Секрет рождения

***

Гермиона сидела на берегу озера, босиком в воде. Смеялась, смотря на него. Смех был лёгким, прозрачным — таким, каким Малфой никогда не слышал от неё. Она махнула ему рукой: — Иди сюда, Драко. Тут тепло. — Грейнджер назвала его Драко… Слишком жестоко, нереально. Это его личный кошмар. Но все же подошёл и сел рядом. Что ему терять? Её кудри отражали солнечный свет, и он почему-то протянул руку — заправить прядь за ухо. Волосы оказались на ощупь как шелк, такой мягкий и приятный. Девушка не отстранилась. На лице не было привычной ярости или хмурости. Он видел тепло. Такое приятное и нереальное, что аж тошнило от невозможности даже существования этих событий.  Волшебница протянула руку — и, когда их пальцы почти соприкоснулись, она наклонилась ближе, когда мир вокруг стал мягким… Драко проснулся. С бешеным сердцебиением. И с ужасом от того, что ему не хотелось, чтобы сон закончился. Он не хотел возвращаться в эту серую реальность, без возможности право выбирать. Жизнь без свободы выбора, разве это жизнь? Быть постоянно чей-то марионеткой. Грейнджер всегда была светлой, яркой, самой умной ведьмой столетия. Она никогда не давала другим властвовать над собой. Единственный недостаток — она возилась с идиотами, которые не ценят ни ее, ни ее знания, хотя сами уже были бы мертвы из за своей тупости.  А для его отца, Гермиона была бы идеальной только если бы не один факт. Она грязнокровка. Малфоя это уже давно нисколько не волновал. Как она может быть недостойна его, если она лучше? Во всех аспектах. Даже называя Грейнджер грязнокровкой, он просто повторял за отцом, сам не осознавая какую боль приносит одним лишь словом. Словно она не принадлежит к их миру, хотя сейчас Драко мог бы с этим поспорить. Он был маленьким, несносным, тупым ублюдком.  Хотя это не особо не изменилось.  Факт остается фактом, она его недостижимая мечта.  Мысль отозвалась болью. И после всего этого что бы когда-то Грейнджер глянула на него без ненависти?   Малфой хмыкнул.  Только во сне… Парень упал на подушки смотря на почти полную луну за окном, не в силах больше сомкнуть глаза.

