Секрет рождения

***

— Гарри, прости! Мы с Гермионой ничего не могли поделать, — догоняя Поттера, сбивчиво начал Рон. Молли уже раскрыла рот, собираясь что-то крикнуть вслед, но Сириус едва заметно покачал головой. — Сейчас не время, — тихо сказал он, отвечая на немой вопрос миссис Уизли. — Мы и так наломали дров. Оставили его одного со всем этим. Ему нужно время. Дверь на втором этаже хлопнула, и дом снова погрузился в тяжёлое, давящее молчание. Гарри остановился посреди комнаты — измученный, злой, опустошённый. За плечами — суд, Дементоры, Дурсли и молчание. Мучительное, бесконечно тянущееся. — Почему никто не писал?! — выкрикнул он, резко обернувшись. Голос сорвался, ответа не последовало. Рыжий отвёл взгляд, словно под ногами внезапно обнаружилось нечто невероятно интересное. — Гарри, ну прости… — повторил он уже в который раз. — Мы не могли. Нам не разрешали. — Не разрешали?! — переспросил Поттер. — Почему? — Это был приказ Дамблдора. Сказал, что так будет безопаснее… что письма могут перехватывать. Он сказал, что тебе нужно время. — Рон запнулся. — Эм…Ну… особенно после событий прошлого года, — замялся парень по конец. Гарри словно облили холодной водой. На долю секунды перед глазами вспыхнуло неподвижное тело на сырой земле кладбища. Бледное лицо. Расширенные от ужаса глаза. Имя — даже в мыслях — он не осмелился произнести. Внутри болезненно сжалось. Он виноват в его смерти. Если бы не Турнир… если бы не он… Он был бы жив, победил бы, закончил бы Хогвартс. Жил бы. Он убил его. Гарри резко выдохнул, отгоняя воспоминание. Слишком много всего копилось внутри слишком долго. — А вы хотя бы попытались?! — выкрикнул он. — Хоть кто-то из вас?! В ответ раздалось синхронное фырканье. — Ну знаешь, Избранный… — протянул знакомый голос. — Мы пытались настолько, что у одного из нас чуть брови не отпали, — подхватил второй. Фред и Джордж стояли в проходе, облокотившись на косяк. Весёлость была натянутой, но фирменные ухмылки — на месте. Фред помахал обугленным клочком пергамента. — Это было наше третье письмо. Джордж показал покосившееся перо, будто пережившее сражение. — А это — наше шестое. Возвращались быстрее, чем мы успевали писать. Дамблдора не обдуришь. Оба брата замолчали, и выражение их лиц неожиданно стало серьёзным. — Мы пытались, Гарри, — тише сказал первый. — Правда пытались. — Но Дамблдор, ты же знаешь… Если он против, — добавил второй. — То никто не сможет пойти против его слова. Говорим на личном опыте. Поттер заметно дрогнул, будто потерял на мгновение опору. — Ну конечно… — процедил он с горьким сарказмом. — Приказы. Безопасность. Как всегда. Он резко выдохнул, будто слова обожгли изнутри, и опустил взгляд. — Ладно… — голос сорвался, стал глухим. — Извините. Повисла неловкая пауза. — Вы просто не знаете, — продолжил Гарри тише, — как они со мной обращаются. Он сжал кулаки так сильно, что побелели костяшки. — Там… — он запнулся, будто каждое слово приходилось вытаскивать силой. — Там у меня нет ничего. Ни писем. Ни новостей. Ни магии. Нету даже человека на моей стороне. Он резко поднял голову, и в глазах вспыхнуло что-то злое, надломленное. — Только они. Их крики. Их взгляды. Их вечное напоминание, что я — лишний. Голос дрогнул. — Единственное, что у меня было всё это время… — он сглотнул, — это мысли о вас. О том, что вы где-то есть. Что я не совсем один. Он коротко усмехнулся — криво, безрадостно. — А потом и этого не стало. Тишина в комнате стала почти удушающей. Рон побледнел. — Гарри… — начал он и тут же замолчал, будто понял, что любое слово сейчас будет слишком слабым. Он сжал рукава мантии, опустив взгляд. — Мы думали… — он запнулся. — Что это ненадолго. Что так действительно будет безопаснее. Что