Секрет рождения

Вся семья молча переместилась в гостиную. Воздух казался тяжёлым, будто пропитанным тем, что никто не решался произнести вслух. Хейли принесла чай и поставила перед Гермионой чашку — дрожащими пальцами, чтобы хоть чем-то занять руки. Гермиона смотрела на пар, поднимавшийся от напитка, и думала, что, возможно, сейчас впервые в жизни не знает, как начать разговор. Она чувствовала, как мать наблюдает за ней — робко, тревожно, с непониманием. Этот взгляд резал сильнее любого укора. — Спрашивай… — произнесла она наконец, тихо, почти устало. Хейли подняла глаза. — К-как это произошло? — спросила она, и голос её дрогнул. Гермиона знала, что этот вопрос неизбежен. Знала — и всё же сердце кольнуло, будто впервые. — Я бежала домой, — начала она, чувствуя, как слова даются всё труднее. — Было поздно. Я встретила мужчину… он был пьян. — Она опустила взгляд, стараясь говорить ровно. — Он начал приставать. Хватал, прижал к стене… Я пыталась выбраться но попытки были тщетными. Я кричала, но никого не было. На мгновение она замолчала, чувствуя, как подступает ком к горлу. Если бы я просто убежала быстрее… если бы не остановилась… — Я… я ударила его, — прошептала она. — Просто хотела, чтобы он отстал. Хейли едва слышно вздохнула. — Он упал, — голос Гермионы стал почти безжизненным. — Ударился головой… и больше не двигался. Она прикусила губу до боли, стараясь не расплакаться. Я не убийца. Я просто защищалась. Я не хотела… Но слова застряли где-то внутри, и вместо них прозвучала лишь тишина. Та самая, глухая и страшная, в которой даже дыхание кажется слишком громким. Хейли сидела рядом, не зная, что сказать. А Гермиона смотрела на остывающий чай и думала, что теперь этот пар, уносящийся в воздух, похож на всё, что она потеряла за одну ночь. Клаус всё это время стоял у окна, молча, с застывшим лицом. Его взгляд был тяжёлым, почти хищным — будто он удерживал в себе ту ярость, что в любой момент могла вырваться наружу. Когда Гермиона закончила рассказ, в комнате повисло глухое напряжение. Он медленно обернулся, и по тому, как напряглись его плечи, стало ясно — если бы тот человек, который причинил дочери боль, был жив, он бы не дожил и до рассвета. Хейли первой нарушила тишину, коснувшись руки Гермионы — мягко, почти неуверенно. В её взгляде не было ни осуждения, ни страха, только боль и сочувствие. Никто не считал Гермиону виноватой. Она защищалась. И они оба — Клаус и Хейли — понимали это лучше, чем кто-либо другой. Она снова обняла дочь и Клаус тоже присоединился. Родители шептали ей, что она не виновата, что он заслужил но от чувства вины не так просто избавиться. Напряжение постепенно растворилось. Разговор перешёл в другое русло — к её жизни, к тому, как она росла без них, как училась, кем стала. Гермиона рассказала всё. Про Хогвартс, про Гарри и Рона, про безумные приключения, что становились почти привычкой. С каждым её словом Хейли бледнела, а Клаус — наоборот — будто гордился всё больше, хотя в его взгляде сквозило недовольство. Он не скрывал возмущения, когда узнал, что его дочь рисковала жизнью ради двух мальчишек, которых сам бы, по его выражению, назвал «безрассудными идиотами». По мнению Клауса, без Гермионы они бы давно не выжили. Когда Гермиона упомянула случай с василиском — как она была парализована несколько недель, — Хейли прикрыла рот рукой, а Ребекка и Элайджа переглянулись в ужасе. Мысль о том, что их племянница, ещё ребёнок, прошла через такое, не укладывалась в голове. Но дальше было только больше. Гермиона