Охота на серафима

1965 год Гретна, Штат Луизиана США

Дом семьи Бейли 11:03

5 марта

Энтони нервно тряхнул кулёк кокса, сыпанул на крышку комода, выровнял дорогу, скрутил купюру и резко втянул порошок. Из глаз брызнули слёзы, Бейли шипит грязные ругательства себе под нос, бьёт по крышке раскрытой ладонью и сильно жмурится. Больно, но в голову уже не бьёт. Уже давно не бьёт, уже давно не накрывает даже первой волной эйфории. Это просто ритуал. Чтобы жить было немного поинтереснее. Сегодня ему это очень надо. Чёрт бы побрал маленькие города, маленькие районы и «удачное» соседство с дебильным бойфрендом мистера Бейли. Когда твой парень почти-почти ровесник твоего же отца, а они — ха-ха — по-приятельски знакомы и ладят, это влечёт за собой огромную кучу тревоги, опасений и неприятностей. Порой Энтони кажется, что Аластору очень хочется его подъебать, и ни у кого не спрашивать. Пидорас. Старый пидорас. Мистер Бейли не злится, он просто крайне недоволен и, возможно, немного бесится. Всё началось пару дней назад: «Слушай, банши, а может на рыбалочку?» — сказать, что Энтони выпал — ничего не сказать. Парень помолчал немного, а потом захохотал до красной рожи, до рвотных позывов, до слёз. Мур не остановился. Переждал и добавил: «возьмём рёбрышек, лодочку, винца,» — от такого было сложно отказаться! Бейли опасно балансировал на грани от: «а может в целом и поехали», когда его пронзило внезапным осознанием. Это смерть говорила головой Аластора! Ладно! Ладно, допустим, не смерть, а старость или бешеные тараканы в кучерявой башке. Сладкая песнь сирены звучала очень маняще, но Бейли вовремя опомнился: он прекрасно понимает смысл охоты. Это драйв, выплеск энергии, приятное чувство преследования и азарта, но рыбалка?.. Сидеть и ждать у моря погоды? В их случае, наверняка, не у моря, а около какого-нибудь вонючего гниющего озера или типа того. Трогать всякую дрянь, которую насаживают на крючок? Минусов выше крыши! К тому же, всякий раз, когда Энтони заманивал рыжего сухофрукта вместе поохотиться, тот открещивался всеми правдами и неправдами: мошкара, грязь, лес, отсутствие комфорта и далее по списку. Стандартное нытьё мистера Мура. Энтони решил отыграться и ответил безапелляционное «нет». Возможно, Бейли надеялся, что Ал его поуговаривает, и они таки съездят на барбекю на свежем воздухе с рёбрышками, вином и рыбкой, но старый стервец этого делать не стал, сдался слишком быстро. Уже тогда следовало напрячься, потому как сутки спустя, вернувшись из гольф-клуба, отец заявил, что «одолжил» сраному Муру их домик у озера, коим пользовались, дай бог, раз в год. Но этого старому говнюку показалось мало, и он как бы вскользь обронил, что ему, Энтони, было бы полезно развеяться, отвлечься от дел и посвятить время «нормальному мужскому отдыху». Бейли даже не знал, что почувствовал в тот момент: как вселенная не схлопнулась от абсурдности ситуации, юноша не понимал. Во-первых, папаша буквально толкнул его в объятия дебильного бойфренда на все грядущие выходные, во-вторых, оказывается, мистер Бейли крутит шуры-муры с рыжей крысой. Нет, конечно, Энтони знает, что Ал умеет играть грязно, но чтобы прям так! А тем же вечером по телефону? По одному только голосу, Бейли «увидел» тип улыбки Мура. Они почти пособачились: Бейли орал шёпотом в трубку, извергая из себя килотонны яда, на что Ал со всем своим снисхождением мурлыкал, мол «понятия не имеет, как это получилось», «абсолютная случайность» и «ну что за золотой сосед!». Энтони до последнего верил, что всё это тупая шутка зашедшая слишком далеко, пока вчера ночью Мур не напомнил о мероприятии. — Дон Тоньо… — в комнату вошла Констанс. — Дон Тоньо! Это что такое?! — резко захлопнув дверь, Констанс выглядела так, словно хотела влепить материнский такой хороший подзатыльник. Бейли