ты… справишься. Слова прозвучали глухо, почти виновато. Гарри резко вскинул голову. — Справлюсь?! — в голосе прорвался гнев, который он держал все это время. — Когда тебе не пишут, Рон, это не «безопасность». Это тишина. Поттер резко развернулся и прошёлся по комнате. — А тишина там — хуже всего. Он остановился, сжав кулаки. — Вы были моей единственной отдушиной — глухо сказал он. Рон с трудом сглотнул. — Мы не думали, что всё будет… так, — выдавил он. — А я жил там каждый день, — ответил Гарри тише, но от этого только страшнее. — И думал, что остался один. Я думал, что сойду с ума. Каждый гребаный день, я терпел ужасное обращение к себе. Они ни во что меня не ставили, а самое обидное, что когда я спас Дадли, обвинили во всем меня. Посчитали, что это правильно… чтоб меня засудили… чтобы исключили из школы… забрали куда нужно… — Если бы мы знали… — сказал Фред. — Если бы хоть на секунду подумали, что тебе так… — добавил Джордж, сжав челюсть. Поттер остановился, плечи опустились. — Я знаю, — тихо сказал он. — Знаю, что вы пытались. Он провёл рукой по лицу, будто стирая злость вместе с усталостью. — Просто… когда ты каждый день просыпаешься там, где тебя ненавидят, — он выдохнул, — ты держишься за мысль, что кому-то на тебя не всё равно. И вдруг эта мысль исчезает. Дверь резко распахнулась и зашел Сириус. — Хватит, — сказал он спокойно, но в голосе звенела ярость, направленная не на крестника. — Это на мне. На нас. Мы не имели права оставлять тебя там одного. Ты не обязан был справляться в одиночку. Больше — не будешь. — положив руку парню на плече сказал Блэк. Избранный на секунду зажмурился. — Я не хотел кричать… — почти шёпотом сказал он. — Просто… я правда думал, что остался один. Рон шагнул ближе. — Ты не один, — выдохнул он. — И никогда не был. Близнецы кивнули. — И больше не будешь, — сказал Фред. Джордж добавил тише: — Мы этого не допустим. Один наклонил голову, будто обдумывая что-то крайне важное. — А что по поводу Дурслей… — …у нас как раз есть богатый опыт, — подхватил другой. — В области перевоспитания, — продолжил первый. — Очень наглядный, — уточнил второй. Фред медленно перевёл взгляд на Рона и сделал шаг в его сторону. — Покажем на примере. Рон вздрогнул. — Эй! — возмутился он, делая шаг назад. — Вы чего, совсем обалдели?! Джордж невинно поднял брови. — Расслабься, Ронни. Ты же сам соглашался участвовать в наших «уроках». И смотри на себя — адекватный вырос. И послушный вроде. — Подождите… Стоп. Ты что их уже боишься? — удивлённо спросил Гарри, глядя на Рона. Рыжий закашлялся снова, чуть не поперхнувшись, и только стиснул кулаки: — Я… я просто… аккуратнее стал! — Аккуратнее, — повторил Фред с широкой ухмылкой, — или перевоспитанным? — Обе версии верны, — подхватил Джордж, делая театральный поклон. — Я же говорю: Наглядный пример. Поттер не удержался и рассмеялся, наблюдая за перепалкой. — Отлично, — сказал он, — значит, есть надежда, что Дурслей тоже быстро сдадутся. Гарри хоть и улыбался, но внутри всё ещё тянуло холодом. Он присел собравшись с мыслями спросил: — А Гермиона? Где она? С ней всё в порядке? Друг тяжело вздохнул. — От неё было только одно письмо. Даже не письмо — полстраницы. Ты же знаешь, как она пишет… по две, по три страницы, всё в подробностях. А тут — будто торопилась. Избранный нахмурился. Рон тяжело вздохнул. — Я написал ей ещё раз. Сычик вернулся ни с чем. Потом — ещё. А потом ответили её родители. Сказали, что всё хорошо и она просто уехала. И с тех пор — ничего. — закончил парень. Слишком странно. Слишком не по-гермионовски. — Уехала… — медленно повторил Гарри. — Куда? — Не сказали, — Рон покачал головой. — Просто: «Гермиона в порядке». И всё. Это было ещё хуже. Гермиона не