***

 Дом № 4, Тисовая улица, Литтл-Уингинг. Гарри стоял посреди кухни Дурслей, сжимая в руках письмо, которое будто жгло кожу. “Вы обвиняетесь в использовании магии перед маглами…” Чернила расплывались от напряжения в глазах. Пальцы дрожали, дыхание сбилось, а сердце словно сделало кульбит. Он чувствовал, как в груди поднимается волна гнева. Он был зол. Не только на Министерство — на всех. На Дамблдора, на Сириуса, на Рона, на Гермиону, которые не написали ему даже одной строчки. За то что бросили его с этими проклятыми Дурслями… он Дадли жизнь спас, а тот… обвинил его во всем. Как будто весь мир сговорился против него. Тишина дома стояла тяжёлая, натянутая, как туго скрученная пружина. В ней слышалось лишь безжалостное «тик-тик» часов, отсчитывающее секунды до неизбежной бури. Дадли всё ещё был бледным — глаза пустые, дыхание поверхностное, будто он всё ещё чувствовал холодный поцелуй дементора на своей коже. Петунья сидела рядом с ним не отрывая взгляда от двери, пальцы судорожно сжимали край пледа. Дядя Вернон буквально влетел в гостиную — насколько вообще мог человек его комплекции. Лицо его налилось таким ядовито-красным, что вот-вот должно было лопнуть от ярости. — Как ты посмел?! — взревел он и голос его сорвался на хрип.— Мы тебя приняли! Под нашу крышу пустили, кормили, терпели все твои… странности! — Его взгляд наткнулся на аккуратно запечатанный конверт. — Что там написано, мальчишка? — прорычал он, делая шаг вперёд. — Это от тех твоих ненормальных?! Что они выдумали на этот раз?! Ещё одна их угроза? Или они наконец решили тебя забрать?! — кричал он, в добавок пыхтя от злости. Он шагнул вперёд — большой, тяжёлый, взбешённый. Как всегда — как танк. Но в этот раз в его глазах был не только гнев. Что-то ещё. Страх. Гарри медленно поднял взгляд. И Вернон на мгновение осёкся. От этого спокойствия. От этой мёртвой, выжженной усталости. — Меня собираются судить, — сказал он тихо. Но в этой тишине было больше ярости, чем в крике. — Судить, — повторил парень, — за то, что я спас вашему сыночку жизнь от дементоров. — Голос ровный. Почти тихий. Но в нём была такая сталь, что она резала тишину. Ни в голосе, ни в лице не дрогнуло ни единой черты — только ледяное, усталое опустошение. Петунья вздрогнула так резко, будто Гарри швырнул в неё эти слова. Её пальцы сами сжались на пледе сына, и тот тихо пискнул, но она даже не заметила. Она подняла глаза на племянника  — медленно, будто боялась увидеть на его лице подтверждение, а Дадли в ее объятиях ловил воздух, как после заплыва. Комната застыла. — Судить?! — наконец рявкнул Вернон так, что Дадли вздрогнул. — Прекрасно! Наконец-то справедливость восторжествует, и ты заплатишь за всё, что натворил! Может, наконец, тебя уберут из этого дома — и мы вздохнём спокойно! — Де… дементоры? — прошептала тетка. Но это был не обычный её испуг. Это был страх, который она уже знала. Страх, который когда-то разделяла с Лили. Дурсль резко обернулся к ней. — ТЫ знала об этом? — рявкнул он. — Ты знала про этих… этих… — ДА, ВЕРНОН! — сорвалась она неожиданно твёрдо. — Да… я слышала. От Лили. Имя ударило в комнату, будто вспыхнула лампа. Гарри замер. Петунья отвернулась, но голос её стал резким: — Она рассказывала мне… о существах, которые высасывают всё хорошее… всё живое! Мужчина повернулся обратно к Поттеру, но уже не с прежней уверенностью. — И ты хочешь сказать, они были… здесь? На моей улице? На моей лужайке? Возле моего сына?! — Да, — сказал Гарри тихо. — Если бы я не использовал магию… Дадли бы сейчас лежал пустой оболочкой. Кузен всхлипнул — первый звук за всё время. Женщина обняла его крепче. Вернон моргнул — глупо, медленно, как будто слова мальчишки не хотели укладываться в его череп. И тут злость в нём снова прорвалась — потому что так было проще, чем признать страх. — То есть ИЗ-ЗА ТЕБЯ эти твари пришли сюда?! — взревел он. — Из-за тебя они напали на моего сына?! — Они напали и на меня, — ответил Гарри, всё тем же ровным голосом. — Но это в письме не интересовало Министерство. Им плевать, что произошло. Он поднял письмо. Рука дрогнула — от злости, не страха. — Им важно одно: я использовал магию перед маглами. Даже чтобы спасти жизнь. Вернон побагровел. — Вот увидишь, — процедил он, — они тебя осудят. Они тебя исключат. Наконец-то! А сейчас… ВОН В СВОЮ КОМНАТУ! — взревел он, перекрывая всё — и часы, и дыхание жены, и сына. — И ЧТОБ Я ТЕБЯ НЕ СЛЫШАЛ! — Вернон! — сорвалась Петунья. — Перестань! Поттер даже не попытался возразить. Медленный вдох, а после выдох. И он развернулся и пошёл вверх по лестнице — не из послушания, а из усталости. — Если меня исключат, — сказал он, — вам действительно больше не придётся меня терпеть. Женщина дёрнулась, но промолчала. Она не смотрела на него прямо — лишь изредка, исподтишка, будто что-то в нём напоминало ей о прошлом, которое она давно пыталась забыть. Никто не вымолвил ни слова. На середине пролёта он услышал, как тетя шепчет: — Дементоры… на нашей улице… И дядя, уже не крича — шёпотом, с ужасом: — Это всё… из-за него. Если бы не он, такого  Он не обернулся, просто поднялся в свою комнату и закрыл дверь. Парень поднялся в свою комнату, захлопнув дверь так, что стекло дрогнуло. Гарри опустил письмо на стол, подошёл к окну. Снаружи — идеальная, стерильная улица, всё те же ровные газоны и заборы. После вчерашнего он чувствовал, что за ним следят. Дементоры. В Литтл Уингинге. Как такое возможно? Он провёл рукой по лицу, сдерживая злость. Суд. Исключение. И ни одного письма. Ни от Рона. Ни от Гермионы. Он вспомнил, как каждое утро проверял почтовый ящик, надеясь увидеть сову. Как прятал надежду глубже с каждым днём. И теперь… даже мысль о них причиняла боль. “Они не могли просто не писать, должна быть хоть какая-то причина” — твердил он себе. Но эмоции не поддавались уговорам. Гарри ударил кулаком по подоконнику. Черт возьми! Всё казалось неправильным. Мир, в котором он сражался, терял смысл. Сириус — где он? Почему молчит? А Рон и Гермиона? Как они могли? Они же знают, как ему тяжело жить с этой семейкой. Он сел на кровать, уставившись в стену, где висела старая фотография — он, Рон и Гермиона на первом курсе. Счастливые. Беззаботные. Поттер опустил голову, чувствуя, как в груди нарастает отчаяние, почти физическое. Он не боялся суда. Он боялся — остаться один.  На улице завыл ветер. За окном мелькнула тень, и Гарри резко вскочил, схватив палочку. Но это была просто птица. Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как жгучее напряжение уходит в плечи, и заставил себя выровнять дыхание. Письмо из Министерства снова выпало из его рук. И впервые за всё лето Гарри понял, что больше не верит никому.