резко выпрямился, спрятал трубку купюры за спину, будто пристыженный школьник, ей богу. — Мне подкинули, это не моё, — сходу выдал он, а потом замер на секунду и цокнул языком. — Станс, держу в курсе, мне не пять. Ты вообще стучала? А если я тут голый! — фыркнул и торопливо смёл белую пыль порошка с комода. — Да вы уже совсем осатанели! — злобной кошкой, шипит женщина и нервно вертит головой. — Дома! С самого утра! — подбоченившись, безумно выпучила глаза, и Бейли рассмеялся этой её смешной заботе. — На пустой желудок! Да что ж вы делаете, паршивец?! — Ста-а-анс, не нуди, — отмахнулся Бейли и, бегло глянув на себя в зеркало, утёр лицо. — У меня стресс. В противном случае я задушу одного рыжего говнюка. И вообще, должно же в этом дне быть хоть что-то хорошее! — Бейли торопливо застегнул фланельку на груди, подтянул старенькие штаны, в которых обычно ездил в лес с отцом и торопливо собрал волосы под резинку в тугой пучок на затылке. — Нет, вы меня послушайте, — Констанс резко развернула его к себе, схватила за плечи. — Ещё раз увижу — расскажу папаше. И не смотрите на меня так, в этот раз расскажу точно, так и знайте. И пускай хоть отлупит вас, Констанс потом жалеть не будет, — Энтони сделалось обидно почти до слёз. Он нервно хлопает глазами на женщину и впервые за долгое время видит, что она злится по-настоящему. — Ясно вам? Ей-ей, это уж ни в какие рамки! — Да понял я, понял, — сконфужено выдавил Бейли, выдернулся из хватки прислуги, шмыгнул носом, насупив брови. — Вот, хорошо, если поняли, — добавила женщина и глубоко вздохнула. — Завтрак готов. Спускайтесь, — громко хлопнув дверью, Констанс вышла из комнаты, оставив Энтони в мрачнейшем настроении. Какого чёрта? Он уж третий десяток разменял, он почти-что-босс мафиозного клана, а эта женщина будет тут ему условия ставить?! Стиснув челюсти, Бейли прищурился и выпростал свёрток снега из кармана снова. Захотелось занюхнуть ещё просто из принципа. Энтони сжал кулаки и шумно шлепнул ладонью по комоду. Как же сильно вся эта ситуация его вымораживает! Парень сверкнул на дверь глазами, резко распахнул её и шумно хлопнул. Преодолел длинный коридор и замер на верхней ступеньке, остановил себя и медленно выдохнул сквозь зубы. Раздраконенный, взвинченный, он приложил невероятное количество усилий к тому, чтобы поправить лицо, придать ему нейтральный вид и лишь после этого бейсбольным мячиком забарабанил ногами по лестнице вниз. Внутри бурлит, медленно закипает желание: доебаться. До кого-то, до чего-то. Буквально, до чего угодно! Хочется выплеснуть всю эту дрянь в куда-то. — Боже, небеса завтра рухнут на землю! — смех матери резанул по ушам, её пытливый, заискивающий тон едва не заставил скривиться. — Тони, ты все-таки решил поехать за город? — мягко спрашивает женщина, кратко расцеловавшись с сыном. — Пф! Э-э, да без меня Мура загрызёт любой кабан! — театрально-весело выплюнул Бейли. — Представь, как будет скорбеть город, — посмеиваясь, Бейли неторопливо огибает стол, касается плеча отца ладонью, приветствуя и его, прохладного, спокойного, читающего газету. Взгляд скользнул по пространству столовой, вдоль длинного стола. Энтони почти опустился на своё привычное место, как вдруг глаз его зацепился за сестру. Энтони свёл глаза в опасный прищур: цель обнаружена. — Это чё? У нас какой-то особый случай? Куда собралась, принцесса? — бросает он в Арьель и ловит её невинную, очаровательную улыбку. — У Элен Кейси сегодня вечеринка в честь дня рождения. И-и-и, меня пригласили. Соберётся весь район! В десять буду дома, — промурлыкала довольная девица и заправила прядь белокурых волос за ухо. — И-и-и? Ты собираешься пойти туда вот так? — Бейли резко вскинул бровь, криво поджал губы. — Ничё не попутала, Ари? Ошарашенная, девушка уставилась на близнеца, в непонимании