рассказала, как на третьем курсе поняла, что их новый учитель оказался оборотнем, и в одно из полнолуний, когда она завыла, чтобы спасти их, он отозвался. Хотя не должен был. Тогда она не обратила на это внимание. Сейчас же к ней в голову пришло, как с лёгкостью таскала фолианты, которые едва могли поднять старшекурсники, как могла не спать ночами, оставаясь сосредоточенной. Эти детали раньше казались незначительными, но теперь всё складывалось воедино. — Я должна была догадаться. — тихо добавила она в своему рассказу. — И что бы ты делала? — задала вопрос Хейли. — Нашла бы информацию, знала бы, что делать — судорожно перечисляла Гермиона. — Неважно что ты не сделала, главное что ты делаешь и будешь делать. — как всегда по философски сказала Элайджа. Дальше Гермиона продолжила тем как На четвёртом курсе, как закрыла Риту Скитер в форме жука в банке на целое лето. Клаус рассмеялся — коротко, с хищным удовольствием, и заявил, что это все его гены. Хейли только закатила глаза, но уголки её губ всё же дрогнули. Так, неожиданно, после долгих лет разлуки, в доме воцарилась странная семейная идиллия. Элайджа и Ребекка переглядывались, не скрывая удивления — Гермиона и вправду походила на обоих родителей. В её характере сочетались решимость Хейли, хитрость и уверенность Клауса, а в глазах светилось то же неукротимое упрямство, что всегда было визитной карточкой семьи Майклсонов. Но идиллия продлилась недолго. Когда Гермиона произнесла имя, от которого будто стынет воздух, тишина вновь накрыла комнату. То с чего начался ее рассказ, тем и закончился. Волдеморт возродился. Клаус мгновенно напрягся. Всё выражение его лица изменилось — из спокойного, почти отцовского, стало опасным, как у зверя, почуявшего угрозу. Он не собирался позволить дочери вернуться туда, где ей грозит смерть. Но Гермиона была непоколебима. Она уже решила. Она знала, что должна вернуться — потому что, если она не вернётся, кто тогда встанет между теми, кого она любит, и тьмой? Хейли понимала её, Клаус — нет. Но в глубине души даже он знал: остановить Гермиону невозможно. Она — Майклсон. А Майклсоны не бегут от опасности.

***

После рассказа, в комнате на несколько мгновений повисла тишина. Каждый в семье переваривал услышанное по-своему. Хейли слегка улыбнулась, Клаус напрягся, как всегда, когда речь заходила о рисках, на которые шла их дочь. Ребекка же, присев на край дивана, чуть наклонила голову и с едва заметной грустью произнесла: — Понятно теперь, что ты имела в виду под тем, что наша миссия провалена… Все замерли. Слова были сказаны тихо, но в них прозвучала правда: миссия, которую они ставили перед собой — защитить Гермиону, сделать так, чтобы она росла в безопасности и не знала опасности, — была сорвана. Их планы рухнули. Гермиона почувствовала, как внутри что-то сжимается. Но одновременно появилась и лёгкая улыбка — ведь они понимали: она сама прошла через всё, справилась и выжила. От Майклсонов не так просто избавиться. Клаус тяжело вздохнул, а Хейли мягко коснулась плеча дочери. Без слов они давали понять, что несмотря на «провал миссии», она их гордость. Они не винят её — они просто осознают, что теперь Гермиона сама выбрала путь, полный опасностей, и что они должны доверять ей, как никогда прежде. Ребекка снова посмотрела на Гермиону, и в её глазах мелькнуло удивление и уважение: та самая сила и решимость, о которых она раньше лишь слышала, теперь видна воочию. Миссия провалена — да, но разве не помогло это девочке, стать той, кем она является сейчас.