***

Суд прошёл, как в тумане. Его оправдали. Но радости не было — только усталость и злость, глухая, нарастающая. Он ехал в такси к дому на Гриммо, и каждая минута давила на грудь: почему все молчали? почему никто не писал? Гарри стоял в прихожей, сжимая рюкзак, первой появилась из кухни Молли Уизли — с запылённым фартуком и привычной тревогой на лице. Она радостно бросилась его обнимать: — Гарри! — послышался радостный крик. Из кухни выскочила мать рыжего семейства, не давая ему ничего сказать, крепко обняла. — Слава Мерлину, ты цел! Мы все с ума сходили! В это время Фред с Джорджем снова трансгрессировали за спиной своей матери. Женщина свою очередь подпрыгнула от страха и принялась ругать их. — Меня оправдали, — коротко ответил он с натянутой улыбкой, — хотя, похоже, Министерство не слишком этому радо. — Мы знаем, — вмешался Люпин, появившийся из-за угла. — Дамблдор уже сообщил. Главное, что ты теперь с нами. — Мужчина выглядел уставшим, глаза потемнели. К ним спустился Сириус.  — Гарри… — тихо позвал он, в голосе слышалось столько беспокойства. — Я бы сорвался к тебе хоть в ту же секунду, но меня держали здесь взаперти, — раздраженно сказал Блэк. — Рад видеть, что ты цел. Правда. — Мужчина подошёл и похлопал мальчика по плечу. Поттер едва заметно качнул головой. Его плечо под ладонью крестного будто окаменело. Он не отстранился — но и не ответил. Просто выдохнул сквозь стиснутые зубы, даже не взглянув на крёстного. Он ждал другого — письма, слова, чего угодно за эти мучительные недели. А получил только опоздавшую заботу. Но Гарри не слушал. Его взгляд скользил по лестнице, по коридору, по пустым стенам. Вот вышел Рон. Один. — Привет, Гарри! — воскликнул Уизли. Поттер же повернулся к Молли: — Где Гермиона? Слова упали в воздух, будто камень в воду. Наступила пауза. Рон отвёл взгляд, почесав затылок: — Без понятия. — Всмысле? — Ну ты же знаешь, как она любит все расписывать на две страница, а тут еле половина и все я уехала из за неотложных дел. Не пишите, ответить она не сможет, увидимся в школе… — Он почесал затылок. — И родители ее также ответили что-то про поездку. Гарри нахмурился. — То есть… ничего конкретного. Совсем ничего. — Да! — вспыхнул Рон. — И мне это тоже не нравится! Она бы никогда так не исчезла без объяснений! Поттер перевёл взгляд на взрослых. Но в глазах Молли было только сочувствие — и растерянность. Она действительно ничего не знала. Близнецы переглянулись и бесшумно ретировались. Комната ощутимо опустела. Сириус оттолкнулся от перил и шагнул вперёд. — Гарри, — начал он спокойно, — иногда люди делают странные вещи и не объясняют их. Особенно умные. — Он чуть хмыкнул. — А Гермиона у нас как раз из таких. Парень посмотрел на него остро. — Это не объяснение. — Гарри, — сказал Люпин спокойно. — Не всё, что происходит, должно проходить через тебя. — Это не ответ, — бросил Гарри и поднимаясь по лестнице, за ним мигом побежал Рон. Все остальные озадаченно побрели дальше по делам.

