Секрет рождения

Комната утопала в тишине. Не той спокойной, уютной, к которой привыкаешь со временем, а густой, почти осязаемой — такой, что давит на виски и заставляет слышать собственные мысли слишком отчётливо. Этим недугом Гермиона страдала уже давно. Тикали часы. Ровно. Настойчиво. И с каждым ударом стрелок Грейнджер ощущала, как время подталкивает её к вопросам, на которые она не хотела отвечать. Почему я так делаю? Почему боюсь? Почему не могу просто… быть? И почему каждый раз, когда кажется, что всё под контролем, появляется эта пустота, эта зыбкая бездна, которую не заглушить ни книгами, ни делами? Мысли переплетались, оборачивались вокруг неё, как дьявольские силки, тогда на первом курсе. В ней зарождались новые сомнения, старые воспоминания всплывали без предупреждения, а решения, которые казались простыми вчера, сегодня выглядели нелепыми и бессмысленными. Она пыталась понять, кто она, и каждое открытие приносило одновременно облегчение и тревогу. Сидя за столом, она сжимала перо сильнее, чем нужно. Перед ней лежал чистый пергамент — до безупречности белый, почти издевающийся. Но слова не приходили. Она знала, что должна написать Гарри. Он наверняка волновался, задавал вопросы, на которые никто не хотел отвечать. Он это ненавидел. И она тоже. Ему было страшно. Он злился, чувствовал себя одиноким и совершенно беспомощным. И хуже всего было то, что Гермиона прекрасно понимала это чувство. Она знала, каково это — когда взрослые что-то скрывают, когда решения принимают за тебя, когда тебя стараются защитить… но при этом лишают права знать правду. Грейнджер тихо вздохнула и провела рукой по волосам. Гарри был одним из самых близких людей в её жизни, он для неё как брат, тот, кому можно доверить всё — даже самые нелепые страхи и самые темные мысли. Но именно это и делало письмо таким трудным. Он знал её. Знал слишком хорошо. Знал, когда она улыбается, хотя ей больно, когда молчит, хотя внутри буря; когда слова кажутся слишком маленькими для того, что она хочет сказать. Он не станет спрашивать на прямую. Он знал, что нужно подождать и тогда все встанет на свои места. Рон… с ним всё было ещё сложнее. Он тоже знал её, хотя иначе. Он не терпел недомолвок и скрытых смыслов. Он бы сразу задал вопросы, на которые она не могла бы ответить, вопросы, которые могли привести к неприятностям, к объяснениям, которых сейчас было слишком много. Она скучала по ним обоим. По их постоянным спорам, которые начинались из-за какой-нибудь мелочи и заканчивались тем, что Рон закатывал глаза и ворчал, что «это опять начинается», пока она пыталась всё объяснить по пунктам. А Гарри, как обычно, сидел между ними и пытался сделать вид, что способен остановить этот бардак. Она невольно улыбнулась. Скучала по Норе. По шуму, который там никогда не заканчивался. По миссис Уизли, которая всегда ставила на стол больше еды, чем нужно, будто ожидала, что в любую минуту в дом зайдёт ещё пол-Хогвартса. По мистеру Уизли, который мог полчаса рассматривать обычную маггловскую ручку, будто это величайшее изобретение человечества. По Джинни — рыжей бестии, которая могла поставить на место кого угодно одним взглядом. По близнецам, которые умудрялись превращать даже самый скучный день в какое-нибудь безумие. С ними никогда нельзя было быть уверенной, что через пять минут не произойдёт что-нибудь взрывающееся, летающее или просто откровенно нелепое. И, конечно, по родителям. По тихому дому. По вечерам, когда всё было спокойно и предсказуемо. По обычным разговорам за ужином, которые тогда казались совершенно обычными. Теперь всё это ощущалось… немного далёким. Столько всего хотелось сказать друзьям. Но она не могла. Смогут ли они выдержать правду? Выстоит ли их дружба? Кем она станет в их глазах? И от этого становилось только тяжелее. Скрывать от него правду казалось почти предательством. Эти вопросы она задавала каждый день. Каждое утро после пробуждения. Каждый раз, когда находилась в тишине. Мысли съедали ее целиком. Гермиона опустила взгляд на чистый пергамент и снова взяла перо. Чернила коснулись бумаги