***

За окнами потемнело и за облаками была видна неполная луна, дождь тихо стучал по стеклу, и только слабый свет от камина выхватывал из полумрака силуэт Клауса. В коридорах горели приглушённые лампы, отбрасывая золотистые отсветы на старинные картины. Хейли и Клаус отвели Гермиону в комнату, которую когда-то готовили для неё — ещё тогда, когда мечтали, что она вырастет рядом с ними. Комната пахла деревом и лавандой. На полке стояли старые книги, часть которых, казалось, ждала её всё это время. Гермиона осторожно прошлась взглядом по стенам, по крошечным деталям — то ли воспоминаниям, то ли обещаниям. Всё казалось чужим и знакомым одновременно. Она опустилась на кресло, сжимая пальцами подлокотники. — Я… боюсь, — произнесла она тихо, почти шёпотом, будто боялась, что слова сделают страх реальнее. — Я не знаю, что будет, когда… если… я превращусь. Как это будет? Что я буду чувствовать? Вдруг я не смогу остановиться? Хейли подошла и села рядом. В её движениях не было ни колебания, ни жалости — только уверенность. — Ты не одна, — сказала она мягко. — Это непросто, но это часть тебя. Ты справишься, потому что в тебе течёт наша кровь. А мы научим тебя управлять этой силой, не прятаться от неё. Клаус стоял у окна, наблюдая за лунным светом, скользящим по полу. Его голос прозвучал спокойно, но в нём ощущалась та же древняя мощь, что всегда вызывала уважение и страх. — Страх — это естественно. Но превращение не должно быть мукой, — произнёс он, поворачиваясь к дочери. — Оно — как дыхание. Ты не теряешь себя, ты просто… открываешь то, что всегда было внутри. Он подошёл ближе, и на мгновение в воздухе будто сгустилась энергия — старая, первородная, дикая. Гермиона ощутила лёгкий отклик где-то под кожей, не боль, а зов, едва уловимый ритм, будто её собственное сердце отвечало на что-то древнее. Хейли кивнула, уловив этот момент. — Мы начнём постепенно, — сказала она. — Когда придёт время, ты почувствуешь луну не как угрозу, а как часть себя. Мы будем рядом с тобой. Клаус слегка улыбнулся, в его взгляде впервые за вечер мелькнула мягкость. — Ты — Майклсон, Гермиона. Это не проклятие. Это наследие. Сила, которую не нужно бояться. Она посмотрела на них обоих — и впервые с того дня, когда всё началось, почувствовала, что, может быть, не должна больше нести всё одна. Что быть частью чего-то большего — не слабость, а опора. За окном поднялся ветер, луна засияла ярче, и на миг её свет будто отразился в глазах Гермионы — золотистым бликом, диким и прекрасным. Клаус и Хейли обменялись коротким взглядом: первый шаг уже сделан. После того как ночь прошла, и напряжение последних событий немного улеглось, Клаус и Хейли усадили Гермиону рядом с камином. Теплый свет отражался в глазах родителей, создавая атмосферу уюта, которой давно не было в доме. — Ты должна знать, — начал Клаус, — откуда ты пришла и что течёт в твоих жилах. Это не просто сила, не просто магия. Это наследие. Хейли улыбнулась, прикоснулась к руке дочери: — Майклсоны — первородные. Самое древнее и могущественное семейство, которое когда-либо существовало. Мы живём дольше, сильнее обычных вампиров, но это не только дар — это ответственность. Клаус продолжил, его голос стал глубже, будто оживляя старые истории: — Я гибрид. Половина вампир, половина оборотень. Моя кровь несёт силу, которую мы, Майклсоны, думали не можем передавать. Но ты стала тем самым исключением, я думал, что никогда не смогу иметь детей. Сила пробуждается постепенно, растёт вместе с тобой, пока не станет частью тебя. Это делает нас гибридов сильными, бессмертными, неубиваемыми. Гермиона слушала, затаив дыхание. Её взгляд скользил между родителями, в её голове складывалась картина прошлого, настоящего и будущего. — Быть Майклсоном — значит быть сильным, — сказала Хейли, — но не