захлопала светлыми ресницами. Энтони же распаляется, его почти колотит. — Я отлично выгляжу! На барбекю соберётся столько соседей и других гостей, конечно, мне хочется… — Выглядеть, как дешёвая путана? — ядовито прошипел Бейли и услышал, как звякнула ложка, выпавшая из руки матери. — Антонио, что за тон? — ошарашенно окликнула Лиза, но молодой человек уже завёлся и при всём желании не мог дёрнуть ручник в своей голове, чтобы притормозить хоть чуть-чуть. — Вы только посмотрите на неё! Размалёванная, полуголая, незамужняя, э? Что такое это? Кто будет тебя сопровождать? — проигнорировав слова Лизы, Энтони продолжил, почти шипя. Английский язык вылетел из головы мгновенно, сменился итальянским кипящим в гортани раскалённым металлом. — Чт… Никто! Это обычный междусобойчик у соседей! Ты умом тронулся, Тото?! — Арьель взвизгнула от возмущения, лицо её сделалось зеркальным отражением лица брата — злое, острое, почти сучье. — Я? Ха! Она собралась на какую-то сомнительную блядку, а я умом тронулся? Не-не, малышка, ты никуда не пойдёшь. Смывай всю эту дрянь и дома сиди. — Пап! — резко гаркнула девушка и беспомощно-возмущённо уставилась в лицо Даниэлле. Мужчина даже от газеты не оторвался, лишь кратко изрёк: — Э, слушай, что говорит брат, — на глазах Ари навернулись слёзы. Энтони видит, что ещё чуть-чуть, и сестру порвёт от обиды и злости. — Это нечестно! Все там будут! — продолжает она. — Да-да: «все». Куча сальных мужиков, которые будут смотреть на тебя, как на кусок мяса. Знаешь, о чём они думают, видя красивую молоденькую девочку?.. Папа, ты вообще в курсе этого всего? — Да какое мясо?! Что они думают?! Кому я нужна?! Вы издеваетесь? — распаляясь всё пуще и пуще, Арьель мечет глаза от отца к брату, зло бьёт по столу ладошками и натужно сдерживает слёзы. — Кому нужна? Ты совсем тупая? Некоторые на трезвую не могут удержать в штанах свой отросток! Или скажешь, что там не будет алкашки? Не смеши меня! Ты — дочь большого босса, Арьель. Или ты типа думаешь, что у нас врагов мало? Случиться может, что угодно! — Когда ты спрашивала, Ари, речь ведь шла о девичнике? Что такое это, а? — Даниэлле методично отложил газету на стол. Энтони довольно опустил ладонь на плечо мужчины, заручаясь его поддержкой. — Что за?.. Да Антонио вечно шляется! Где хочет и когда хочет! Почему я… — Э-э, Ари! — Даниэлле утомлённо закатил глаза, чуть подался корпусом вперёд, свёл брови к переносице. — Антонио молодой мужчина. Ему положено по статусу! Он работает на благо семьи, приносит в дом деньги, — активно жестикулируя пояснил Даниэлле. Энтони с трудом задавил гаденькую ухмылочку. — Выйдешь замуж, родишь дочь и всё сама поймешь, девочка. — Замуж? Замуж?! Да как я выйду замуж, когда вы… Вы… Мам! — поняв, что снискать понимания на мужской стороне семьи не выйдет, Арьель резко упёрла глаза в лицо Лизы. Женщина поджала губы, протянула к дочери руку и сжала ее пальцы своими. — Тони, Дэниел, ну что вы в самом деле? — ласково пропела Лиза и улыбнулась супругу. — Ари — взрослая девочка, которой уже пора бы и с мальчиками знакомиться! — Пока живёт в моём доме, будет соблюдать мои правила, — почти рыча начал мужчина, но Лиза быстро выпустила ладонь дочери из хватки и обеими руками прихватила локоть супруга: — Дэни, милый, у Кейси хорошая репутация. Женихов-то у нас уже не больно много, Ариэль скоро стукнет двадцать пять! Что ж ей до старости в девках ходить? — Женщина, ты думаешь я не найду хорошей партии для своей дочери? — Найдёшь. Найдёшь, разумеется! Но нас же тут не средние века, Дэни! Давай так, Ари сейчас переоденется, умоется, дашь ей кого-нибудь из своих крепких ребят и пускай съездит! Ну лишним же не будет, дорогой, — мать воркует, пускает в ход это своё проклятое женское обаяние, и Энтони снова злится, но на сей раз на то, что