уезжает, не объяснив. Не пропадает. Не пишет полстраницы вместо трёх листов, если с ней всё хорошо. — Она бы не стала так делать, — тихо сказал Гарри, больше себе, чем кому-либо. — Она бы нашла способ. Хоть один. Фред и Джордж переглянулись. — Мы тоже так подумали, — осторожно сказал Фред. — И попытались выяснить, — добавил Джордж. — Но Ордену сейчас… скажем так, далеко не до этого. Тем более, если родители сказали, что с ней все в порядке. Гарри медленно сжал кулаки. Опять тайны. Опять неведение. — Значит, — сказал он наконец, поднимая взгляд, — что-то происходит. В комнате повисла напряжённая тишина. Крестный, до этого молчавший, сделал шаг вперёд. — Гарри, — мягко, но твёрдо сказал он. — Если с Гермионой что-то не так… мы это выясним. Но нельзя быть уверенным, что что-то случилось. Может и правда непредвиденные обстоятельства, кто знает? Не давай паранойе себя захватить, а то поседеешь. — хохотнул мародер в конце. Поттер кивнул, но тревога никуда не ушла. Где бы ни была Гермиона, она не молчала бы просто так. Она слишком ответственная, всегда бы держала в курсе, зная ситуацию в Магической Британии. И это пугало сильнее всего.

***

Малфой-Мэнор стоял в напряжённой тишине, когда Беллатриса почти вплыла в комнату, где уже почти два месяца держали Драко, в попытке уберечь его от Волдеморта. Который в свою очередь разгуливал по особняку как король, которому все дозволено. Но Лестрендж видела лишь одно — слабость, и слабость, по её убеждению, следовало выжигать. Из племянника выйдет прекрасный боец для Темного Лорда, если его не прятать, а закалять. Нарцисса и Люциус должны были бы гордиться такой честью и уметь ею пользоваться. Нечасто судьба сама протягивает шанс служить самому Темному Лорду — и быть им замеченным. — Опять сидишь здесь, как запертый домашний эльф? — голос Беллатрисы был медовым, опасным. — Ах, мой маленький Драко… Нарцисса думает, что сможет укрыть тебя от судьбы ? Она усмехнулась, в глазах вспыхнул безумный огонёк. — Это не проклятие. Это честь. Счастье и гордость — видеть, как ты растешь для великого дела. Служить ему. Стать частью величия. Это твое предназначение. Она щёлкнула палочкой — перед Драко возник оживлённый манекен. — Атакуй. Докажи, что не зря носишь фамилию Малфой. Парень поднял палочку. Заклинание вышло слабым, неровным — страх дрожал в каждом движении. Слишком много ночей он слышал снизу голос Волдеморта. Этот голос пожирал его уверенность, ломал изнутри. Лестрендж скривила губы. — Сильнее. Ты не ребёнок! Он попытался снова. И снова — недостаточно. Она приблизилась почти вплотную, наклонилась, провела пальцем по его щеке — жест был почти нежным, но глаза горели фанатичным безумием. — Запомни, — прошептала она. — Слабость — это предательство. А предательства непростительны. Палочка была направлена ему в грудь. — Круцио. Драко рухнул на пол, выгнулся, пытаясь сдержать крик. Пальцы судорожно царапали паркет, дыхание сбилось. Тётка рассмеялась — тихо, радостно, как будто наблюдала нечто прекрасное. — Вот так. Именно это чувствуют те, кто разочаровывает Лорда. Ты должен научиться терпеть это стоя. Слабые плохо служат. Понимаешь, мой мальчик? Ты должен быть полезным… Заклятие исчезло, Малфой обмяк. — Вставай. Голос — мягкий. Почти материнский. — Мы будем повторять, пока ты не перестанешь дрожать. Пока боль не станет для тебя привычной. Пока ты не перестанешь быть… слабым. Тренировка продолжалась. Жестокая, изматывающая. Каждый раз, когда заклинание не удавалось, Беллатриса снова и снова произносила: — Круцио. Тишина вернулась в комнату, когда женщина наконец ушла. Дверь закрылась тихо — но для Драко этот звук прозвучал громче удара. Он лежал на полу, пытаясь выровнять дыхание. Кончики пальцев ещё подрагивали. Тело всё ещё помнило боль — не как ощущение, а как состояние.  