и медленно растеклись, когда она вывела первые слова. Привет, Гарри. Я так рада, что ты написал. Правда. И прости меня — я знаю, как это выглядит со стороны. Я не игнорировала тебя. Просто… обстоятельства оказались сложнее, чем я ожидала. Со мной всё в порядке. Правда. Я в безопасности, и это сейчас самое главное. Мне очень жаль, что я не смогла приехать к Уизли — я сама этого хотела. Но я должна была уехать на некоторое время. Так было правильнее. Я понимаю, что ты чувствуешь. Когда все решают за тебя. Когда говорят о тебе, но не с тобой. Это ужасно. Ты уже слишком многое пережил, чтобы тебя продолжали держать в неведении. То, что ты написал про сон, меня пугает. Я чувствую то же самое. Это действительно только начало. Я не знаю, что именно происходит между тобой и Волдемортом, но связь есть. И ты не сходишь с ума. Пожалуйста, запомни это. Если сны повторятся — записывай всё. Каждую деталь, даже самую незначительную. Иногда именно в мелочах скрывается самое важное. И ещё — не думай, что ты один. Даже если сейчас я далеко и не могу быть рядом физически, я с тобой. Всегда. Ты можешь написать мне о чём угодно. О страхе. О злости. О том, что не дают говорить. Я выслушаю. Я всегда тебя выслушаю. Передай, пожалуйста, Рону мои извинения за то, что я ему не ответила. Слишком многое произошло, и я не успела собраться с мыслями. Я знаю, что он всё равно узнает обо всём через тебя, и пока этого достаточно. А пока — береги себя, пожалуйста. И не позволяй им убедить тебя, что ты ничего не понимаешь. Ты понимаешь больше, чем они думают. Я постараюсь написать как можно скорее, но ничего обещать не могу. Если что — не переживай. Мы увидимся в Хогвартс-экспрессе. Твоя Гермиона Письмо было… правильным. Аккуратным. Осторожным. И неполным. Она перечитала его один раз. Потом второй. На третий — уже не видела слов, только пустоту между ними. Сложив пергамент, Грейнджер некоторое время просто сидела, глядя на него. Половина правды. Половина себя. Она сказала всё, что могла. И всё же внутри оставалось ощущение, будто половина слов так и осталась невысказанной. Она поднялась со стула. Ей нужно было отправить письмо. У неё не было совы. И это вдруг показалось ей почти символичным — будто она отрезана от привычного мира даже в таких мелочах. Девушка вышла из комнаты и направилась в гостиную — именно там чаще всего можно было найти Майклсонов. — Мне нужно отправить письмо, — сказала Гермиона. Хейли подняла взгляд. — Письмо? — У меня нет совы. У окна стоял Клаус. Он повернулся к ней, серьезно посмотрев на нее. — В Ривервуде есть совятня. Мы могли бы отправить письмо оттуда, — предложила женщина. — Ривервуд? — переспросила волшебница. — Маленькая деревня недалеко отсюда. Минут двадцать пешком по лесной тропе. — Маршалл улыбнулась. Гермиона кивнула, сжимая письмо в руках. Её сердце немного успокоилось. Она взглянула на Хейли и Клауса. — Я… написала письмо Гарри, — тихо сказала она. — Мне важно было объяснить ему, что со мной всё в порядке… Но я боюсь, что он рассердится на меня за молчание, что будет злиться просто из-за того, что я не рассказываю ему всю правду, что я скрываю слишком многое… — А Рону ты не писала? — осторожно спросила Хейли. — Нет… — Гермиона опустила глаза. — Он слишком эмоционален, будет давить чтобы узнать правду. Я пока не готова. Но Гарри… он поймёт. — Волшебница замолчала и закрыла лицо руками. — Это заставляет чувствовать меня ужасно. Женщина кивнула, понимая, а гибрид нахмурился, но в глазах была мягкость. — Главное, что ты сказала, что чувствуешь и думаешь, — сказал он. — Ты не солгала. Ты не сказала всю правду. Это разные вещи. — Наверное… — пробормотала Грейнджер, опустив взгляд. — Не «наверное», — перебил Никлаус с лёгкой ухмылкой. — А точно. Маршалл закатила глаза, но уголки губ чуть дрогнули. Она села ближе и положила руку на её плечо. — Знаешь, — сказала она спокойно, — ты ни в чём не обязана никому отчитываться. Это твоё право — не рассказывать всего сразу. Волшебница опустила взгляд, сжимая письмо в руках. — Это всё равно ощущается как предательство, понимаешь? Иногда