отец проигрывает. Ещё чуть-чуть. — Дэни, её же пригласили, будет невежливо не явиться, ну? В столовой повисла густая, тяжёлая тишина. Энтони с замиранием сердца смотрит на родителей и понимает: король сдался. — Антонио, после завтрака крикни Люччиано, скажи, пусть увезёт твою сестру и заберёт в семь, — цокнув языком, вердиктом произнёс мужчина. Бейли недовольно сощурился, зыркнул на Арьель и резко сел на своё место. Констанс вошла в комнату невидимкой, составила тарелки с завтраком на стол. Периферией Энтони заметил, как незаметно, ласково негритянка погладила по спине близняшку, а следом — сразу же — ощутил болезненный щипок под рёбра. Он с трудом удержал себя на месте, злобно раздул ноздри и тяжело выдохнул. — Я сам увезу, — резко гаркнул он. — Поясню старшему Кейси, чё почем. А Люччи вечером заберёт, — вставляет свои пять копеек парень, мгновенно ловит полный недовольства и немой ярости взгляд сестры, ощущает, как она больно ударила ногой под столом. Ладно, не то что бы это прям то, чего хотел Энтони, но хоть у кого-то ещё день точно подпорчен, и этот факт грел изнутри. Тишина сделалась некомфортной. Энтони жадно накинулся на свою еду, сосредоточился на завтраке и в процессе — слегка попустило. К концу трапезы уже не хотелось убивать. Хорошее чувство. Из-за стола Энтони встал первым и отправился к гаражу «не основному». Там стояло рабочее авто отцовских ребят и оно. Это огромное жёлто-оранжевое чудовище, от вида которого хотелось блевать. Энтони ненавидел старенький пикап, и тот отвечал взаимностью. Обычно, именно на нём они с отцом выбирались в лес, и когда за рулём сидел Даниэлле, то уродливый монстр вёл себя ласковее щенка, но стоило мужчинам поменяться местами — вечно происходила какая-то хрень. Бейли вывез тяжеловесную тачку на подъездную дорожку, нервно постукивая по рулю пальцами и когда его женская копия — наконец — вышла из дома и забралась в авто, Бейли ощутил сильный, болючий тычок в бок. Всю дорогу до дома Аластора они зло собачились, обсасывая произошедший за завтраком инцидент. И всё-таки, Арьель — страшная дура, раз не понимает, что корень его, Энтони, беспокойства, как брата, уходит гораздо глубже, чем общая гадливость или праздная прихоть. Притормозив около дома Аластора, Бейли вульгарно-громко посигналил, зная, как сильно это может взбесить Мура. Более того, Энтони надеялся взбесить его! Но нет: блаженный идиот выполз из своей норы в крайне хорошем настроении. Весь такой скалящийся, с этой его мерзкой победоносно-довольной рожей. Мужчина аккуратно погрузил в кузов снасти и, обойдя тачку, был явно удивлён третьему лишнему пассажиру, будто бы даже почти расстроился. Бейли по-сучьи ухмыльнулся этому факту. Когда все наконец устроились, машина превратилась в вакуум, в салоне сделалось слишком тихо. Пикап резко дёрнулся, поворчал и задвигался по дороге вновь. — Мистер Мур, — Арьель прервала тишину резко и внезапно. — Можно вопрос? — О? Мисс Бейли, разумеется! Я полагаю, приятный разговор всяко лучше столь мрачной обстановки! — будничным дикторским голосом пропел Аластор, провожая взглядом пейзажи, катящиеся мимо. Энтони закатил глаза. Ну, конечно, сейчас эти двое всю дорогу будут ворковать о том, какой Мур распиздатый и как тяжело быть звездой. — Вы и Тото друзья? Или, может, ну не знаю… Встречаетесь? Или вы его просто потрахиваете на досуге? — глаза Бейли резко расширились, машина опасно вильнула, позади послышались раздражённо-нервные гудки. Энтони попытался испепелить сестру в зеркале заднего вида взглядом, прошипел невразумительное ругательство себе под нос. — Ты оболдела?! — выплюнул Бейли, поймал веселый блеск в глазах Мура: тот выглядит чуть ошарашенным, но Энтони всеми фибрами тела ощущает, что ублюдок с трудом держится от приступа безумного хохота. — Чё за