Он с трудом поднялся на локти, потом сел, упершись спиной в холодную стену. В груди всё ещё жгло — не от заклятья, а от унижения. “Слабость — это предательство…” Слова крутились в голове, как сорванные листья в вихре. Он ненавидел, что она была права. Он ненавидел, что верил ей. В её глазах было то, чего он никогда не видел у родителей: не страх за него, не сомнение — уверенность. Конечно, безумная, фанатичная, моментами ужасающая… но уверенность. Она верила в него — как в инструмент. И это было самым страшным. Он не хотел быть солдатом. Не хотел быть марионеткой. Не хотел боли. Не хотел такого будущего. Беллатриса была права ещё в одном: он не мог оставаться ребёнком. Хотя как? В этих реалиях это просто невозможно. Малфой усмехнулся. Он поднялся, шатаясь, подошёл к манекену. Драко сжал ладони в кулаки так сильно, что ногти впились в кожу. Боль была острой, почти спасительной — она отвлекала от того, что рвалось наружу. Слёзы жгли глаза, подступали предательски близко, но он не позволил им пролиться. Он Малфой. Он мужчина. Он не имеет права плакать. Не сейчас, не в будущем. Он не ребенок. Уже нет. Он сделал медленный вдох, словно это могло удержать всё внутри. Что бы сделала Грейнджер? Она бы стиснула зубы и пошла до конца. Боролась бы, даже если шансов нет. Даже если боль неизбежна. Она никогда не сдаётся — слишком упрямая, слишком живая, слишком настоящая. А что делать ему? Неподчинение — это не героический жест. Это приговор. Быстрый или мучительный — как повезёт. И тётка… тётка была бы первой. Она прибежала бы с сияющими глазами, с удовольствием, с той извращённой радостью, с какой показывают «все краски боли». Для неё это было искусство. Для него — конец. Драко стиснул челюсть. Почему раньше эта фамилия значила власть? Почему она открывала двери, заставляла склонять головы, шептаться за спиной с завистью и страхом? А теперь… Теперь «Малфой» — это клеймо. Это цепь на шее. Это груз, который нельзя сбросить, даже если он ломает позвоночник. Ответственность за ошибки отца, за безумие Тёмного Лорда, за выборы, которых он никогда не делал сам. Он не просил быть оружием в чужих руках. Не просил быть щитом для ошибок взрослых. Не просил выбирать между смертью и тем, чтобы потерять себя. Не просил быть тем, кем его лепили страх, кровь и чужая воля. Он просил лишь одного — права дышать. Права жить не по чьему-то приказу, а по собственному выбору. Права остаться собой, даже если это «собой» было слабым, сомневающимся, испуганным. Но у Малфоев не спрашивают. Им приказывают. И они подчиняются — потому что иначе мир ломает их с хрустом, медленно и беспощадно. Драко опустил голову. Его имя больше не звучало как обещание будущего. Оно стало приговором. Не просил выбирать между смертью и тем, чтобы потерять себя. И всё же выбор уже сделали за него. Драко закрыл глаза. Где-то глубоко внутри теплилась мысль — слабая, опасная, почти крамольная: если Грейнджер смогла идти против мира и остаться собой… может, и он ещё не окончательно сломан? Но пока — он Малфой. А Малфоям не позволено ни плакать, ни выбирать. Палочка дрожала. В горле встал ком. — …Слабость — это предательство… — прошептал парень, будто пробуя слова на вкус. Они были горькими, но Драко заставил себя их проглотить. Палочка зажалась крепче. Первый удар. Слабый, но удар. Он снова произнёс заклинание — громче, увереннее. Манекен зашатался. Он сделал второй. Третий. Четвёртый. Каждое заклинание отзывалось в теле фантомным «Круцио» — и именно это толкало его дальше. Он боялся Беллатрисы. Боялся Волдеморта. Боялся будущего. Но больше всего — подвести семью. И ради этого страха… он продолжал.