***

Когда на следующий день Гермиона проснулась в доме царила суета. Она только собрала свои вещи и спокойно смотрела, как остальные заканчивают сборы. Давина с Фрейей бегали по всему собирали всякие «магические штучки», как называл это Клаус. Хейли в свою очередь собирали не только свои вещи но и дочери, хотя у нее их было не так много в сравнении с Маршалл. Кол, обычно непоседливый и язвительный, в этот раз был сосредоточенным. Он помогал Давине собирать её вещи, и, в отличие от привычного хаоса, складывал всё методично. Элайджа стоял рядом, выпрямившись, будто стержень, на котором держится весь дом. Он занимался своим делом без лишних слов. Ребекка ходила по дому с недовольным видом, складывая вещи в чемодан. Её раздражало, что места почти не хватало: казалось, чемодан слишком мал для всего, что она хотела взять с собой. Гибрид, вместо привычных комментариев и ухмылок, сосредоточился на деле. Пока все метались по дому, он перепроверял билеты, документы и людей, с которыми договаривался о самолёте.  В доме стояла особенная смесь запахов и эмоций: тревога, решимость, тихая надежда. Было ясно: отъезд — не просто необходимость, а шаг, который нельзя отменить. Но всё это выглядело иначе, чем раньше. С момента появления Гермионы в их доме что-то в Майклсонах изменилось. Не резко, не броско — скорее как лёгкий ветер, который приносит с собой свежий запах после долгой духоты. Менее тяжёлым. Менее одиноким. Она не вмешивалась в семейные дела, не пыталась навязать себя — просто была рядом. И её присутствие, спокойное и тёплое, будто напоминало им всем, что даже вековые монстры могут почувствовать себя людьми. И теперь, собираясь в путь, они уже не выглядели как разрозненная семья, вынужденная бороться за право существовать. Они выглядели как семья, у которой появился шанс — пусть маленький, но реальный — не потерять друг друга. Именно с этим ощущением Майклсоны покидали Новый Орлеан. Позже вечером, когда Грейнджер ушла в комнату, Хейли осталась на балконе. Ночь была тёплая, город звенел жизнью — джаз, смех, где-то гудел пароход. Клаус подошёл неслышно, но она почувствовала его присутствие. — Странно, правда? — сказала она, не оборачиваясь. — Я всё ещё не могу поверить, что она здесь. — Я тоже, — ответил он тихо. — Каждый день прокручивал в голове тот момент, когда мы её отдали. — И теперь она снова с нами. — Женщина повернулась, её глаза сверкнули в свете фонаря. — Я не могу просто делать вид, что ничего не было. Словно не прошло пятнадцать лет. Я не могу не винить себя, я сама навлекла на нее на такую опасность. — В конце ее голос дрогнул. Мужчина приблизился. — Мы. Мы навлекли, в первую очередь виноват я. Не вини себя, ты сделала все возможное для нее. Теперь живи, наслаждайся, проводи с ней время. Мы оба слишком долго были мертвы изнутри. Они стояли рядом молча. Это молчание не было неловким — наоборот, оно казалось чем-то, чего им обоим не хватало. Спокойствием. Маршалл тихо сказала: — Помнишь, как мы когда-то мечтали, чтобы у неё была жизнь без страха? — Теперь у неё будет всё, — твёрдо ответил Клаус. — И никто не посмеет отнять это. Он коснулся её лица. Пальцы дрожали — впервые за всё время, что Хейли его знала. И она не отстранилась. Только прикрыла глаза. Клаус наклонился чуть ближе, словно проверяя, не передумает ли она. На долю секунды его дыхание коснулось её кожи. И когда она едва заметно выдохнула — не в знак согласия, а потому что больше не могла держать внутри всё, что между ними копилось — он поцеловал её. Нерезко. Не властно, как можно было бы ожидать от него. Тепло. Осторожно.  Любовь, спрятанная за гневом и болью, нашла себе щель — и прорвалась наружу. Маршалл ответила более пылко, страстно. Она потянулась к нему ближе, пальцы вцепились в рубашку, заставляя его наклониться ещё сильнее. Клаус почувствовал её жар, её намеренность — и на секунду потерял контроль, которого всегда так тщательно держался. Поцелуй углубился. Стал резче, живее, честнее. Между ними не осталось ни пространства, ни тех стен, что они годами строили друг против друга. И только когда воздуху стало мало, Клаус всё-таки отстранился — не резко, а скорее будто вынужденно. Он задержал ладони на её лице, чуть наклонив лоб к её лбу. Глаза его потемнели, дыхание сбилось. — Ты даже не представляешь… — хрипло произнес он. — Сколько лет я ждал этого момента. Она чуть усмехнулась, но глаза блестели по-настоящему. — Тогда ты идиот, Клаус… — прошептала она. — Потому что я тоже ждала.  После её слов тишина между ними стала почти осязаемой — плотной, тёплой, той, в которой уже невозможно спрятаться. Мужчина медленно провёл большим пальцем по её скуле, будто проверяя, правда ли всё это происходит, а не воображение, которое мучило его сотни ночей. Маршалл не отводила взгляда. Теперь уже не она бежала от него — а он, кажется, боялся сделать лишнее движение, чтобы не спугнуть момент. Она первой нарушила дистанцию. Осторожно взяла его за руку и прижала к своей талии, ближе, чем раньше позволяла. — Не отстраняйся, — сказала тихо, почти шёпотом. Он и не думал. Клаус вновь притянул её к себе — уже увереннее. Поцелуй оказался другим: глубже, медленнее, будто они восполняли годы, потерянные на войны и недосказанность. Хейли отвечала так же, не сдерживаясь. Она почувствовала, как его ладони скользнули по её спине, как он прижимает её к себе крепче, чем раньше позволял себе прикасаться к кому-либо. В нём больше не было ярости — только тихая, острая потребность держать её близко. Но именно женщина первой прервала поцелуй, тяжело выдохнув. — Если мы зайдём слишком далеко сейчас… — она задержала взгляд на его губах. — Назад дороги не будет. Клаус чуть усмехнулся — не хищно, а удивлённо-мягко. — Милая, дорога назад исчезла в тот момент, когда ты поцеловала меня в ответ. Она замерла — на секунду — а потом, не сказав больше ни слова, просто прижалась лбом к его плечу. Её руки обвили его талию, крепко, по-настоящему. Не как бойца, не как союзника — как человека, которому она, наконец, позволила себе довериться. Он обнял её в ответ. Медленно. Почти бережно. И мир вокруг — суета дома, сборы, шум — на минуту перестал существовать.