вопросы, дура?! — Арьель, милочка, упаси вас господь! — пламенно воскликнул Ал. Бейли стиснул зубы, резко глянул на дорогу, предоставляя своему мужчине возможность разобраться с близняшкой. Он-то точно выскажет всё покрасноречивее. — У нас всё более, чем серьёзно! — Мур! Блять! — щёки вспыхнули, Энтони ощутил, как лицо припекло, как ноги стали ватные, а ступня давила в педаль газа всё сильнее и сильнее. — Он шутит, Ари! Блять, не слушай этого придурка! — теряя самообладание, шипит Бейли под громкий кряхтяще-пердящий гиений смех Аластора. — И давно вы узнали, дорогуша? — продолжает Ал, как ни в чём не бывало, словно это обычная, рядовая беседа. — Нет-нет, позвольте спросить: как? Неужели, вы также проницательны, как и ваш сиблинг? Мне казалось, наша маскировка безупречна! — Ай! Блин! Хватит, Тото! — Арьель почувствовала грубый тычок острого локтя в свой и отпихнула чужую руку. — Ну… Знаете, мистер Мур, — невинно заговорила девушка, заправляя выпавшую из причёски прядку за ухо. — Вы бы получше следили за своим гардеробом. Кажется, вашим воскресным рубашкам очень нравится корзина в нашей прачечной. Бейли понимает, что стерва решила отыграться за завтрак. Он округлил глаза, почти удивлённо сверкнул взглядом в сестру и вдруг осознал, по какому тонкому льду ходил всё это время, таская вещи Мура. Вдруг подумалось: как хорошо, что отцу нет дела до того, куда девается его одежда после носки, иначе ситуация могла бы возникнуть патовая. — Ах, действительно, душечка? — театрально воскликнул Мур, пригладил усы, шлёпнул себя по колену и снова расхохотался. — О, боже! Милая, милая Арьель, кто ж виноват, что вашему братцу так нравится покушаться на чужое добро?! — Да пошли вы оба! — отчаянно рыкнул Бейли и резко вывернул руль, въезжая в поворот. — Энтони, детка, а я ведь говорил тебе, чтобы ты кончал этих штучек. Вот, посмотри, куда оно нас привело! — весело парирует рыжий ублюдок, утирая уголок глаза ребром ладони. — Ну, кстати, вы ничего такой, мистер Мур, только староваты немного. Вас не смущает, что Тото вам в сыновья годится? — Отнюдь! Знаете, дорогая, в мои годы очень полезно общаться с молодёжью!.. — это продолжалось бесконечно. По крайней мере, Энтони так казалось. Он молился о том, чтобы дом Кейси уже поскорее замаячил где-то поблизости, и этот цирк просто закончился бы, потому что уж что-что, а слушать, как сестра и этот дурнила обсасывают тему их богомерзких отношений вот так громко, со вкусом — выше сил юноши. — Всё, пошла вон, — голос прорезался только около забора Кейси. Смеясь, Арьель выскочила из пикапа, отослала Энтони воздушный поцелуй и поскакала сквозь калитку к крыльцу дома. Парень был так зол и смущён, что забыл о «серьёзном разговоре», который обещал устроить виновнику торжества. — Синди Лу, а что такое? Что с лицом? — невинно-ласково промурлыкал Мур и придвинулся. От него пахнет мылом и лосьоном после бритья. Бейли хочется продолжить злиться, но от столь простого и притягательного аромата почти ведёт. — Ты охуел? Ты чё… Ты… Блять, это чё сейчас было?! — всё, на что хватило запала. Энтони стреляет в мужчину глазками, щурится и ловит взглядом выезд на трассу. Наконец-то можно гнать. — О? Я лишь поддержал беседу, банши! — засмеялся Ал, откинулся в спинку кресла и привычно уложил ладонь на бедро юноши. Рыжий чёрт почти завалился на Энтони, видимо, желая добить окончательно, довести до нервного срыва или инфаркта своими выходками! — «Безупречная маскировка», говоришь? Ты может ещё мне отсасывать будешь, когда нас копы затормозят? — прошипел Энтони, ощущая, как Ал лениво поглаживал его по ноге. — О, да брось, деточка! Нужно уметь проигрывать красиво. Если уж позориться, то со стилем! — проворковал Мур и, оторвав ладонь от передачи, Энтони порывисто шлёпнул его по животу ладонью. Это будет до-олгий день.