***

Драко сидел в своей комнате, уставившись в одну точку. Руки всё ещё дрожали — не столько от боли, сколько от напряжения, которое не отпускало ни на секунду. Он знал: жить для себя ему не позволено.  Каждый шаг, каждое решение — под наблюдением родителей, под давлением Беллатрисы, под угрозой Волдеморта. Он чувствовал себя марионеткой, за ниточки которой дергают все вокруг. Дверь тихо скрипнула. В комнату вошёл Люциус Малфой, надев маску спокойствия, стараясь скрыть тревогу. Он подошёл к сыну, положил руку на плечо, и Драко почувствовал знакомое тяжёлое давление. — Драко… — начал отец, голос был спокоен, но в нём сквозило скрытое напряжение. — Ты выглядишь измотанным. Парень не ответил. Не поднял глаз. Он знал: стоит посмотреть — и отец увидит больше, чем ему позволено. — Ты должен понимать, сын, — продолжил мужчина, — это не просто тренировка. Это подготовка. Ты обязан быть готов служить Лорду так, как подобает Малфою. Слабость — роскошь, которую мы не можем себе позволить. Иначе пострадаем все. Ты. Я. Мама. Добавил от себя волшебник. Он хотел возразить. Сказать, что ему страшно. Что он не справляется. Что он не хочет. Но слова застряли в горле. Он чувствовал, как ниточки контроля охватывают его сильнее: даже протест был невозможен. Следом в комнату вошла Нарцисса. Она двигалась быстро, почти неслышно, но её бледное лицо и встревоженные глаза выдавали больше, чем любые слова. — Мальчик мой… — она сразу подошла к нему и обняла, — ты в порядке? Ты весь дрожишь… Что она с тобой сделала? — Показывала, как Тёмный Лорд наказывает Пожирателей, — Драко ухмыльнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. Нарцисса резко выпрямилась. — Мерлин… она совсем обезумела? Как она посмела?! — Дорогая, — поспешно вмешался Люциус, — прошу тебя, успокойся. Ты ничего не изменишь, если пойдёшь к ней. Это закончится дуэлью. А последствия будут куда страшнее. Нарцисса сжала губы, но не отступила. Она снова повернулась к сыну, обхватив его лицо ладонями. — Я знаю, как это тяжело, — сказала она тише. — Но мы делаем это, чтобы ты выжил. Чтобы ты стал сильным. Чтобы ты мог… Она запнулась. Слова словно отказались подчиняться. — …чтобы ты хотя бы мог защитить себя, — договорила она с усилием. — Я… я не хочу, чтобы твоя жизнь была такой. Чтобы ты стал игрушкой в руках Лорда… или кого-то ещё. В груди Драко что-то болезненно сжалось. Обида, страх, благодарность — всё смешалось в тугой узел. Он понимал, что родители любят его, но любовь эта была окутана правилами, ожиданиями и властью. Любовь, которая требовала подчинения. — Ты Малфой, Драко. Но прежде всего — мой сын. Я не позволю, чтобы ты терял себя в страхе и боли. Ты сильнее, чем думаешь, Драко, — сказала Нарцисса, сжимая руку сына. — И когда придёт момент, ты выберешь сам… хотя сейчас кажется, что нет. Лицо Люциуса изменилось — стало жёстче, напряжённее. Он не мог позволить себе ослабить хватку. — Нарцисса, — мягко сказал он, — мы должны думать о семье, о нашей верности Лорду. Это непросто… но это необходимо. — Не для него! — холодно, но решительно ответила Нарцисса. — Для него это слишком. Он ещё ребёнок. Он не должен страдать так. Он не должен быть пешкой! Мужчина тяжело вздохнул, глаза его смягчились на мгновение: он видел боль жены, видел страх сына. На мгновение в его глазах мелькнуло то, что Драко видел редко — сомнение. — Я понимаю… — тихо сказал он. — Но мы должны балансировать между долгом и тем, что правильно для него. Я не хочу, чтобы он сломался. Но и показать слабость перед Лордом мы не можем. Иначе он просто убьет его. Нашего мальчика. Или кого-то из нас. Нам нельзя рисковать. Нарцисса сжала его руку. — Слабость — не в том, что он боится. Слабость — когда его лишают выбора. А мы должны дать ему хоть что-то своё. Даже если маленькое. Мать снова прижала его к себе. Почти сразу к ним подошёл отец и, не говоря ни слова, обнял обоих — жест неловкий, сдержанный, но оттого ещё более редкий и ценный. В такие редкие моменты их семья переставала быть именем, титулом, родословной. Не было Малфоев — холодных, высокомерных, безупречных. Они могли быть просто собой, не играя какую то роль. Драко опустил взгляд. Слабость была его настоящим страхом, но одновременно — мотивацией. И, возможно, однажды он сможет решать сам.

