но справиться с ними Сал никак не мог.       В годы переходного возраста эта проблема решалась легко и просто: достаточно было запереться у себя в комнате, подготовить пачку салфеток — ну а дальше догадаться несложно. Всего пару минут незамысловатых движений правой рукой — и предмет воздыхания забывался, точно его сдуло ветром, а уже через несколько дней, после просмотра нового захватывающего боевика сознанием овладевал очередной мускулистый мужчина, оказавший впечатление на только-только взрослеющего Сала и от мыслей о котором можно было избавиться тем же самым способом, не прилагая особых усилий. Но вот незадача, с Ларри этот избитый способ совершенно не работал, сколько бы Сал не старался. Даже стыдно признаться, сколько безуспешных попыток он прилагал… Хотя в каком-то смысле они были вполне себе успешными, оканчивались ровно тем, чем надо было, но далеко не избавлением от непрошенных фантазий. Создавалось ощущение, что это, наоборот, усугубляло ситуацию.       За все свои восемнадцать лет Салу ни разу не доводилось испытать чего-то подобного. Да и к кому?! К наглецу, появившемуся в его жизни на жалкие, ничего из себя не представляющие в глобальном плане минуты! Вот чего-чего, а такого он от себя точно не ожидал. Сейчас оставалось разве что надеяться на время, ведь, в конце концов, не зря говорят, что оно лечит.       Из глубоких мысленных рассуждений Сала вырвал звук уведомления. Сообщение от Нила, в котором тот обещал подъехать через пару минут. Это заметно обрадовало Сала, ведь это означало, что в следующие часы ему не придётся оставаться наедине со своими мыслями, вызванными какими-то уж чересчур запоздалыми всплесками гормонов.       Потрепав напоследок Гизмо за ушком, Сал накинул на плечи чёрную куртку, натягивая капюшон на яркую шевелюру, дабы спрятать её от любопытных взглядов со стороны. На фоне пасмурного неба, голых деревьев и слякоти на каждом шагу, что было присуще поздней осени, его голубые волосы слишком сильно выдеялись, маяча между серыми зданиями вырвиглазным пятном. Приходилось прибегать к вот таким вот методам конспирации. В конце концов, появляться в гетто в ином, чуть более открытом образе было опасно.       Покидая стены своей излюбленной комнаты-крепости, Сал думал над тем, как именно отреагирует Тодд на то, что он приедет с сюрпризом. Возможно, было не самой лучшей идеей не предупреждать Тодда о своём приезде, но Салу безумно хотелось поздравить его, не сообщая об этом заранее. Ведь сегодня была не простая дата, а ровно десять лет с того момента, как они впервые столкнулись в школьном туалете. Целых десять лет, бóльшую часть жизни Сала, длилась их необычная дружба, начавшаяся с нелепой попытки списать на олимпиаде. Такую круглую и, несомненно, важную для обоих дату нельзя было провести как самый обыкновенный день! У Сала даже символический подарок имелся (правда, была б его воля, то подарок был бы намного дороже и знаменательнее, но зная Тодда, можно было с уверенностью утверждать, что от такого дара он предпочёл бы отказаться — принципиальный по самое не хочу!).       Тодд же, не имеющий привычки следить за числами, постоянно пропускал этот день, потому Сал посчитал, что их годовщину необходимо провести именно так, чтобы она никогда больше не вылетела из его переполненной прочими знаниями кудрявой головушки. А для этого было достаточно нагрянуть неожиданно — вот такие моменты Тодд почему-то никогда не забывал, припоминая на протяжении последующих многих-многих лет.