мне кажется, что я должна… — Нет, — ответила Хейли. — Не должна. Всё, что ты чувствуешь, всё, что думаешь — твоё. Со временем придёт момент, когда захочется поделиться. Но не сейчас. И это нормально. Гермиона слегка вздохнула, и уголки губ дрогнули. — Я просто… боюсь, что они подумают, будто я скрываю что-то важное, будто я им не доверяю, — тихо сказала она. — Пусть думают, — мягко улыбнулась Маршалл. — Главное, что ты честна с собой. Ты уже сказала главное — то, что нужно. Всё остальное придёт в своё время. Грейнджер посмотрела на неё и кивнула. — Спасибо… — тихо произнесла она. — Правда. — Всегда, — ответила Хейли, слегка сжав её руку в поддержку. — Никто не вправе заставлять тебя делиться раньше, чем ты сама будешь готова. Грейнджер кивнула. — Ну что ж, тогда нельзя терять ни минуты.— Она поднялась с дивана и направилась к двери, когда за спиной раздался голос Клауса. — Подожди. Она обернулась. — Ты только позавчера пережила полнолуние. — Со мной всё нормально, — отмахнулась девушка. — Разумеется, — спокойно сказал он. — Я ни секунды в этом не сомневаюсь. Пауза. — Я всё равно пойду с тобой. Гермиона слегка нахмурилась. — Зачем? Никлаус непонимающе посмотрел на нее. — Деревня, в которой ты никогда не была. И ты решила отправиться туда одна. Он чуть склонил голову. — Прости, если это покажется чрезмерной заботой. На губах появилась знакомая полуулыбка. — Но я предпочитаю не проверять, насколько быстро ты восстановилась и как хорошо ориентируешься в местности. Хейли посмотрела на них с лёгкой улыбкой. — Я тоже иду. Гермиона вздохнула. — Я собиралась просто отправить письмо. Клаус открыл дверь. — Тогда тебе повезло. Будет не так скучно. Кол внезапно возник у двери, на лице играла его фирменная усмешка. — А как же мы? — заявил вампир. — Хотите оставить нас без веселья? Моё сердце просто не выдержит такого предательства! — Он театрально схватился за сердце, делая вид, что ослаб. — У нас, между прочим, всегда получается незабываемое семейное времяпровождение. Наверное ты уже заметила, ведьмочка, — обратился он к Гермионе. Клаус только приподнял бровь и с лёгкой усмешкой сказал: — Драматизм, достойный сцены, Кол. В театре тебя бы оценили по достоинству. — Благодарю за такую высокую оценку, брат, — сделав поклон, самодовольно ответил вампир. Из за угла вышла Давина. — Ты просто надеешься, что по дороге найдётся что-то крупнее белки. Парень пожал плечами, будто это было вполне разумное предположение. — Кто знает, дорогая. Вдруг по дороге попадётся олень… — он сделал паузу и лениво добавил: — или в деревне появится возможность перекусить. В этот момент в гостиную вошла Ребекка, она остановилась на пороге, скрестив руки на груди, и сухо сказала: — Постарайся хотя бы притормозить свой энтузиазм. Мы скоро заедем в больницу и возьмём кровь. — Я же не варвар, Ребекка, — невозмутимо ответил Кол. Фрейя появилась следом вместе с Элайджой, который лишь покачал головой, будто уже давно привык к подобным разговорам. У камина стояла Гермиона. Она слушала их разговор с тем спокойным вниманием, которое появлялось у неё каждый раз, когда Майклсоны начинали спорить. 2 недели назад В доме тогда было непривычно тихо. Никто не шутил, не спорил, не перебивал друг друга — и как заметила Гермиона, для этой семьи это достаточно необычно. Клаус сам попросил её спуститься в гостиную вечером. Когда она вошла, там уже были все. Девушка села в кресло, чувствуя на себе несколько внимательных взглядов. Несколько секунд все молчали в нерешимости. Наконец Клаус заговорил первым. — Прежде чем ты примешь решение, хочешь ли ты с нами вообще иметь что-то общее… — его голос был спокойным, но серьёзным. — Есть вещи, которые ты должна знать о нашей семье. Кол тихо фыркнул, опираясь плечом о стену. — О, это будет замечательная беседа. Надеюсь, ведьмочка обожает семейные истории длиной в тысячу лет. — Кол, — предупреждающе произнесла Ребекка. Гибрид замолчал, словно обдумывал, стоит ли вообще начинать этот разговор. — У нашей семьи… плохая репутация, — сказал он спокойно. — И большая часть её заслужена. Младший