1965 год Гретна, Штат Луизиана США

Домик у озера, окрестности Гретны 13:13

5 марта

Лодочку они не взяли. Да и домик у озера был не вполне «у озера». Река — не бурная, не несущаяся бешеным потоком, но резвая, студёная. Мистер Мур давненько не испытывал желания порыбачить. Не думал, что в принципе когда-то его вот так добровольно потянет к воде. Стрелять с Бейли по зверушкам забавно: до сих пор необычны моменты, когда белокурый петрушка делался серьёзным, холодным, сосредоточенным. И всё же, это не то: кто в здравом уме в свободное время едет носиться по лесу с ружьём наперевес? Отдых должен быть отдыхом. — И мы будем тут вот так… Сколько? — вдруг поинтересовался Энтони нетерпеливо, касаясь носиками ботинок водной глади. Аластор недовольно покосился на него, оскалился. Мелкий засранец не продержался и часа. Мур уже видит, как тот нервно ёрзает, мнёт рукоять удочки в пальцах, закусывает щёки. — Боже-правый, деточка, мы толком не начали, — негромко отозвался Мур и глянул на блестящую леску, протянувшуюся вдоль удила. — Энтони, ты слишком напряжён, расслабься, выдохни. Погляди, как славно: сидим, созерцаем прекрасный пейзаж, дышим свежим воздухом, что плохо? — Это бессмыслица какая-то! — Бейли резко дёрнул удочкой, поймал скептичный взгляд мужчины своим — едким, раздражённым. — Mon ange, ты делаешь происходящее ещё более бессмысленным тем, что орёшь, как ненормальный, — подметил мужчина и покачал головой. — Распугаешь рыбу, и тогда мы точно проведём здесь целую вечность. — Слушай, Бемби, давай может ты тогда тут посидишь, подумаешь о жизни, а я пойду, возьму ружьишко и раздобуду нам ужин? Ну, это же просто тягомотина невозможная, Ал! — продолжал Бейли, как вдруг ошарашенно замер, выпучив глаза на мужчину в моменте, когда тот вдруг сунул указательный палец в рот до второй фаланги и поднял его вверх. Энтони даже слов подобрать не смог. — Хороший ветер, рыбный, — произнёс мистер Мур деловито и бросил взгляд на шокированного Бейли. — Это чё щас было? — интересуется парень, хлопая глазами. — О, разве происходящее не кажется тебе тягомотиной, деточка? — хохотнул Мур и увернулся от лёгких брызг, которые Энтони пустил в него ногой. — Скажем так, в рыбалке есть множество мелких нюансов, которые влияют на общий исход и улов. — О-о-о, amore, это какие-то деревенские замашки, о которых мне ничерта неизвестно? — интересуется Энтони с ухмылкой и подтягивает одну ступню на пирс, упирается подбородком в колено. — Блин, знаешь что? Вот на тебя посмотреть — аристократ хуев, граф Дракула: весь такой загадочный, стильный и утончённый. Так и не скажешь, что родился и рос в какой-то сраке, — Бейли посмеивается, Аластор закатывает глаза и качает головой. — Поверь, банши, «срака» воспитывает в тебе такую стойкость, какой не даст ни один знатный род, — ядовито ответил Мур. Возможно, даже слишком ядовито, ведь Энтони рядом чуть смутился, замер, будто окаменел. Аластор на секунду даже задумался: что задело? Подтрунивание над происхождение или щелчок по нежному эго? — Да ладно, я же без дизреспекта. Просто иногда забываю, что ты не просто городской щёголь, а городской щёголь с грустной историей, — неловко фыркнул Бейли и дёрнул головой, когда леска натянулась, задрыгалась. — Чё? Чё происходит? — Аластор с трудом сдержал смешок, наблюдая за тем, как молодой человек растерялся, запаниковал. — Душечка, у тебя клюёт. Давай: ослабь слегка и тяни. Потихоньку, без резких движений, — Аластор осторожно придвинулся, прихватил под локоть, пока Бейли пытался совладать с катушкой. — Кажется, это большая рыба! Сорвалась. Мистер Мур имел удовольствие наблюдать крайне комично-раздосадованное надутое лицо мистера Бейли, оглядывающего крючок, будто ребёнок, которому не досталось сахарной ваты. — Да почему так?! — раздражённо пыхтел Бейли, пока Аластор разбирался с наживкой заново. После первого провала воцарилась блаженная тишина, пусть и ненадолго. Просидев с мрачно-сосредоточенным видом минут пятнадцать, Энтони вновь открыл рот, но заговорил уже сильно тише. Кажется, кто-то таки воспылал азартным желанием поймать рыбу. — Так… Чё там с ветром? — Что ж, если не вдаваться в «душные» подробности, от его интенсивности, перемен и направления зависит поведение морской фауны. Ну, а если ты рыбачишь не с берега, то это является ещё более важным фактором, — мужчина старается изъясняться покороче и попонятнее, продолжая любоваться картиной перед собой. — Ты такой умный дядька, — ухмыльнулся Бейли. — Что ещё расскажешь? Может ты и фокусы показывать умеешь? — Чш-ш, — Мур прижал палец к губам. — Не шуми, душечка. — Amore, только не говори, что мы будем вдобавок ко всему прочему ещё и молча тут куковать. — Энтони, детка, разумеется нет. Но постарайся взять в полтона ниже.

