В сердце и душе

      Больше никто по утрам не касается его волос, мягко ероша их. Никто не улыбается яркой озорной улыбкой и не шутит о том, что Дилан становится слишком приставучим для его-то принципов и склада характера. Более никто не ходит с ним в поле, болтая без умолку о странных и порой даже пугающих вещах. И теперь Лололошке в общем-то некого с упоением слушать в эти походы. Больше некому оглаживать его щеки, целовать в краешек губ лёгким поцелуем-бабочкой и больше никто не пытается заставить его танцевать под воображаемую музыку, созданную из пения птиц и скрипа половиц. И все потому что Джон исчез, словно бы растворился в каждодневной рутине, но Лололошка бы сказал по другому —растаял, превращаясь в зыбкую память, почти что в миф. Только вот мироходец знает точно, что не был его двойник фантазией, не был он плодом его покалеченного беспамятством разума. И боль, что ощутил он тогда, тоже не была сном.       Но Джона всё ещё нет, ни тогда, когда дни сменяются днями. Ни тогда, когда стрелка часов проходит по кругу, дабы начать вновь отсчёт с самого начала. Ни тогда, когда он только и может наблюдать, как солнце заходит за горизонт, а утром вновь поднимается на небо, освещая землю яркими тёплыми лучами.       Всего этого нет, есть лишь бесформенное и безликое серое полотно, что теперь представляет его жизнь. Краски выцвели, осыпались с когда-то яркой картины, превращая её в не более чем достоянием прошлого. Жизнь превратилась в черно-белое совершенно тоскливое кино об одиночестве и вечной тишине.       Вскоре все соседи заметили его резкую перемену в настроение. Карл пытался мягко узнать у него, что случилось, доверчиво глядят в глаза. —Ло, ты можешь рассказать мне всё, что угодно, я постараюсь тебе помочь.       Но Лололошка только и может безучастно кивать, не пытаясь более даже попытаться натянуть на своё лицо то подобие улыбки, что он так искусно изображал ранее. —Ло, хочешь прогуляться со мной в парке? Я раньше часто замечал тебя у пруда, мы можем сходить покормить уточек, как тебе идея? —Чэд по обычаю осторожно кладёт свою ладонь на его плечо, обеспокоенно хмуря брови и кривя губы.       Лололошка лишь может качать головой, ничего не говоря. Слова перестали быть такими важными и нужными, ровно так же, как и эмоции. Всё это, казалось бы, истерлось, маска так старательно выстроенная когда-то тоже раскололась на мелкие кусочки. Теперь ему было бы не обидно, назови его странным и бездушным. Теперь и чужие слова для него в общем-то не имели никакой ценности.       Он возвращается обратно, в то холодное и безразличное состояние куклы.       А так же был Дилан. Дилан, который постоянно хмурился, смотря в его сторону. Дилан, который почему-то теперь просил приготовить Карла и ему еды, потому что видел, что мироходец совершенно перестал питаться. Дилан, что всякий раз пытался оказаться рядом, да ходил везде следом, точно тень. —Что тебе нужно? —устало выдыхает Лололошка, облокачиваясь о стену и пристально смотря в чужие синие глаза.       Дилан кривиться, так же складывает руки на груди и хмурит брови: —Ты выглядишь, как мёртвец, Ло. Это даже хуже, чем когда ты вышел из больницы. Я беспокоюсь за тебя.       Лололошка усмехается переводя взгляд в окно их комнаты, за которым уже давным-давно начали сгущаться сумерки. — Почему? —Дилан непонимающе склоняет голову на бок. —Почему ты беспокоишься обо мне? Я же всё ещё стремный сосед. Так что же поменялось с тех пор?       