***

На следующий день, после того как все вещи были собраны, они быстро собрались и вышли из дома. Грейнджер с сумкой на плече стояла возле матери, наблюдая как загружают вещи. Когда все остальные вышли из дома, Клаус появился последний. — Готовы? — спросил он. Обе кивнули. Он открыл дверь машины для них и посадил рядом с собой, плечо к плечу с Маршалл, рядом — дочь. Элайджа, Фрейя и Ребекка заняли передние места, Кол и Давина — середину. Машина завелась, и они тронулись. Дом остался позади, как когда-то. Женщина слегка прижалась к Клаусу, Гермиона смотрела вперёд. Гибрид положил руку на ее колено, тихо, почти как привычную поддержку. Через некоторое время они прибыли в аэропорт. Паспорта, чемоданы, короткие проверки — всё прошло быстро. Они сели в самолёт, и вскоре взлетели, оставляя Новый Орлеан далеко позади. Полёт прошёл спокойно. Волшебница спала, прислонившись к окну, Маршалл сидела рядом с Никлаусом, периодически бросая взгляд на пролетающие облака. Остальные сидели по своим местам, молча погружённые в мысли о будущем. Когда самолёт приземлился в Англии, воздух был прохладнее, свежий, и даже лёгкий дождик на взлётной полосе казался привычным для новой страны. Машина уже ждала их, и через несколько минут они свернули на длинную аллею, ведущую к поместью Майклсонов. Каменные ворота разъехались, открывая двор с аккуратными газонами и высокими деревьями. Клаус первым вышел, помог Хейли и Гермионе выбраться из машины. Дом встречал их тихо и спокойно — просторный, с высокими окнами и чуть прохладным воздухом внутри. Элайджа и Фрейя начали осматривать комнаты, Кол и Давина ставили сумки. Ребекка ворчала что-то из за «отвратительной английской погоды.» Но никто особо не обращал внимание. — Вот и всё, — промолвил гибрид, едва улыбнувшись. Маршалл кивнула, прижимаясь к нему, а Грейнджер позволила себе выдохнуть.