***

      Разглядывая хмурое, объятое тёмно-серыми облаками небо, которое так и кричало о приближающейся поре ежедневных ливней, Ларри потушил сигарету прямо о подоконник, не заботясь о том, что пепел оставит чёрный след. Одним пятном больше, одним меньше — на общем фоне разница вообще не заметна.       Наступал самый отвратительный период — период непрекращающихся дождей, невыносимых северных ветров, пробирающих до самых костей, и никогда невысыхающих луж, поздним вечером и до полудня, покрытых ледяной коркой. По утрам на голых ветвях и иссохших опавших листьях можно было наблюдать иней, изо рта вырывался пар, а нос и пальцы краснели уже через пятнадцать минут нахождения на холоде. При этом до настоящего снега было ещё достаточно далеко. Повсеместная серость и безликость наводили тоску и сопутствующее ей желание прижаться к батарее и никогда в жизни не отпускать этот источник тепла, с трудом справляющийся с обогревом целого дома. Хотя это желание, наверное, было не такое сильное и назойливое, как необходимость в сигаретах. Едва оставшиеся на деревьях листья меняли свою окраску с благородных жёлтых, оранжевых и красных оттенков на блёклый коричневый, а световой день сокращался до девяти часов, Ларри находил единственное развлечение в курении. За час он спокойно мог выкурить до пяти сигарет, не видя в этом особой проблемы. Да даже если бы и видел, то изменить ничего не попытался бы. С сигаретой в зубах пережить эти депрессивные недели было намного проще, и плевать на бурчания Эшли, мол, надымил так, словно в помещении возник густой туман: перед глазами пелена, а в лёгких вместо кислорода — ядовитые испарения. Сама курила марихуану направо и налево, на что Ларри совсем не жаловался, хотя было на что — от этого сладковатого запаха внутренности скручивало в тонкий узел. Но что поделать, ей приходилось сложнее, потому Ларри только и оставалось, что мужественно сдерживать возмущения, молчать в тряпочку и иногда выходить покурить на порог.       Развеяв взмахом ладони последнее облачко сигаретного дыма, Ларри прикоснулся кончиками пальцев к батарее. Слегка тёплая, она кое-как согрела холодные пальцы. Но даже такое отопление радовало: уж лучше так, чем мучиться без отопления вообще, как приходилось Тодду. Интересно, он купил обогреватели или всё-таки оплатил коммунальные услуги с их последней выручки? Не то чтобы Ларри это сильно беспокоило… Впрочем, чего греха таить, его это ещё как беспокоило! Не дай бог тот, как и в прошлом году, отмораживает себе все конечности, не желая тратить свои драгоценные сбережения на какое-то там отопление. Безрассудный спесивый скупердяй — вот он кто, если продолжает «героически» кутаться в триста кофт вместо того, чтобы установить обогреватели. Ларри не говорил об этом никому, но в этот раз специально отвалил Тодду на пару сотен долларов больше, чем должна была быть его доля. Чтобы тот хоть разок позаботился о своём здоровье, а не продолжал изображать из себя всемогущего и всесильного. Оставалось надеяться на то, что тот и сам додумался до этой простой вещи. Нужно было как-нибудь заявиться к нему домой и всё разузнать. Ну или Эшли с разведкой отправить: её-то он уважал гораздо больше. Как будто бы именно с ней они общались с ранних лет, ей-богу. Не то чтобы Эшли была для него чужим человеком, просто… Ларри чувствовал глупую детскую обиду, когда в очередной раз Тодд выбирал Эшли вместо него. Или того хуже — в принципе предпочитал игнорировать ларрино существование.       А ведь если так подумать, Ларри так много лет не знакомил Эшли с Тоддом как раз из-за того, что боялся, что она очарует его на тот момент единственного друга (что ж, к сегодняшнему моменту изменилось немногое: да, неплохих знакомых стало заметно больше, но настоящими друзьями для Ларри по-прежнему оставались только Эшли и Тодд, пусть для второго их дружба носила довольно специфичный характер) и Тодд напрочь забудет про него. Возникли эти опасения в неокрепшем мальчишеском мозгу, понятное дело, неспроста. Привыкший к роли единственного ребёнка в семье, что получал всю заботу, ласку и внимание, Ларри не был готов к тому, чтобы у него появилась названная сестра. Лиза перестала дарить любовь ему одному, стала уделять больше внимания маленькой Эшли. Да ещё и после школы Ларри приходилось вместо того, чтобы