только ради силы. Это значит защищать тех, кто рядом, понимать цену своей магии, своего дара, а также своей сущности. Ты не просто наследница нашей крови. Ты самая сильная из нас и поэтому тебя считают самой опасной. Клаус наклонился к ней, взгляд его стал мягким, почти отеческим, чего Гермиона не ожидала увидеть, так как этот мужчина выглядел со стороны достаточно холодным и жестоким: — В наших венах течёт не просто кровь. В наших венах — история, сила, долг и любовь. Всё, что мы пережили, теперь живёт в тебе. И я хочу, чтобы ты понимала: эта сила — твой союзник, а не враг. Хейли кивнула: — Мы научим тебя использовать её, управлять ей, принимать её. Как бы страшно ни было, это часть тебя, часть семьи, которой ты принадлежишь. Гермиона почувствовала, как сердце наполняется не только гордостью, но и спокойствием. В ней проснулось ощущение, что она наконец знает своё место в этом мире, свою историю, и что она не одна. Клаус, словно добавляя финальный штрих, произнёс с лёгкой улыбкой: — Помни, Гермиона: мы первородные. Сила течёт в наших жилах столетиями. И теперь она течёт в тебе. Она посмотрела на него, на Хейли, и впервые за долгое время почувствовала, что её страхи и сомнения — лишь часть пути, который она готова пройти, чтобы стать самой собой. Каждый погрузился в раздумья. Клаус смотрел на неё долго. Его глаза, обычно холодные и уверенные, теперь были… живыми. В них стояло то, чего никто не ожидал увидеть — страх. Страх за дочь. — Волчонок, ты не понимаешь, — наконец тихо произнёс он наконец, почти шёпотом. — Там, куда ты возвращаешься, смерть дышит в лицо каждому, кто стоит на пути этого… чудовища. И это я сделал выводы только из твоих рассказов. Гермиона не ответила. Она знала. Каждый день в Хогвартсе был игрой на грани. Но разве у неё был выбор? Клаус поднялся, подошёл ближе. Его шаги были мягкими, как у хищника, но взгляд — усталым, словно отбитым о собственную беспомощность. — Я слишком долго ждал возможности так спокойно быть с тобой, — сказал он, и в голосе впервые прорезалась дрожь. — А теперь, когда ты наконец рядом, ты снова уходишь туда, где я не смогу защитить тебя. Мы должны уехать, даже здесь тебе грозит опасность. Он опустился перед ней на колено, весь его вековой гордый облик растворился. Он готов на все ради нее, возможно они были не правы оставляя но это был единственный выбор. Когда она здесь, перед ним. Клаус не готов ее отпустить вновь. Она частичка его души и сердца. Он полюбил ее сразу как только увидел. Гермиона видела, как его пальцы сжались в кулак — жест отчаянного. — Ты моя дочь, — продолжил он. — И если бы ты знала, что значит потерять всё, что тебе дорого… ты бы не спешила вернуться туда. Гермиона тихо выдохнула, наклонилась вперёд и положила ладонь на его руку. В её взгляде не было ни вызова, ни упрёка — только спокойствие и твёрдость. Она понимала: страх Клауса — это и есть любовь, просто в его собственном проявлении. — Я должна, — сказала она едва слышно. Между ними воцарилась тишина, но теперь она не была напряженной или неловкой. Скорее, тёплой, наполненной невысказанным. Клаус опустил взгляд, позволив себе короткий, почти незаметный вздох, а потом встал. Он больше не спорил. Он знал — остановить Гермиону невозможно. Как невозможно было когда-то остановить и его самого, когда на кону стояло то, во что он верил. За этим моментом со стороны наблюдала Хейли: Клаус стоял у окна, вновь обращённый к ночи, Гермиона — сидела в кресле, задумчивая, но спокойная. Они были похожи. До боли. И, может быть, впервые за долгие века в доме Майклсонов не звучало криков, не было угроз и проклятий — только тихое, хрупкое понимание, что семья — это не сила, а страх её потерять. Луна отражалась в стекле, и свет ложился на его лицо — усталое, но спокойное. Хейли же стояла в тени