Майклсон фыркнул. — Очень плохая — это ещё мягко сказано. Ребекка вздохнула. — Люди боятся нас, Гермиона. И не без причины. — У нас много врагов, Гермиона. И многие из них будут рады рассказать тебе, какие мы чудовища, — сложив руки на груди сказала Фрейя. Кол лениво добавил: — И поверь, некоторые из этих историй будут весьма… красочными. — Конечно, мы не белые и пушистые но все, что мы делали, имело цель либо причину. Мы предпочли бы, чтобы ты услышала правду от нас, а не от тех, кто желает нам зла, — проигнорировав брата продолжил Элайджа. — За тысячу лет мы совершили вещи, которыми не гордимся, — сказал Клаус ровным голосом, смотря прямо на нее. — Были войны. Предательства. И… убийства. — Много убийств, иногда даже из-за скуки, — добавил Кол. Клэр отвесила ему подзатыльник. — Придурок. — Что? Я за честность. — Мир жесток и редко оставлял нам другой выбор, — горько усмехнувшись сказала Ребекка. — Но это не оправдание. Как уже отметил Кол, — Фрейя стрельнула глазами в сторону брата, — у нас были такие периоды жизни. Никто не без греха. Но много кто хотел уничтожить нас делали это из желания власти или из за страха, что есть кто-то могущественней. Конечно, мы оборонялись и нападали, мстили. Хейли молчавшая все это время, присела на диван и заговорила: — Но всё изменилось, когда родилась ты, Гермиона Хоуп Майклсон. Ты… стала для нас надеждой— светом, который заставил нас захотеть жить спокойно, растить тебя, не прятаться, не мстить, не бояться. Надеждой, которая дала нам шанс жить иначе. Дать тебе хоть каплю нормальной жизни. Мы мечтали о том, чтобы наша семья могла быть просто семьёй. — с улыбкой говорила женщина. Она посмотрела на Гермиону, в ее глазах собрались слезы: — Но мир не дал нам шанса. В первый же день твоего рождения тебя хотели убить, — начала Хейли, её голос был тихим, но твёрдым. — Ведьмы Нового Орлеана считали, что твой приход изменит всё. Они верили, что новорожденный трибрид принесёт им гибель и разрушит их власть. Они собирались принести тебя в жертву, чтобы укрепить свои силы. У нас получилось спасти тебя но нам пришлось принять трудное решение и отдать тебя моей сестре. Это было больно, я не буду лгать. Но мы сделали это, потому что хотели твоей безопасности, потому что хотели, чтобы хоть одна часть того, кем мы могли быть, осталась живой — в тебе. Грейнджер некоторое время молчала. Она смотрела на каждого из них по очереди. Когда она наконец заговорила, её голос был удивительно спокойным. — Мне жаль, — сказала она тише. — Я понимаю… это было непростое решение. Отдать ребёнка, чтобы спасти его — это не то, на что идут легко. Она на мгновение опустила взгляд, будто давая себе время собрать мысли. — Мне нужно время всё это осмыслить, — честно добавила она. — Но я не думаю, что вы просто избавились от меня. Она снова посмотрела на них — уже спокойнее, внимательнее. — Я правда вижу, что вы пытались. Спустя пару секунд девушка снова заговорила. — Вы прожили больше тысячи лет, — сказала она. — Было бы странно, если бы за это время вы ни разу не сделали ничего, о чём жалеете. Гермиона слегка усмехнулась. — Я не ожидала услышать историю о том, как вы спасали котят с деревьев. На мгновение в комнате повисла тишина. Реакция семьи была неоднозначной. Клаус внимательно смотрел на неё. — Значит… тебя это не пугает? — спросил он. Девушка слегка нахмурилась. — Пугает, — честно ответила она. — Было бы странно, если бы нет, — она задумалась. — Но я хочу сама понять, кто вы есть сейчас… Не только кем вы были. Мне нужно время. Я не могу решить все за один разговор. Но это всё равно лучше, чем жить во лжи. И…если я хочу быть частью вашей семьи, я должна это принять. Даже если она мне не нравится. Клаус едва заметно улыбнулся. И с того вечера в доме стало на одного человека больше, который знал правду о семье Майклсонов — и всё равно остался. Настоящее время — Знаешь, Кол, — сказала она, — после всего, что вы сами мне рассказывали о своих… семейных развлечениях, твои намёки звучат куда менее зловеще, чем ты, кажется, рассчитываешь. Кол повернулся к ней с притворным