Самая изящная кража

      Сделав глубокий вдох, Эдмунд шагнул в импровизированный кабинет Питера.       Чтобы столько лет оставаться неуловимыми, они постарались на славу: их основное убежище было практически невозможно найти. Они обосновались в небольшой пещере, замаскировав её под простую узкую трещину в невысокой горе, и гвардейцы Мираза — если они вообще занимались чем-то кроме пьянства и поборов, — так и не смогли их обнаружить, что позволяло им держать тут свои основные счета и богатства. Питеру принадлежала задняя часть пещеры; он обустроил там подобие кабинета, соорудив с помощью остальных разбойников стол, стул, пару полок и сундук. Ещё на каменной стене висело несколько простых картин — их доля после ограбления дома мелкого неосторожного аристократа, которую Питер отказался менять на золото для своих потребностей, и Эдмунд был последним, кто обвинил бы брата в расточительности за это.       В конце концов, ему ли не знать, почему Питер так отчаянно стремился хоть к каким-то красоте и искусству?       Отодвинув пыльную портьеру, Эдмунд оказался в кабинете. Питер, как и всегда, сидел за своим столом над одной из счётных книг; судя по рассыпанным монетам, он пересчитывал награбленное за последние дни. Подождав, пока он соберёт деньги в мешок и закончит писать, Эдмунд негромко произнёс:       — Здравствуй, брат.       — Здравствуй, — кивнул Питер; в его голосе не было раздражения — скорее только безмерная усталость. — Рад видеть. Полагаю, тебе уже известно, зачем я тебя позвал?       — Да уж догадываюсь, — хмыкнул Эдмунд. — Сью тебе уже обо всём доложила?       — Не воспринимай это так, — Питер со вздохом покачал головой. — Сьюзан не желает тебе зла и точно не стремится доносить на тебя, но твой поступок, признаться, непонятен и мне, так что я бы с удовольствием послушал твои аргументы.       — Аргументы, чтобы не подставлять человека, который пострадал от того же подонка, что и мы? Даже не знаю, — Эдмунд уселся на второй стул, опасно скрипнувший под его весом. — Ты не хуже меня знаешь о том, что Мираз сделал своему племяннику.       — То, что он сделал нам всем, мне куда важнее, — нахмурился Питер. — К тому же это кольцо… Неужели это настолько важная причина для того, чтобы осадить родную сестру при племяннике Мираза?       — В том-то и дело, — Эдмунд совершил ещё один опасный трюк, откинувшись на спинку скрипучего стула. — Это кольцо не стоит того, чтобы я ссорился с тобой и Сью. Если оно так важно для тебя, мы украдём его у Мираза, а не у Каспиана: тогда это будет иметь больше смысла.       — Ты меня не понимаешь, — Питер помассировал виски. — К дьяволу кольцо, у нас и без него достаточно добычи; меня пугает твоё милосердие к племяннику Мираза.       — Как я уже сказал, Каспиан тоже жертва своего тирана-дяди, и жертва весьма… безвольная. — Эдмунд понимал: будь на месте Каспиана кто-то другой, он бы вспомнил о его внезапном ступоре и невероятной для аристократа покорности с презрением и насмешкой, но мысли о нём вызывали вполне искреннюю улыбку, которой не должно было существовать в этой ситуации. Это было неправильно и странно, но углубляться в собственные чувства было не время и не место, поэтому Эдмунд продолжил: — Наш враг — Мираз, а не Каспиан. Я не питаю к нему тёплых чувств, но и не желаю всего того, чего мне бы хотелось для Мираза, потому и не взял кольцо.       — Я знаю, что Каспиан сейчас безвреден, — Питер вновь вздохнул. — Однако не забывай, чей он племянник…       — И чей сын, — вставил Эдмунд.       — Сын отца, которого он даже не помнит. Не время для благодарности, Эд, — продолжил стоять на своём Питер. — Каспиан почти всю жизнь рос под крылом Мираза; если титул каким-то образом перейдёт к нему, где гарантия, что он не сделает того же, что натворил его дядя-ублюдок?       — Мы не всегда в ответе за свою семью.       — Ты мне это говоришь? — Питер мрачно усмехнулся. — Я помню, кто мы такие, и во мне не меньше благородства, чем в тебе, но мы говорим о семье нашего главного врага. Змею нужно душить, пока она ещё не выросла и не проявила себя.       — Или просто оставить её в покое, и она превратится в безобидную ящерицу. — Эдмунд сцепил руки в замок: разговор заходил в тупик, а ссора с братом была последним, чего он сейчас хотел. — Хочу, чтобы ты знал: произошедшее не меняет моего отношения к этой семейке. Если ты хочешь этот перстень, я украду его для тебя, но не так, как мог бы сделать это в лесу, а так, как подобает благородным ворам. И ради всего святого, был бы признателен, перестань ты говорить со мной о Каспиане так, словно…       — Эд, тише, — перебил Питер, примирительно поднимая руки. — Ты всё ещё мой брат, и я уважаю твоё решение, просто… — он мотнул головой, что свидетельствовало об одном: его аргументы иссякли. Впрочем, победа в этом споре ничуть не радовала Эдмунда. — В общем, не будь слишком благороден с теми, кто этого не стоит.       — И кто определяет эту стоимость? — патетично поинтересовался Эдмунд, поднимаясь со стула. Ответа он не ждал, так что произнёс: — Увидимся вечером, брат, — и ушёл, даже не позаботившись о том, чтобы закрыть портьеру.       