пойти пинать мяч с одноклассниками, самому заботиться об Эшли, кормить её и развлекать, чтобы та наконец перестала прятаться по углам и шугаться от любого хоть сколько-нибудь громкого шума. Одно лишь это уже раздражало любящего побегать в школьном дворе Ларри, что уж говорит о том, что вечером, когда мама возвращалась с работы и когда они все вместе садились ужинать, та уделяла ему намного меньше времени, чем это было раньше. Лиза допоздна сидела у эшлиной кровати, охраняя её беспокойный сон, покупала ей игрушки на последние деньги и как будто бы забыла о том, что у неё был сын. Родной сын, а не какая-то там брошенка! Легче стало только тогда, когда Эшли пошла в школу, причём на два года позже обычного. Они с Ларри были одногодками, но когда он в свои девять учился в третьем классе, она только-только начала изучать программу первого. Из-за этого к ней было особое отношение и в школе, отчего Ларри бесился только сильней. Сначала маму у него отобрала, а теперь ещё и от учителей снисхождение получала! Ларри не мог примириться с этим ровно до тех пор, пока не подслушал разговор Эшли с Лизой, в котором та между делом назвала его братом и сказала, что ей очень нравится жить с ним в одной комнате, ведь он якобы «разгоняет все-все плохие сны». Эти необдуманные слова перевернули его мировоззрение с ног на голову, а Эшли каким-то магическим образом перестала казаться ему исчадьем ада. Пусть ревность никуда не исчезла, но он впервые почувствовал на собственной шкуре, что значило быть старшим братом, несмотря на то, что Кэмпбелл оказалась младше всего-то на три месяца.       Сейчас-то он, будучи взрослым, понимал, что всё то, что делала Лиза, было для того, чтобы Эшли смогла легче пережить смену обстановки и адаптироваться к новой жизни. Но разве среднестатистический семилетний ребёнок, коим в то время являлся Ларри, оказавшийся в подобной ситуации, смог бы прийти к такому умозаключению? Конечно же нет. Да и если так подумать, ревновать в самом деле было к чему. Ведь если бы у страха, что Эшли перетянет на свою сторону всех близких ему людей, не было причин, то разве отдалился бы от него Тодд после того, как познакомился с ней? Или проблема была в Ларри? Что такого он сделал, что Тодд, человек, которому он помогал пережить горе после смерти родителей и который, в свою очередь, также скрашивал боль его утраты, когда убили Лизу, перестал приглашать его в гости, как делал это раньше по несколько раз в неделю, и даже общался с ним без желания, будто его насильно принуждали к этому? Может, причина действительно заключалась в самом Ларри? Но что могло измениться? Хотя… глупо отрицать тот факт, что между шестнадцатилетним Ларри и Ларри двадцатидвухлетним не было никакой разницы… Она, несомненно, была и не заметить её мог разве что сам Джонсон. Алкоголь, наркотики, смерть самого дорогого в жизни человека… Разве всё это могло появиться в его жизни и не оставить следа?       Ларри усмехнулся, подумав, что красивая получалась метафора: его душа настолько почернела и подгнила, что любое новое пятно окажется незамеченным, будто подоконник, о который он потушил сигарету. Ну что за гениальный философ, едрить-колотить!       От такого мысленного монолога вдруг вновь захотелось закурить, но только рука потянулась к полупустой пачке, его отвлекли шуршащие шаги проходящей мимо Эшли.       — Ого, ты проснулась! — обернувшись к подруге, наигранно радостно пропел он. Приближался уже шестой час.       — Давно уже, просто с кровати вставать не хотелось. — абсолютно бесцветной интонацией в голосе отозвалась она, шаркая шерстяными носками по ковру, на котором они, будучи ещё совсем детьми, дрались за игрушки. — Совсем сил нет, так бы и пролежала всю оставшуюся жизнь под одеялом.       Ларри озадаченно приподнял одну бровь. Обычно такие слова срывались с его губ, Эшли же предпочитала курнуть траву и не жаловаться на тяжести жизни. В попытках понять, что могло довести её до такого состояния, Ларри вспомнил, что вчера та вернулась с работы намного более уставшая, нежели обычно, да и макияж стёрся так, точно она окунулась лицом в бочку с водой, хотя дождя вчера и в помине не было. Особенно чётко вспомнилось, как неестественно потекла тушь: не чёрными пятнами вокруг глаз, а тёмными полосами, будто она плакала. Ночью она не перебросилась с Ларри ни словом, только стянула мятую одежду, бессовестно бросив прямо на пол, и молча улеглась спать в одном лишь нижнем белье, из-за чего Ларри в темноте пришлось рыскать по шкафам, дабы добыть ей дополнительный плед. Не хватало, чтобы опять ночью замёрзла, а утром с температурой встала бы!       — Сегодня работаешь? — задал наводящий вопрос с целью подтвердить какие-то свои догадки.       В ответ Эшли отрицательно покачала головой, продолжив свой путь на кухню. Ларри последовал за ней.       — Почему? Обычно ты работаешь по четвергам.       — Без меня обойдутся.       — Эш, что-то случилось?       Ответила она не сразу, сначала набрав в чайник воду и поставив его на газ. Только после того, как конфорка зажглась синим пламенем, дала заведомо лживый ответ:       — Нет.       В мгновение ока догадавшись, что к чему, Ларри с трудом сдержался от того, чтобы прижать девушку к себе так сильно, чтобы у той перед глазами заплясали звёздочки. Но вовремя сдержался. Понимал, что она этот жест поддержки не оценит, оттолкнёт да и вдобавок рехнувшимся придурком назовёт. Несложно было сложить два и два, наложить это на место работы Эшли и понять, что именно могло приключиться этой ночью.       — Не расскажешь?       — А что рассказывать? Истории о том, как ко мне какие-то мужланы пристают, ты и так миллион раз слышал.       — Эш… — сочувствующе протянул Ларри.       — Заткнись. — на грани слышимости прошипела она. Тем не менее следующие её слова звучали совершенно обычно: — Ничего такого не было. Я курила на перерыве за клубом. Какой-то чувак из посетителей — я хорошо его запомнила, потому что он заплатил большие чаевые — начал внаглую флиртовать со мной, но когда понял, что всё бесполезно, попытался прям там сорвать с меня кофту. Мне не привыкать, я сразу поняла, к чему всё ведёт. Хорошенько вмазала ему локтём по носу и зашла внутрь. Клянусь, если бы он хоть пальцем прикоснулся ко мне, я бы не ограничилась одним ударом в нос. Я из него натурального импотента сделала бы!       Ларри задумчиво побарабанил пальцами по столешнице, не отрывая взгляда с казавшихся удивительно тёмных зелёных глаз подруги. Сперва его посетила невероятная гордость за то, что та смогла успешно дать обидчику отпор, прямо как Ларри и учил её в подростковые годы. Но это приятное тёплое чувство вмиг разбилось о возникшее осознание, что не могла одна такая мелочь, ставшая для Эшли привычной, выбить её из колеи. Ларри коснулся мочки уха, неуверенно предположив:       — Хочешь сказать, это всё?       — А ты хотел бы, чтобы произошло что-то ещё? — огрызнулась та.       — Конечно же нет, господи! Но ведь дело этим не ограничилось, я тебя как облупленную знаю.       Эшли с нажимом втянула как можно больше воздуха в лёгкие, прикусила палец — Ларри даже услышал звук, с которым она зубами вонзилась в кожу большого пальца. На то, чтобы собраться с мыслями, у неё ушла от силы минута. Чайник, обозначая, что вскоре закипит, притих ровно в ту секунду, когда Эшли заговорила:       — Я подумала о том, сколько раз меня изнасиловали за всю мою жизнь. Не знаю, что это было, мне стало так плохо, что аж тошнить начало. Я не могла на ногах стоять, меня всю трясло. Да что там — даже вдохнуть нормально не получалось! Это продлилось недолго, конечно, но столько нехороших мыслей в голове крутилось… Ларри, я… я поступила неправильно. — сжав свободную руку в кулак, она вновь перешла на шёпот, за которым априори не могло последовать ничего хорошего.       На этот раз Ларри не сдержался, подался чуть вперёд, накрывая её сжатые пальцы своей ладонью. Почувствовав его прикосновение, Эшли вздрогнула, но найти в себе силы, чтоб отодвинуться, не смогла.       — Что ты сделала? — мягко спросил он, намеренно заглядывая в её глаза, которые она так стремительно старалась отвести.       Чайник непозволительно громко для этой ситуации засвистел, что позволило Эшли всего на мгновение сбежать от ларриного пристального взора, пока она выключала газ.       — Я сорвалась… Знаешь же, что у нас в клубе наркотой торгуют.       — Как не знать. — только и сказал он, несмотря на то, что внутри всё разрывалось на мелкие частички. Неужели он опять не уследил! Неужели он опять позволил ей ступить на эту тропу! В недалёком прошлом, когда им было по девятнадцать, они вместе начали употреблять мефедрон, но также вместе бросили всего год-полтора назад, тем не менее если Ларри мог найти отличную замену наркотикам в сигаретах или беспорядочном сексе, то для Эшли никакого спасения в этих вещах не было. Её зависимость оказалась намного более сильной, чем у него. Поэтому она продолжала курить марихуану, поэтому Ларри считал, что лучше в целом безобидная травка, нежели Эшли опустилась бы до употребления кокаина или, того хуже, героина. Даже страшно представить, насколько тяжело ей было держаться до этого момента и как отвратительно она чувствовала себя сейчас. — И что ты приняла?       — Лсд. — потухшим голосом призналась она.       — Вот и объяснение твоей необычной апатии. — чуть шутливо произнёс Ларри, стараясь как-то взбодрить подругу. Самому хотелось рвать и метать, посадить продавшего Эшли препарат мудака на кол, а лучше уебаться головой об стенку за то, что не смог её проконтролировать… но показывать ей этого категорически нельзя было.       — Лучше бы тот уёбок просто трахнул меня в какой-нибудь подворотне: это было бы в стократ проще. — надрывающимся голосом шептала она, взглядом уткнувшись в пол. Она безжалостно кусала язык, дабы случайно не всхлипнуть от переполняющей её ненависти к самой себе. — Тогда я бы восприняла это как что-то нормальное, выкурила бы пару сигарет — и всё.       Ларри будто набрал полный рот воды, он и представить себе не мог, как должен реагировать на такие заявления.       — Эшли, не смей говорить так. — строго отчеканил он.       — Хватит. — поджав губы, вдруг резко прервала этот разговор. Наконец она подняла глаза на Ларри, такие усталые и потемневшие, что у него точно под ложечкой засосало. — Я в порядке. — и с силой вырвала свою руку из его цепкой хватки.       — Разве? — уточнил Ларри, задавая вопрос уже ей в спину.       — Я возьму пару выходных, чтобы не было соблазна к употреблению.       — Думаешь, хватит?       — Хочешь меня наркоманкой назвать? — ощетинилась она, едва не выронив чайник из вспотевшей ладони.       — Нет. — глубоко вдохнул, пытаясь унять проснувшееся раздражение. Тяжело справляться с гневом, когда одна из вас воспринимает абсолютно всё в штыки, а другой — до ужаса эмоциональный. К счастью, Ларри к такому уже привык. — Нет, не хочу.       — Тогда что ещё тебе от меня надо? — со всей возможной агрессией рявкнула Эшли.       — Чтобы ты уволилась. Мне не нравится, что ты работаешь в подобном месте. Я с самого начала говорил, что стрип-клуб — хуёвая затея.       — А кто ты такой, чтобы решать, где мне работать?       Пока Эшли не видела, Ларри прижал пальцы к переносице, собираясь с мыслями и подавляя желание ответить с той же агрессией.       — Твой брат.       — Брат! — истерический смешок болезненно резанул по ушам. Но кажется, ларрины слова оказали успокоительный эффект, чуть смягчив настрой Эшли, в эту секунду больше напоминавшую несущий смерть тайфун, нежели девушку в отходнике. — Дай я спокойно попью кофе, братишка. — последнее слово выплюнула с усталой язвительностью. — Поговорим, когда я окончательно протрезвею.       Ларри ничего не оставалось, кроме как послушно кивнуть и оставить её наедине. Сейчас в доме не было ни одного наркотического вещества, если не считать марихуаны, так что в том, чтобы оставлять Эшли без присмотра, ничего опасного не было. По крайней мере на это хотелось надеяться.       Как только Эшли осталась одна, сразу же сглотнула собравшуюся во рту горькую вязкую слюну, что отдалось неприятным, но таким привычным покалыванием в горле. Отходняк после лсд сказался на ней в куда более лёгкой форме, нежели после мефедрона, с которым она имела непродолжительный опыт употребления, потому никаких резких болей, сильного тремора, рвотных позывов или перепадов температуры она не испытывала. Чувствовала себя дерьмово, но в целом в рамках разумного: слабо скручивало желудок, чуть кружилась голова, а во рту словно обоссалась дюжина кошек. Ну и, конечно же, бонусом ко всему прилагалась резкая смена настроения с апатично-депрессивного на агрессивно-депрессивное. И без того эмоциональная нестабильность Эшли в эти часы возросла до небес, отчего построить с ней адекватный диалог или донести какую-то важную мысль было просто нереально.       