возмущением. — Это удар по моей репутации. Давина тихо фыркнула. — Я уверена, он переживёт, — махнув рукой, обратилась Клэр к Грейнджер. Никлаус указал рукой в сторону двери. — Если все закончили обсуждать меню, — спокойно сказал он, — прошу всех на выход. Гермиона оттолкнулась от камина и направилась к двери. — К тому же, — добавила она, проходя мимо Кола, — пакеты крови, в отличие от людей, не пытаются убежать. Кол фыркнул. — Именно поэтому они такие скучные. Когда они вышли на широкую каменную террасу, тёплый дневной воздух сразу окутал их. Солнечный свет скользил по ступеням и старым колоннам, а где-то в саду тихо шумели деревья. Гермиона первой спустилась по ступеням, всё ещё сжимая письмо в руках. Следом за ней вышли Хейли и Клаус, которые шли под руки. Кол и Давина за ними, а Ребекка, Фрейя и Элайджа замкнули небольшое шествие. Гравий мягко хрустел под ногами, когда они направились к лесной тропе, ведущей к Ривервуду. Ветер приносил запах влажной земли и трав. — Двадцать минут, говорила ты? — спросил Кол, глядя на Хейли. — Примерно, — ответила она. — Отлично, — вздохнул он. — Как раз достаточно времени, чтобы проголодаться. Ребекка бросила на него короткий взгляд. — Кол. — Просто констатирую факт, сестренка. Гермиона невольно улыбнулась и шагнула на тропу, ведущую в лес. Солнечные лучи пробивались сквозь лесные кроны, играя пятнами на тропинке. Птичьи трели перемежались с лёгким шелестом листвы. Дорога была мягкой, покрытой мелкой галькой и листьями. Клаус шёл рядом с Хейли. Он редко показывал такие моменты, но сейчас его глаза не отводились от неё. Он любил её, и это было видно даже Гермионе. Кол и Давина шли чуть позади, подшучивая друг над другом. Элайджа, Ребекка и Фрейя шли вместе как одиночки. Когда деревья начали редеть, перед ними появилась маленькая деревня, Ривервуд. Узкая улица проходила между низкими каменными домами с тёмными черепичными крышами. На окнах — цветочные ящики, с которых свисали яркие цветы. Дым из труб поднимался лёгкими завитками в ясное дневное небо. Вывески, нарисованные вручную. Из пекарни доносился аромат свежего хлеба и мёда, рядом слышался смех детей, которые гонялись друг за другом с бумажными пакетами. Люди здоровались друг с другом по именам. Лавка с травами стояла напротив пекарни. Пучки сушёных растений и трав висели у входа, на полках стояли банки с порошками, настойками и маленькими волшебными амулетами. Гермиона замедлила шаг. Всё это казалось таким мирным. Таким обычным. Она вдруг поймала себя на мысли, что ей этого не хватало. Просто улицы. Просто людей. Магическая лавка пряталась почти незаметно — без вывески, лишь маленький символ над дверью, который видели только волшебные существа. — Невероятно, — тихо сказала Гермиона. — Здесь так спокойно. — Уютно, — добавила Хейли. Кол, стоявший рядом, не остановился, а направился дальше. — Ты куда намылился? — обратившись к парню спросила Ребекка. — За пирогами конечно. — серьезно ответил вампир. — А что мне тут делать? Помет нюхать? — Господи боже мой, иди уже, — тяжело выдохнув ответила блондинка. — Как ребенок, ей богу. Клаус, проигнорировавший этот диалог, посмотрел на дочь и мягко улыбнулся. — Давай, — сказал он тихо. — Пойдём. Внутри пахло зерном и перьями. Жердочки стояли вдоль стен, на них сидели совы разных размеров и цветов. Некоторые тихо ухали, другие наблюдали за новыми посетителями. Пожилая женщина за прилавком приподняла бровь. — Большая компания, — сказала она. — Есть такое. Я бы хотела отправить письмо, — вежливо начала Грейнджер. — С вас десять фунтов. Совы там, выбирайте любую, — рукой указывая в сторону клеток ответила женщина. — Вот, — галантно протянув купюру промолвил Элайджа. Гермиона подошла к одной из клеток и аккуратно привязала письмо к лапке серой совы. — Гарри Поттер. Гриммо. Лети аккуратно, — прошептала она. Сова моргнула, расправила крылья и вылетела в окно, растворившись в ясном дневном небе. Теперь оставалось ждать. Грейнджер вышла на улицу и посмотрела ей вслед. Хейли погладила ее по щеке. — Все будет хорошо. — Надеюсь, — сказала она