рядом с ним, такая же спокойная но вот глаза.. Глаза выдавали ее с потрохами. Все ее страхи, любовь, боль можно было прочитать лишь взглянув. Клаус подошёл ближе, и на мгновение в его взгляде не было ничего от хищника, от того, кого мир знал как бессмертного чудовища. Только отец. Уставший, но безмерно любящий. Он провёл рукой по её волосам, осторожно, словно боялся причинить боль. — Ты даже не представляешь, — произнёс он тихо, — как долго я мечтал, — женщина с укором посмотрела на него — мы мечтали о том, чтобы просто видеть тебя вот так. Здесь. Он редко говорил о чувствах. Для гибрида любовь всегда была оружием — слабостью, за которую платят. Но с Гермионой всё было иначе. Она была не его уязвимостью, а его смыслом. Хейли же всегда была другого мнения, любовь объединяет, придает силы. И возможно только сейчас до него дошло, как же черт возьми она была права. Он мог разрушить целый город ради её улыбки. И, что страшнее всего, он знал, что действительно сделает это, если придётся. Он наклонился, поцеловал дочь в лоб и выпрямился. В его голосе звучала тихая твёрдость: — Я научу тебя всему, что знаю. Я не позволю этой силе сломить тебя. — Женщина подошла и взяла волшебницу за руку. — Я знаю как тебе страшно но ты справишься. Ты сильная и ты не будешь одна. Гермиона молчала, но в груди что-то сжалось — не от страха, а от чувства, что она не одна. Когда она наконец легла, Хейли поцеловала ее в лоб и села рядом на кресло, а Клаус остался у двери, прислонившись к косяку. Просто стоял, следя, как дочь медленно засыпает, и впервые за долгие века позволил себе роскошь — быть просто отцом. Пусть мир рушится, пусть враги приходят и уходят — всё это не имеет значения. Потому что теперь у него есть то, что действительно свято. Гермиона. Его дочь. Его самое дорогое в этом мире. Женщина посмотрела на него и этот взгляд говорил громче всяких слов. Если с их девочкой что-то случится, они убьют любого. Он видел как она страдала все эти пятнадцать лет. За это время, тонув в горе, они сблизились, появилось что-то чего не было раньше. Если бы они могли, они бы вернулись и изменили бы свое решение, что-то бы придумали. Но это уже неважно, главное, что она сейчас с ними. Никто больше не сможет навредить самому драгоценному, что есть в их жизни. Они — Майклсоны. А Майклсоны всегда держатся вместе — навсегда и навечно.

***

Рон уткнулся в запечатанное письмо и не знал что ему делать. Конечно, она предупредила, что не сможет писать и все такое но всё равно было невыносимо. Её последнее письмо он перечитал, наверное, сотню раз. «Возникли непредвиденные обстоятельства.» Только вот что это за обстоятельства такие? Когда писать не можешь? Он ее друг, они столько всего вместе пережили, а она.. Он хмыкнул. Это ведь Гермиона — у неё всегда всё под контролем. Только вот обычно она не исчезает без следа. Рон встал, прошёлся по комнате. В голове вертелись самые разные мысли — от «наверняка у неё просто много дел» до «что, если с ней что-то случилось?». Сычик вернулся без ответа. Написала же, что постарается ответить. — Ну, супер, — пробормотал он, садясь обратно и глядя на пустой стол. — “Непредвиденные обстоятельства”. Как будто я не знаю, как ты любишь всё объяснять тремя абзацами. Он провёл пальцем по краю стола, потом резко выпрямился, будто принял решение. — Ладно. Если она не пишет, я сам что-нибудь выясню. Он не знал, с чего начать — писать Гарри? Агрх, черт! Ему нельзя! И с кем ему прикажете советоваться? С братьями, которые скажут, что у него кукуха полетела и он просто хочет поскорее увидеть Гермиону, он же якобы втюрился. Но это была неправда, она только его подруга. Сидеть и ждать больше не мог. Слишком уж тревожно звучало ее письмо, обычно она и пишет больше. Ну ландо, что поделать. Теперь мучится ему еще пол лета.