Насыпав в кружку две ложки заварного кофе, она тут же засыпала его обратно в упаковку, рассудив, что крепкий кофе лишь усугубит её состояние. Вместо этого набрала в стакан ледяной воды из-под крана и осушила его в два объёмных глотка. Першение в горле никуда не делось, зато привкус кошачьей мочи притупился. Попыталась выпить ещё один наполненный до краёв стакан, но смогла осилить лишь четверть: остальное её организм напрочь отказался принимать. Отставив стакан в раковину, она вымученно опустилась на стул, обхватив подрагивающие плечи руками.       В эту минуту ей по-настоящему не хотелось жить. Не потому что какой-то придурок увидел в ней легкодоступное развлечение на ночь, и не потому что ей пользовались десятки раз до сегодняшнего дня, а потому что она опять не сдержалась, опять не смогла взять себя в кулак, проявить хоть сколько-нибудь крупинок силы воли. Опять она дала слабину, опять самолично нанесла жестокий удар по своему организму. Всё снова покатилось по уже раз сто протоптанной дорожке. И ведь правда, лучше бы она пережила ещё одно изнасилование — от неё не убыло бы. Корить себя за то, что ею пользуются или намереваются воспользоваться все, кому не лень, для неё стало обыденностью реальности. Чёрт, она бы даже смогла собрать немаленькую коллекцию из своих насильников! Корить же себя за то, что в очередной раз решилась забыться в психоделичеческих веществах, нахер позабыв все обещания, что давала Ларри и самой себе, ещё не привыкла. В конце концов, если физическое, психологическое и, что самое ужасное, сексуальное насилия стали частью её жизни чуть ли не с первых вздохов в этом мире, то наркотики вошли в её реальность каких-то три года назад (если не считать марихуану, конечно, которую она впервые попробовала на школьном дворе в шестнадцать лет). Разница колоссальная, тут не поспоришь.

***

      Усевшись на подоконник в спальне, сохранивший вполне приемлимый внешний вид, Ларри вновь закурил. Серый дым стремился долететь до потолка, но испарялся, не пролетев и полутора метров вверх. Он в полной мере осознавал, что разговаривать с Эшли как с полностью вменяемым человеком сейчас было попросту бесполезно, потому не собирался в полной мере разгонять тему о том, что ей необходимо было уйти из стрип-клуба и подыскать более безопасную работу, на которой к тому же не будет ни малейшего доступа к наркотикам. Очевидно, что этот разговор приведёт к ссоре, потому что Эшли ой как не понравятся попытки Ларри в открытую контролировать и управлять её жизнью, поэтому было решено отложить его на потом.       Ларри покосился на кучку брошенной возле эшлиной кровати одежды, меланхолично прикрыл веки. Он так сильно хотел защитить её, спрятать от тягот реального мира, но не справился. Впрочем, глупо было надеяться, что у него что-то получится с этой сумасшедшей и до жути своенравной женщиной. Хоть какой-то властью над ней за все двадцать два года обладала только Лиза, только Лиза могла усмирить её невыносимый характер, не прилагая к этому особых усилий, только Лиза имела право раздавать ей советы и решать, как будет лучше. Но Лизы больше не было, а Ларри не обладал теми умениями, чтобы банально помочь Эшли избавиться от зависимости, которая однажды обязательно приведёт к чему-то плохому, чему-то неисправимому. И какой после этого из него старший брат? Катись оно всё в ёбаную пизду!       Оставив сигарету недокуренной, Ларри щелчком выкинул её через форточку и сполз с подоконника. Ему срочно нужно было поговорить о проблеме Эшли с Тоддом, с тем, кто был также заинтересован в помощи ей, как и он сам. Тем более, вероятно, у Моррисона имелись более работоспособные идеи, как вытащить Эшли из дыры, в которую её загнали обстоятельства и собственные душевные терзания. Вот вам и причина проверить наличие отопления в его доме. Ведь с такой-то просьбой и контекстом тот уж точно не отправит его восвояси прямо на пороге: Эшли, пожалуй, стояла для него на одном из самых приоритетных мест. Да, без предупреждения, но дело было срочное. Вопрос необходимо было решить до завтрашнего дня, к тому моменту, как действие и последствия препаратов полностью выветрятся из её крови. Приступать неподготовленным к столь важному разговору он ни за что не стал бы, а то получил бы в нос с локтя прямо как тот кусок дерьма. Церемониться со своим братцем что на трезвую голову, что под действием наркотиков Эшли всё равно не стала бы.       