тихо. Выйдя на улицу к ним подошел Кол с пакетом пирогов. — Надеюсь, продавщица ещё жива, — заметила Фрейя, бросив на него взгляд. Кол усмехнулся. — Возможно, она просто упала от моей красоты. — Скорее от эго размером со слона, — сухо добавила Ребекка. Кол лишь невозмутимо пожал плечами. — Зависть — ужасная вещь, сестра. Элайджа тихо покачал головой, а Давина усмехнулась. Гермиона тоже улыбнулась. Ей стало легче. — Пойдём домой, — сказала Хейли. Клаус кивнул, взгляд был полон тихой заботы о Гермионе и любви к Хейли. И они пошли обратно по уютной, солнечной улице, всей семьёй, наслаждаясь мирным днём и теплом друг друга.

***

Подземный зал Малфой-мэнора освещали холодные факелы. Пожиратели смерти стояли вдоль стен — неподвижные, как тени, стараясь не привлекать к себе внимания. В центре круга призыва Волдеморт наблюдал за мерцающим порталом. Руны пульсировали багровым светом, но круг оставался пустым. Темный Лорд стоял неподвижно, заведя руки за спину. Слишком долго. Он знал — если бы хоть один из них был жив, Метка уже дала бы о себе знать. Он ждал. Мгновения шли. Ничего. Пламя в факелах дрогнуло, когда он медленно поднял голову. — Они должны были вернуться, — произнёс он тихо. Нагайна у колонны приподняла голову и скользнула ближе, улавливая перемену в его голосе. — Я приказал им доставить мне трибрида… или хотя бы доложить. Он шагнул вперёд, сжимая палочку. — Значит, они мертвы. Пауза. — И при этом — бесполезны. Волдеморт медленно обошёл зал, взгляд скользил по каждому. — Никто не знал об этом, — продолжил он с холодным презрением. — Ни Министерство. Ни Орден. Ни Дамблдор. Тихий смешок сорвался с его губ. — И всё же… кто-то вмешался. Он остановился. — Ничего, — повторил он тихо. — Вы не нашли ничего. Никто не осмеливался поднять взгляд. — Я дал вам направления. Я дал вам время, — он на секунду остановился. — А вы вернулись с пустотой. Резкий выброс магии. Один из Пожирателей отлетел к стене. — Бесполезные идиоты! — рявкнул он, и несколько Пожирателей невольно вздрогнули. Волдеморт оказался рядом с Люциусом почти мгновенно. Тот инстинктивно отступил, вжимаясь в камень, будто надеясь исчезнуть. Волдеморт закрыл глаза на секунду. Нагайна тихо зашипела у его ног. — Скажи мне, Малфой, — мягко произнёс Волдеморт, — это ты рекомендовал этих людей? Люциус сглотнул. — Мой Лорд… я лишь… — Ты лишь советовал, лишь уверял меня, что они справятся, — перебил он спокойно. Он сделал шаг ближе. — Что они преданы. Умны. Полезны. Пауза. — Они не справились. Теперь они мертвы. Тишина. — И моя цель всё ещё не у меня. Волдеморт чуть наклонил голову, рассматривая его, словно редкий, но разочаровавший экземпляр. — Ты подвёл меня дважды, Люциус, — тихо произнёс он. — Ты дал мне неверную оценку… и стоил мне времени. Его взгляд стал холоднее. — И, что особенно примечательно… — добавил он почти лениво, — ты даже не был там. Люциус замер. — Ты отправил других, — продолжил Волдеморт. — И остался здесь. Тишина в зале стала тяжелее. — Скажи мне… — он сделал шаг ближе, — это была осторожность? Или страх? Люциус не ответил. Не смог. Волдеморт чуть усмехнулся. — И всё же ты стоишь здесь живой… — произнёс он тихо. — А они — нет. — Он на секунду замолчал. — Трус. — выплюнул он. — Знаешь, что я не люблю больше всего, Люциус? Он не ждал ответа. — Когда меня разочаровывают. Резкое движение палочки. — Круцио. Крик прокатился по залу. Тело Малфоя выгнулось, он рухнул на колени, пальцы судорожно вцепились в камень. Волдеморт наблюдал спокойно. — И особенно… — продолжил он тихо, — когда меня разочаровывают дважды. Он сделал паузу, позволяя боли сделать своё дело, затем лениво опустил палочку. Волшебник лежал на холодном каменном полу, тяжело дыша. Темный Лорд отвернулся. — Если такое повторится, в следующий раз я буду разочарован уже не только в тебе, Люциус. Пауза. — Но и в твоей семье. Тишина стала мёртвой. — М… мой Лорд… этого больше не повторится… — хрипло выдавил Люциус. — Я надеюсь, — произнёс он. — Мне бы не хотелось сомневаться в твоей преданности, Люциус. — Я… я клянусь, я не желал провала, мой