***

После ужина на площади Гриммо воцарилась тишина. Дом словно погрузился в сон, но Гарри не мог уснуть. Он сидел в гостиной, спиной к камину, глаза были красными, а мысли кружились, как в водовороте. Сириус вошёл тихо, с бутылкой огневиски в руках. Он сел рядом, не спрашивая, не требуя, просто рядом. — Гарри, — начал он спокойно, — я вижу, что тебе тяжело. Парень молча кивнул, стараясь не показывать слёзы. Блэк сделал маленький глоток огневиски, крепко сжав бутылку. — Знаешь… — тихо сказал он, — я знаю, каково это — быть… отбросом. Считать себя лишним, никому не нужным. Думаешь, что мир против тебя и никто не придёт на помощь. Я был таким. Дома. В семье. Всегда. Гарри сжал кулаки, но молчал. — Там, где я рос, — продолжил мужчина, — я был не тот, кем хотели видеть. Меня никто не любил. Меня боялись. Меня ненавидели. И каждый день был испытанием. Он сделал ещё один глоток, глубоко вздохнул. — Ты думаешь, что всё это — письма, молчание, Дурсли — это твоё одиночество. Но ты не один. И я знаю, каково это — чувствовать себя совсем одиноким. Поттер опустил голову, его голос дрожал: — Я просто… не могу больше. Сириус наклонился ближе, мягко положив руку на плечо крестника: — Послушай, Гарри. Страх — нормально. Но он не должен управлять тобой. Я пережил гораздо больше. Меня считали отбросом. Меня держали взаперти. Меня ломали. Но я прошел через это. Мужчина чуть сжал его плечо, заставляя поднять взгляд. — И ты тоже сможешь. Потому что ты такой же, как они. Как твои родители. В голосе Блэка появилась тёплая, почти болезненная уверенность. — В тебе есть упрямство Джеймса, его способность вставать даже тогда, когда уже не осталось сил. И сердце Лили — она тоже боялась, но никогда не позволяла страху решать за неё. Они не были безупречными. Они были живыми. И именно это делало их сильными. И это есть в тебе, Гарри. Всегда было. Он сделал ещё глоток огневиски и усмехнулся, лёгкая тень боли мелькнула в глазах: — Иногда приходится опираться на кого-то, кому доверяешь. Даже если весь мир против тебя. Ты не один. Гарри поднял глаза. И впервые за долгое время почувствовал, что кто-то действительно видит его боль. — Спасибо… — тихо сказал он. — Спасибо, что ты рядом. — Всегда, — ответил Сириус, сжимая его плечо. — Всегда. В тишине гостиной, с огневиском на столе и теплом камина, Гарри впервые позволил себе почувствовать, что одиночество не вечное.

***

Гермиона проснулась рано и сидя за столом попивала чашку с чаем. Рядом лежал сотовый, рядом — чашка с чаем и несколько книг, которые она успела перетаскать сюда из библиотеки. Она посмотрела в приоткрытое окно. Снаружи тянуло сыростью и свежестью — типичная английская погода, которую она так любила. Девушка осторожно открыла «Гримуар равновесия», который ей всучила ведьма в Новом Орлеане. Страницы были старые, но крепкие, с аккуратным почерком и редкими иллюстрациями. Она пробежала глазами оглавление: Раздел 1. Природа магии и жизненной энергии • Как магия взаимодействует с телом и духом. • Влияние лунных фаз, астрологических циклов и эмоционального состояния на способности. • Советы по сохранению баланса между магической силой и физическим телом. Она задержалась на первой главе. Информация была подробной, иногда технической, но ясной. Книга не просто учит заклинаниям — она объясняет, как не потерять себя, управляя магической силой, а также про контроль, чтобы не взорваться. Перелистывая страницы, она заметила первые упоминания о существах с двойной природой. Короткие истории о гибридах, полукровках и существ с несколькими линиями силы пробудили в Гермионе интерес, но она решила пока не углубляться — слишком многое требовало концентрации. Она отложила книгу на стол, позволяя себе немного переварить прочитанное. Мысли всё равно ускользали в другое