Не особо заморачиваясь над тем, как бы потеплее одеться, Ларри напялил на себя первое, что попалось под руку, и, наспех завязав волосы в небрежный хвост больше для душевного спокойствия, нежели с целью не позволить волосам беспорядочно разбрасываться по ветру, двинулся в сторону входной двери.       — Я ненадолго! — несмотря на недавнюю сцену, всё равно оповестил Эшли о своём уходе, но таки не стал заглядывать на кухню, посчитав, что она услышала его и без этого. Надоедать ей своим видом вот уж совсем не хотелось.       Не дожидаясь какой-либо реакции, Ларри молниеносно выскочил на улицу, в совершенно не привлекательный пасмурный день, постепенно переходящий в сумерки. Липкий холод мазнул по кончику носа, царапнув беззащитную кожу. Захотелось вернуться обратно в относительное тепло и уют, но деваться было некуда. Радовало одно — идти до дома Тодда не так уж и далеко, так что перетерпеть несколько минут, полных дискомфорта, мельтешащих перед глазами выбившихся из хвоста прядей, а также ледяных покалываний в области непрекрытых участков кожи, при должной терпимости было вполне возможно. А ведь температура воздуха совсем слегка опустилась ниже нуля градусов! Хотя, может, стоило одеваться потеплее, а не ограничиваться футболкой и натянутой поверх толстовкой — может, тогда находиться на улице стало бы гораздо проще. Но об этом Ларри всерьёз задумается как-нибудь потом. Возможно, с первым снегом. Если не позже.       Проходя мимо подмёрзших по краям луж и намеренно растаптывая лёд носком ботинок, Ларри неожиданно вспомнил, как шёл этой дорогой две недели назад, возвращаясь от Тодда с новым товаром и поэтапно созревающим в голове хитроумным планом. Что ж, судя по всему, не таким уж хитроумным он и являлся, раз на протяжении столь внушительного временного промежутка Ларри так и не сдвинулся с мёртвой точки, остановившись на теоретическом уровне и не имея ни одной идеи, как же заставить весь этот подробный план действий функционировать не только в его голове, но и на практике. Пожалуй, первым делом стоило задумываться не о том, как утянуть Сала к себе в постель, а в принципе столкнуться с ним хотя бы ещё раз. И желательно так, чтобы рядом не суетился вечно недовольный Тодд или… как его там… ну тот тёмненький бугай, короче.       Всё на самом деле оказалось настолько непродуманным и хрупким, что за эти недели Ларри не посетила ни одна здравая мысль, кроме того, что столкнуться с Салом абсолютно точно не получится в те дни, когда Тодд ждал его к себе: за товаром или за выручкой. Ну-у, это отметало, условно говоря, четыре, может быть, шесть дней в месяц. В любой другой же день Сал мог снова заехать в гости. Не караулить же Ларри дом Тодда двадцать четыре часа в сутки, ей-богу! А что ещё осталось? Спрашивать у Тодда напрямую — верх глупости и безрассудства: мало ли ещё начнёт докапываться о том, зачем и почему Ларри так важно знать местоположение Сала. Тодд-то не дурак, мигом догадается что к чему, тогда весь план окажется испорчен на корню. Кто-кто, но уж Моррисон, знающий Ларри всю свою осознанную жизнь, ни за какие деньги не позволил бы Салу сблизиться с ним, тем более имея представление о его корыстных мотивах! И что тут вообще можно было сделать? Как можно было хоть на семимильный шаг продвинуться в этом, как Ларри сейчас понимал, излишне амбициозном деле?       Полностью погрязнув в этих рассуждениях, Ларри задумчиво шагал по уже до мышечной памяти заученному пути. Целых две недели он ломал голову над тем, что же делать с этим неуловимым Фишером, вот уж никак не ожидая, что сегодня удача обернётся к нему лицом и они совершенно случайно встретятся вновь. Просто настоящий успех! Сами посудите. Изначально собирался убить двух зайцев одним выстрелом: побеседовать насчёт Эшли и одновременно с этим удостовериться, что Тодд наконец-то начал заботиться о своём здоровье (двадцать лет уже как-никак! продолжать и дальше морозить яйца — чрезвычайно незрелое поведение). А сейчас возникла возможность пристрелить и третьего зайца зараз. Ну что за прелесть!       Но пока что, перешагивая через слякоть, липнущую к обуви, и продумывая предстоящий разговор с Тоддом до малейших деталей, Ларри и представить не мог, какое фантастическое счастье улыбнётся ему всего-ничего через несколько минут.