Лорд! — выдохнул Люциус. Волдеморт даже не посмотрел на него. — Разумеется, никто никогда не желает провала. — холодно отозвался Волдеморт. Он наклонился ближе. — Но желания не имеют значения. Он взмахнул палочкой. — Круцио. Его крик эхом разнёсся по залу. Тело Пожирателя выгнулось, он рухнул на камень, пальцы судорожно вцепились в пол. Волдеморт наблюдал внимательно. Почти с научным интересом. — Боль, — произнёс он, — удивительно честная вещь. Она никогда не врёт. Он сделал паузу, позволяя крику затихнуть. — Скажи мне, — продолжил он мягко, — когда ты советовал мне этих людей… ты был уверен? — Д-да! — выдохнул тот сквозь боль. — Я верил! — Вот в этом и проблема, — спокойно ответил Волдеморт. Он вновь поднял палочку. — Верить — привилегия слабых. Круцио! Когда всё закончилось, мужчина уже не мог подняться. Волдеморт смотрел на него сверху вниз. — Ты будешь напоминанием, — сказал он. — Для остальных. Он отвернулся. — Запомните, что происходит, когда моя воля рушится глупостью. Найдите трибрида, — сказал он уже без эмоций. — Где бы он ни был. Все Пожиратели немедленно направились к двери, их мантии зашуршали, словно тени, спешащие укрыться от надвигающейся бури. В зале стало непривычно тихо — гнетущая тишина давила сильнее любого крика. Волдеморт не спешил. Его шаги были медленными, почти ленивыми, но в каждом из них чувствовалась холодная неизбежность. Он остановился рядом с Люциусом и некоторое время просто смотрел на него сверху вниз, словно оценивая сломанную вещь, потерявшую свою ценность. — Поднимись, — произнёс он тихо. Голос был спокойным, но в нём сквозила опасность, от которой кровь стыла в жилах. Люциус дернулся, пытаясь подчиниться, но тело не слушалось. Он с трудом приподнялся на локтях, опуская взгляд в пол, избегая встречаться с красными глазами повелителя. Волдеморт медленно присел рядом, почти на один уровень с ним. — Ты разочаровываешь меня, Люциус, — прошептал он, и в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом заклятии. — Снова. Холодные пальцы коснулись его подбородка, заставляя поднять голову. Люциус вздрогнул, но не осмелился сопротивляться. — И всё же… — продолжил Волдеморт, слегка склонив голову набок. — Я не избавился от тебя. Интересно, почему? Он отпустил его так же резко, как и коснулся, и поднялся на ноги. — Может быть, потому что ты ещё можешь быть полезен… — тихо добавил он, уже отворачиваясь. Пауза. — Не заставляй меня пожалеть об этом решении. —Волдеморт остановился у самой двери, не оборачиваясь. — Я очень великодушен, — произнёс он медленно повернул голову, и красные глаза вновь впились в Люциуса. — И тебе стоит помнить об этом… каждый раз, когда ты дышишь. Волдеморт сделал шаг назад, возвращаясь к нему, будто передумал уходить. — Потому что великодушие… — его голос стал тише, почти шёпотом, — имеет свойство заканчиваться. Он слегка склонился, и на мгновение их лица оказались почти на одном уровне. — А когда оно заканчивается… остаётся только смерть. — Его глаза сверкнули холодно, опасно, как отблеск клинка в темноте. Пауза растянулась, как натянутая струна. Затем Волдеморт выпрямился и, наконец, направился к выходу. Дверь с глухим звуком закрылась. И только тогда Люциус позволил себе вдохнуть. Холод каменного пола впивался в тело, пробираясь сквозь ткань мантии, но Малфой почти не чувствовал этого. Боль после заклятия ещё пульсировала где-то глубоко внутри, отдаваясь в каждом вдохе, но мысли — странно — были яснее, чем когда-либо. Перед глазами — не зал, не каменные стены… а их дом. Тёплый свет, тихие вечера, шелест страниц в библиотеке. Нарцисса Малфой, сидящая у окна, сдержанная, но всегда рядом. И Драко, его единственный сын. Мальчик с холодным взглядом и слишком гордой осанкой — такой же, каким когда-то был он сам. Люциус помнил, как учил его держать голову высоко, не показывать слабость, быть достойным имени Малфоев. Какая ирония. Губы едва заметно дрогнули. Достойным чего? Этого? Этого страха, который въелся в кости? Этой жизни, где одно неверное слово — и ты уже лежишь на полу, не человек, а предупреждение для остальных? Его