направление. Полнолуние. Она так и не сказала родителям, что они приехали в Англию. Да, она скучала но… Но она не хочет, чтобы они увидели превращение, а они захотят. Она хочет, чтобы они увидели какой она монстр. Не хочет видеть их до ужаса перепуганные лица. Она уже договорилась с Хейли и Клаусом, что после полнолуния они поедут к Грейнджерам. Как тяжело было врать им. Они же беспокоятся, а она так с ними поступает. Было тошно от самой себя. Но еще она боялась. Больше не хотелось, кричать или плакать — страх был тихим, вязким. Он сидел внутри и никуда не уходил. Она не знала, как это произойдёт. Будет ли больно. Потеряет ли она себя. Проснётся ли утром той же самой. Она хотела верить, что останется человек. Она не хотела быть монстром, но ее поступок постоянно убеждал в обратном. Она не могла себя простить. Не имела права. Больше всего на свете хотелось забыть, но каждый раз закрывая глаза перед глазами появлялось тело с лужей крови рядом. Поймут ли друзья, что она изменилась? Что от прежней заучки Гермионы Грейнджер не осталось и следа? Что в ней появилась новая сторона, которую они никогда не видели? И чем ближе была полная луна, тем сложнее становилось не сойти с ума от собственных вопросов и мыслей. Из мыслей ее вывел голос Фрейи: — Гермиона, если ты не спустишься сейчас, Давина начнёт без тебя. Гермиона быстро встала и накинула свитер. Она выбежала из дома, стараясь заглушить внутреннее напряжение. Давина стояла на каменной площадке, закатив рукава. Фрейя же сидела на корточках и что-то чертила мелом на камнях: круги, линии, простые символы.  Тренировки всегда были интересными, потому что в Хогвартсе такого никогда не показывали и вряд ли будут. Для начала Клер учила Гермиону чувствовать магию не как поток силы, а как часть себя. Майклсон — как держать контроль, даже когда эмоции лезут вперёд. — Дыши спокойно, — сказала Фрейя. — Контролируй. Помни: тут важна не сила, а внимание. Рядом стояла маленькая свеча. — Смотри, — сказала Давина, — тебе нужно провести руки по линиям и кругам, сосредоточиться на дыхании и зажечь свечу, когда почувствуешь готовность. Смотри на символы и повторяй движения точно. Девушка встала в круг. Она закрыла глаза, положила руки над символами и медленно начала повторять движения: ладонь вдоль линии, другая — по кругу. Вдох… выдох… вдох… выдох… Когда она поднесла руку к свече, пламя неожиданно вспыхнуло сильнее, чем ожидала, и слегка задрожало. Грейнджер моргнула, но успела удержать руку и не дать пламени погаснуть. Её сердце забилось быстрее, дыхание чуть сбилось, но она осталась сосредоточенной. — Отлично, — сказала Клер. — Даже когда выходит немного из-под контроля, ты держишь фокус. Это и есть суть ритуала. Гермиона открыла глаза. Свеча спокойно горела в центре круга, линии на камнях не изменились. Она почувствовала уверенность: ритуал сработал, и она смогла контролировать то, что могло выйти из-под контроля. — На сегодня достаточно. Пойдём немного отвлечёмся, — предложила Майклсон. Зайдя в дом к ним присоединился Кол и они прошли в просторную гостиную, где и находились все остальные члены семьи. Клаус рисовал, Элайджа читал книгу, а Хейли вместе с Ребеккой попивали чай и разговаривали. Грейнджер устроилась на полу, прислонившись спиной к дивану. Она слушала больше, чем говорила — привычка, выработанная за годы. Время пролетело незаметно. За окнами начало темнеть, огонь в камине стал единственным настоящим источником света в гостиной. Разговоры текли свободно — кто-то шутил, кто-то молчал, кто-то перебивал, а кто-то просто слушал. Она уже не вслушивалась в слова — просто смотрела на плясащие языки пламени в камине. — Ты странно улыбаешься, — заметила Хейли, бросив на неё взгляд. Гермиона моргнула. — Задумалась. — О чём? — спокойно спросил Клаус. — О Хогвартсе. И о