Дилан замирает и невольно отводит взгляд в сторону. —Потому что ты — мой друг.       И пожалуй, это было самым неожиданным признанием за всё это время.       Но Лололошка только и может думать о том, что Джон бы услышав это признание — рассмеялся бы своим всё ещё звонким заразительным смехом.       Но сейчас в комнате тихо, и лишь слышно, как тикают часы где-то в углу. Сейчас комната не озаряется ни чужим возгласом, ни чужой широкой улыбкой, почти что оскалом. Сейчас она тиха и бездушна. И больше-то похожа на могилу из собственных мыслей и холодных ощущений.       Лололошка вновь смотрит на напряжённого Дилана, неопределенно жмёт плечами и широким шагом проходит к своей постели, присаживаясь на самый край: —Не стоит беспокоиться, я просто снова становлюсь собой.       Он становится таким же, как был ранее —существом неспособным различить ни чужие, ни свои эмоции.       Кто бы знал, что надоедливый, слишком тактильный, совершенно незамолкаемый Джон станет для него такой неотъемлемой частью его жизни? А потому, сейчас остаётся только вспоминать о нём, как о единственном первом друге в этом странном слишком обычном мире.       А после, спустя, наверное, ещё несколько недель начались и видения. Сперва могло просто померещиться что-то на улице, после просто послышаться. Но не то было проблемой, далеко не то. Проблемой были сны, что словно карамель тянулись и липли. Эти сны, хоть и казались сперва сладкими и даже весьма спокойным постепенно превращались в кошмары от которых он подскакивал на постели, задыхаясь. Так сказать, карамель хоть и сладка на вид, была до отвращения горькая.       Теперь каждое его утро было совершенно одинаковым: он просыпался ни свет, ни заря, даже ещё раньше чем обычно, и долго сидел в постели, сжимая дрожащими руками одеяло. И сердце в такие моменты трепетало в груди раненой птицей, болезненно сжималось и замолкало тут же, становясь совершенно неживым....(ах, верно ведь сердца у него не было, была лишь не менее раненая искра. )В такие моменты дыхание перехватывало, заставляя задыхаться, и боль.... О боль, тянущаяся по всему телу! О боль, что сковывала каждую клеточку, каждый мускул! О боль, что пронзала тело и душу маленькими острыми иголками.       После кошмаров он больше не спал, поднимался с постели, тихо обувался дабы не потревожить соседа и вылезал через окно на улицу, не заботясь о том, что там холодно, а он лишь в пижамной футболке и штанах. В общем-то ему было всё равно. Зато ветер приятно холодил кожу, а что самое главное остужал переполненную мыслями и образами голову. Бывало же, что он просто поднимался на чердак, а там уже вылезал на крышу, сидя до утра на её краю и наблюдая, как небо постепенно окрашивалось алым.       Всякий такой раз, по приходу, его встречал недовольный обеспокоенный Дилан, сверлящий его взглядом и всякий раз поджимающий губы, стоило только увидеть, как Лололошка пожимал плечами.       Мироходец же всякий такой раз, отвечал на чужой взгляд своим пустым и уставшим. Да и что он мог сказать! Что единственный человек, который был ему дорог, оказался двойником? Что этот самый двойник исчез оставив его разбираться с тонной кошмаров и отголосков возвращающейся памяти? Что сам Лололошка безмерно скучает по нему? Что мог сказать он... Да в том-то и дело, что ничерта он не желал говорить. —Не стоит волноваться обо мне, —холодно говорил Лололошка на всякий взгляд, —со мной всё в порядке. Я просто вспоминаю.       И ни единое слово не было ложью, он действительно просто вспоминал.