Разговор с Питером не был совсем уж неприятным — в конце концов, они давно научились ладить друг с другом, — но всё же после этого как никогда хотелось побыть одному, и Эдмунд, покинув убежище, направился в своё излюбленное место — небольшой холм к югу от пещеры с единственным растущим на нём раскидистым деревом. Здесь, в тени веток, Эдмунд чувствовал себя свободно: большинство тех, с кем он имел дело, знали о том, где его искать, но не тревожили без причины, и он мог позволить себе углубиться в мысли.       А подумать было о чём: ещё ни одна случайная встреча с заблудившимся в лесу аристократом, которых на его практике вообще-то было предостаточно, не вызывала в нём настолько сильный душевный раздрай. По правде говоря, это в принципе был первый раз, когда Эдмунд отказывался от наживы; обычно он не мелочился, справедливо полагая, что очередной богач с манией величия не обеднеет от пары потерянных перстней и нескольких десятков золотых монет. Они брали всё — элементы одежды, медальоны с локонами возлюбленных и семейные реликвии, — и кольцо, принадлежащее роду графов Шервудских, отлично вписалось бы в этот послужной список. Огромный изумруд, венчавший перстень, можно было бы обменять на целую кучу денег; за них они сумели бы покрыть долг пекаря Джека, построить новую хижину для фермера Тома и вылечить несчастную малышку Бетти от заразы, которая мучила её уже две недели…       Но он упустил эту возможность, пожалев племянника своего злейшего врага, разглядел что-то в его испуганных карих глазах и проявил неслыханную для себя слабость. Эдмунд ненавидел себя за это, но, обдумывая эту ситуацию, раз за разом приходил к выводу, что не смог бы поступить иначе. Думал ли он в тот момент о том, что перед ним стоит сын добрейшего человека, которого он знал? Был ли этот жест актом благодарности за проведённое в мире и достатке детство? Оттуда ли росли ноги его внезапного благородства? Ответа на этот вопрос у Эдмунда не было. Будь это всё и правда так, ему было бы не за что себя корить, но на самом деле он явно руководствовался чем-то ещё, и это что-то не давало его сердцу успокоиться, а разуму — забыть об этом случае раз и навсегда.       Неожиданно за спиной послышались шаги: мягкие, осторожные, но при этом не пытающиеся скрыться, они явно принадлежали не врагу, и Эдмунд расслабился. Вскоре Люси — а это была именно она — опустилась на траву рядом с ним, и он подвинулся, чтобы освободить ей побольше места.       — Не помешаю? — поинтересовалась она; Эдмунд знал, что она безропотно уйдёт, скажи он, что хочет остаться наедине с собой, но общество Люси было не тем, от чего стоило отказываться, поэтому он покачал головой:       — Нисколько, — а затем всё же не удержался и спросил: — Тебя Пит прислал?       — Нет, — Люси вздохнула. — Он не злится на тебя, если хочешь знать. И Сью тоже. Она тебе кое-что передала, кстати, — она залезла в карман и достала оттуда большое краснобокое яблоко, от чего Эдмунд ощутил, как его сердце сжимается. Он помнил, как Сьюзан с детства выбирала им с Люси самые спелые и сладкие фрукты и ягоды, и этот трогательный жест сейчас заставил его почувствовать укол вины. В их семье было принято отстаивать своё мнение, и с Питером они могли спорить часами, но с сёстрами было иначе: жизнь закалила их, но ранимость, прячущаяся за гордостью и силой, никуда не делась. Эдмунд твёрдо решил поговорить со Сьюзан и обсудить произошедшее — не потому что считал, что поступил с Каспианом неправильно, нет; просто сейчас, когда у них не осталось никого кроме друг друга, рушить эту связь по мелочам казалось неправильным.       — Спасибо: и тебе, и Сью, — Эдмунд принял яблоко и укусил его, чувствуя, как рот наполняется приятной сладостью.       — Ещё кое-что: Питер хочет, чтобы деньги в деревню, когда всё будет подсчитано и обменяно, повезли мы с тобой, — продолжила Люси. — А они со Сью займутся охотой.       — Что, решил сплавить меня на денёк? — фыркнул Эдмунд, вновь потянувшись к яблоку.       — Нет, нет! Питер не хочет дурного, — замахала руками Люси. — Ты просто давно там не был, и тебе пора развеяться. К тому же жители деревни по тебе соскучились, — она лукаво улыбнулась. — В прошлый раз Сэмми всё спрашивал, когда придёт милорд Эдмунд.       — Вот уж не думал, что стану любимцем детей, — беззлобно проворчал Эдмунд; впрочем, он не мог не признать, что ему это льстило. Отец когда-то говорил ему, что настоящая власть определяется любовью, а если ему удалось получить её от тех, кто не был знаком с подкупами и подлостью…       Но об этом думать было совершенно ни к месту.       — Эд, — позвала Люси, вырывая его из мыслей; повернувшись к ней, Эдмунд увидел серьёзность в её взгляде. — Если ты всё ещё переживаешь о кольце… Просто знай, что я поступила бы так же.       — Почему? — Эдмунд, конечно, знал ответ: за прошедшие годы и многочисленные испытания сердце Люси не огрубело, и она всё ещё испытывала муки совести, что им приходилось зарабатывать себе на хлеб кражами, пусть они и не были обычными беспринципными бандитами. И её слова прозвучали абсолютно в её стиле:       — Потому что каждый заслуживает в первую очередь доброты, а не предубеждений. — Люси положила голову ему на плечо, показывая, что ей не нужен ответ, а Эдмунд, воспользовавшись этим, вновь погрузился в размышления. Сколько он себя помнил, ему всегда казалось, что семья и кровь — тот самый важный ключевой элемент, который определяет, кто ты есть; он жил с такими мыслями и не представлял иного, пока не встретил Каспиана этим злополучным днём.       Но, вероятно, так происходит всё же не всегда?