друзьях. — Ты скучаешь по школе, — сказал Элайджа. Не вопрос — утверждение. — Очень, — ответила Грейнджер. — По замку? — уточнил Кол. — По людям, — ответила она. — И по замку тоже. Ребекка наклонилась вперёд: — Что в нём такого особенного? Каменные стены — они везде одинаковые. — Нет, — покачала головой Гермиона. — Он живой. Лестницы двигаются, портреты разговаривают, потолок в Большом зале показывает небо. Иногда кажется, что замок знает, кто ты. — Звучит красиво, — мечтательно сказала Давина. Гибрид смотрел на неё внимательно. — И ты была там счастлива? — Да, — ответила она сразу. — Даже когда было страшно. Это место, где я стала собой. — Расскажи, — с энтузиазмом попросила Фрейя. Волшебница улыбнулась — немного смущённо. — Гарри и Рон… они мои самые близкие друзья. Мы почти всегда влезали в неприятности. Так, собственно, и подружились — на первом курсе они спасли меня от тролля. — Прекрасное начало дружбы, — хмыкнул Клаус. — Мы часто ссорились, — продолжила она. — Особенно с Роном. Он считает, что я слишком зациклена на учёбе. Гарри обычно держит нейтралитет… пока им не понадобится помощь с домашним заданием. Кол покрутил бокал: — Ты говорила, что у вас лестницы двигаются? — Иногда казалось, что специально, — усмехнулась Гермиона. — Архитектура с характером. — хохотнул Майклсон. — А как вы вообще не терялись? — спросила Ребекка. — Конечно терялись, — ответила девушка. — Особенно в первые годы. А потом просто начинаешь знать, куда идти. Ноги сами ведут. Маршалл смотрела на неё внимательнее: — И ты чувствовала себя там дома? — Да. Даже когда было опасно. Фрейя мягко улыбнулась: — Значит, ты выросла среди хаоса. — Теперь понятно, почему ты так спокойно реагируешь на нашу семью, — добавил Кол. Гермиона рассмеялась — легко, по-настоящему. — И после Уизли меня сложно удивить. — Эти рыжие? — оживился он. — Ага. Дом кривой, шумно, тесно и вечно кто-то голодный. Но… — она на секунду замолчала, — там никогда не было ощущения, что ты лишняя. Видели бы вы меня первый раз, когда я к ним приехала, думала инфаркт получу от хаоса, который там происходит. — Ты часто была у них? — отпив из бокала спросил Никлаус. — На праздники. Особенно на Рождество. Миссис Уизли кормила так, будто я её собственная дочь, а потом укрывала пледом. Хейли тихо улыбнулась. — А твои родители? — спросил Элайджа. — Мы летом ездили во Францию к бабушке. Ходили по музеям, кафе, конечно же библиотекам. Они делали вид, что не волнуются за меня. Хотя я прекрасно их понимала, ведь волшебный мир тоже был для меня в новинку. Но вот только им не выпало возможности ближе с ним познакомится. — Плохо делали вид? — уточнил Кол. — Очень, — усмехнулась Гермиона. — Но это были хорошие дни. Клаус смотрел на неё долго. — Хорошо, что у тебя это было. — Я тоже так думаю. В комнате стало тихо. Не неловко — спокойно. — Если ты вдруг решишь привезти сюда своих рыжих друзей, — сказал Кол, — предупреждай заранее. — Боишься? — Я уважаю хаос. Но дозировано. Гермиона рассмеялась. Смех был лёгким, тёплым — таким, который бывает только там, где не нужно ничего доказывать. А внутри появилось неприятное чувство лжи, ведь ее друзья никогда не узнают ни о ее сущности, ни о Майклсонах. Никогда. Резко, стало тошно от самой себя. Но так лучше не только для нее, для всех. — Ты говоришь о Хогвартсе как о доме, — заметила Хейли. — Так и есть, — ответила она. Женщина слегка коснулся её плеча. — Теперь у тебя есть ещё один. Гермиона посмотрела на каждого. В ответ — только спокойные лица и тёплые улыбки. Она улыбнулась в ответ — так же тихо, почти осторожно. Огонь в камине ровно потрескивал, отбрасывая мягкий свет на лица собравшихся. Вечер медленно, почти незаметно, подходил к концу. Гермиона вздохнула и закрыла глаза, позволяя себе насладиться этим моментом простого спокойствия.