***

      Вокруг всё горело, скрипело и выло. Огонь разрастался, поглощал всё вокруг. Его синие языки ехидно смеялись, потрескивали, точно завывая никому непонятную песнь...Никому кроме него. Огонь говорил о гибели, неустанной совершенно трагичной и болезненной. Огонь говорил о том, что все, кто был дорог ему умерли, сгорев под его пламенем. Он говорил о множестве миров, о спасённых и разрушенных. Он говорил и о боли, не менее вечной.       И тогда среди этого огня появилась фигура мрачная, высокая, облаченная в чёрную накидку, и так живо выделяющаяся средь огня. Этот некто, наклонил голову на бок, его странные фиолетовые глаза засияли ещё больше. — Пойдём со мной, дитя, я отведу тебя в безопасное место, — голос у него басистый, разносящийся эхом по округе.       И Он только и может поддаться навстречу чужой руке, только и может, что схватиться своими обожженными руками за эту соломинку.       И огонь тут же расступается, затихает. Он слышит, как огонь сдавленно стонет, испуская свой последний вдох перед тем, как окончательно погибнуть.       Он смотрит в чужие глаза слишком знакомые, слишком родные и вдруг в его сознание что-то проясняется: —Междумирец.       Наставник кивает, хватая его за руку и ведя дальше от леса: —Тебе пора вспоминать, Лололошка.       Он вновь подскакивает в постели, на этот раз крик вырывается наружу, вместе со сдавленным стоном. Голова тяжёлая, тяжелее чем обычно. В этот миг мир становится оглушительным, слишком ярким, даже несмотря на то, что сейчас ночь. В этот миг, воспоминания оживают, все разом наваливаются на него, придавливая к постели: —Ло? —кто-то осторожно касается его плеча и потряхивает.       Но мироходец не обращает на это никакого внимания, он лишь и может что судорожно дышать, только и может, что схватиться за раскалённую, точно сковороду голову, только и может, что хрипеть, не способный выразить ни единой здравой мысли. Да и как тут их выразить, если в голове не складывается ни одной строчки, ни даже словосочетания. Слова перемешиваются, вместе с чувствами, создавая полный хаос.       И весь этот хаос завывает адовой мелодией в его голове, точно опытный скрипач, чья цель не пленить слушателей, а свести с ума своим мастерством, поработить их умы и уничтожить одним лишь лёгкий движением смычка. —Лололошка! Черт тебя дери! —некто кричит громче, грубо хватает его за щеки, заставляя поднять вспотевшее лицо на себя.       Лололошка моргает, мысли всё ещё крутятся в голове в бешеном темпе. Это не вальс, а Чертово танго собсвенными тараканами.       Он улыбается изломанной, безумной улыбкой: —Я всё вспомнил.       И почему-то сейчас хотелось хохотать до судорог. Так, что бы горло охрипло, да голос сел, так что бы лёгкие мог он выплюнуть себе же на ладонь, так что бы слезы текли неудержимыми горючими реками, сжигая кожу.       Почему-то сейчас он ощущал себя так целостно и живо.       Почему-то сейчас, когда в голове бесконечная череда из образов и всё ещё не до конца выстроившихся в ряд мыслей, он ощущает себя, как можно более спокойно. Это лучше чем бесконечная пустота и множество вопросов, ответ на которые не факт, что он мог бы получить.        И в этот миг он не был просто пустой оболочкой без прошлого. Он был кем-то наполненным дорогими и ненавистными сердцу воспоминаниями, каждое из которых было особенно ценно для Лололошки. Потому что каждое из них строило его личность, создавало и возвращало утерянное.       Он всё-таки смеётся, хриплым надрывным смехом, почти что дребезжащим, как стекло.       Он смеётся, упираясь лбом в чужое крепкое плечо. И даже тогда, когда руки соседа несмело обнимают его, прижимая ближе к себе он не замолкает, продолжает безудержно смеяться.       Ему всё равно. Ему всё равно на то, что соседи давным-давно поднялись, и теперь испуганные и взволнованные топчутся около двери в их комнату, ему всё равно и на то, как крепко сжимает его Дилан, ему всё равно ... Потому что реальность лавиной сыпеться ему на голову, оглушая и шокируя.       Потому что помнить оказывается очень весело.       Он помнит всё, вплоть до своего появления на свет.       Лололошка плачет, его руки дрожат ещё сильнее, а в груди разливается жаркое пламя, почти обжигая внутренности, которых к слову и так нет. Он же просто оболочка.       И он замолкает спустя долгий час. Лололошка всё ещё дрожит, всё еще прижимается к чужой груди и дышит загнанным зверем, —Так вот какова была моя жизнь, —пересохшими губами шепчет он.       Дилан замирает, вслушивается в его дыхание и бормотание. Ло ощущает, как хватка постепенно становится слабее, но всё ещё не исчезает насовсем. Он ощущает, как Дилан напрягается и глубоко вдыхает.       Он ощущает многое. Но это всё не имеет значение.       Имела значение лишь одна мысль— Джон ушёл не просто так.       Лололошка вновь усмехается. На этот раз эта усмешка не болезненная и не тоскливая. Нет, напротив, уверенная, почти что ядовитая, ибо обещает она многое, а в первую очередь то, что при следующей встрече Джон расскажет ему всё.       Они обязательно встретяться, он в этом уверен.