пальцы сжались в кулак. Он ведь сам выбрал это. Когда-то это казалось властью. Влиянием. Правильным порядком вещей. То что его отец ему вбивал в голову с самого детства, как и он сейчас своему сыну. Чистота крови. Теперь это чувствовалось цепью на шее. И хуже всего было не это. Хуже было осознание, что Волдеморт может в любой момент обратить этот взгляд… на них. На Нарциссу. На Драко. Мысль об этом резанула сильнее любого заклятия. Нет. Челюсть сжалась. Нет. Он не позволит, чтобы с его семьей что-то случилось. Никогда. Даже если придётся склонить голову. Даже если придётся ненавидеть себя за это. Слишком поздно он осознал. Они больше не смогут сбежать. Их найдут. Истерзают. Убьют. Он закрыл глаза всего на секунду. И именно в этот момент дверь тихо скрипнула. Нарцисса Малфой вошла быстро, её взгляд сразу нашёл его. — Люциус… — едва слышно. Она опустилась рядом, не обращая внимания на холодный камень под коленями. Её руки — бледные, немного трясущиеся, осторожно коснулись его плеч. Волшебник не сразу отозвался. Его дыхание было рваным, тело всё ещё дрожало после боли. — Вставай, — тихо сказала она. — Ты не можешь здесь лежать целый день. С трудом, с её помощью, он поднялся. Раньше — всегда прямой, холодный, безупречный — теперь он сутулился, будто под тяжестью чего-то невидимого. Рука сжимала её плечо, опираясь, чтобы не упасть. Они медленно вышли из зала. Каждый шаг давался тяжело. Когда-то он шёл по этим коридорам с высоко поднятой головой, с уверенностью человека, который контролирует свою судьбу. Теперь же — сломленный, опирающийся на жену, он казался тенью самого себя. Наверху их уже ждал Драко. Он стоял у двери, будто не решаясь войти или уйти. И когда он увидел отца — таким — что-то в нём надломилось. — Отец… — Голос дрогнул. — Мама, что произошло? Нарцисса на мгновение закрыла глаза, словно собираясь с силами. — Ничего, что тебе нужно знать, — тихо сказала она, но в её голосе не было привычной уверенности. Парень не поверил. Его взгляд снова вернулся к Люциус — к тому, как тот стоял, едва держась на ногах, как его плечи, всегда расправленные, теперь были опущены. Это был не его отец. Не тот человек, которого он знал. Не гордый. Не уверенный в себе. В груди что-то сжалось. Страх. Холодный, липкий, удушающий. Если даже его, Люциуса Малфоя могут вот так… сломать. Тогда кто в безопасности? Никто. Пальцы Драко сжались в кулак. — Это он… да? — тихо, почти шёпотом. Миссис Малфой не ответила. И этого было достаточно. Имя не прозвучало, но оно словно зависло в воздухе, тяжёлое и ненавистное. Волдеморт. Внутри всё закипало — чистая, холодная ненависть, которая сжимала грудь и не давала дышать. Горькая, жгучая, почти невыносимая. За страх, в котором они жили. За мать, которая теперь говорит тише, чем должна. За отца… которого только что сломали у него на глазах. — Он не имеет права… — выдохнул Драко, и голос его дрогнул уже не от страха, а от злости. — Он не имеет права так с вами… Люциус резко поднял взгляд. — Тише, — хрипло, но жёстко. Блондин замер. — Ты не понимаешь, о чём говоришь. — продолжил отец. — Нет, понимаю! — сорвался он, шагнув вперёд. — Я всё понимаю! Мы для него никто! Просто… — Он осёкся, но слова уже прозвучали в его голове. Пешки. Инструменты. Ничто. Если Волдеморт захочет, он убьет их и глазом не моргнет. Комната наполнилась тяжёлой тишиной. Люциус смотрел на сына долго. Слишком долго. И в этом взгляде было всё — усталость, боль… и страх. Не за себя. За него. — Именно поэтому, — тихо сказал он наконец, — ты должен молчать. Или мы все умрем. Драко стиснул зубы. Нарцисса сжала руку мужа ещё крепче. Страх переполнял ее но она не могла дать этому вырваться наружу, лишь надела привычную маску спокойствия. — Всё… в порядке, — хрипло сказал Люциус, хотя даже сам в это не верил. Женщина махнула рукой, зовя сына к себе, и обняла его. Люциус осторожно присоединился к объятию, и на мгновение все трое просто стояли так, тихо держась друг за друга, словно пытаясь найти друг в друге хоть немного опоры и спокойствия. Ведь они знали — ничего уже не было в порядке.