* * *

Могло ли это всё не превратиться в клоунаду?

Они были обречены с самого начала: клёв не заладился, своим львиным голосом мистер Бейли распугал все остатки гипотетического улова. Мужчины лениво пособачились, очень «сентиментально» повторили часть путешествия в родную деревню Аластора. Не лучшую его часть, к слову, потому как барахтанье и вольная борьба в холодной воде не входили в первоначальный план. В отличие от дождя, которого мистер Мур пусть и ждал, но значительно позже. Мокрые до нитки, продрогшие и злые: двоим пришлось мчаться по шумному, благоухающему лесу. Ноги скользили по влажной шепчущей траве, крупные тяжёлые капли пеленой перекрывали обзор, отчего приходилось посекундно утирать лица руками. В этом была своя красота. Аластору на миг показалось, что ещё чуть-чуть, и тела покроются густой блестящей шерстью, сбросив тяжёлую холодную одежду, словно балласт, он сам и Энтони отрастят себе юркие быстрые копытца, из черепных коробок проклюнутся рога и тогда, освобождённые от бремени человеческого бытия, они укроются в каком-нибудь тёмном, глубоком корневище, прижмутся друг к другу, на пару будут жевать мох, грубую древесную кору, тихонько наблюдая за происходящим снаружи апокалипсисом из своего невзрачного убежища. Звучало поэтично и заманчиво. Но вместо пещеры — домик семейства Бейли. Тёмный, необжитый и неприлично холодный. Почему они не затопили камин перед уходом?.. Ясное дело: Энтони был слишком взвинчен и зол, чтобы думать за ближайшее будущее, а Аластор поддался озорному злорадству и как-то позабыл об этой важной мелочи. — Б-б-блять, — стуча зубами, Бейли брезгливо отшвырнул рубаху на пол, тряхнул башкой и заново утянул влажные волосы в хвост. — З-заболеем пневмонией и с-с-сдохнем! — шипит мальчишка, вызывая очередной приступ смеха. Аластор оголяться не торопился, особенно если учесть, что переодеться толком не во что. — Д-деточка, — в тон мальчишке произносит Мур, стараясь совладать с дрожью. — От гр-рибного дож-ждя ещё никто не умирал. Бейли расфыркался лишь пуще и в первую очередь ринулся в смежную комнату с потёртым диванчиком и старым платяным шкафом, откуда выудил немного сухой одежды и полотенце. Влезать в чужие вещи не хотелось, особенно в вещи Даниэлле, лежащие здесь с незапамятных времён, но крутить носом в такой ситуации, равно ходить в одних только мокрых трусах. Ал неохотно облачился в большой ему, колючий свитер да грубые плотные штаны, пока Энтони зябко растирался полотенцем и извергал изо рта неразборчивые итальянские ругательства. Мистер Мур невольно засмотрелся на худощавое тело, вылизанное слабым светом, льющимся сквозь крохотные окна. Прокатился глазами по острым позвонкам на спине до поясницы и слабо улыбнулся. Вокруг на много километров никогошеньки, они в кои-то веки могут не шторить окошки, не озираться по сторонам, не быть «потише». Непозволительная роскошь, доступная в моменты краткой ночной идиллии в Доме №47. И до кучи ко всему прочему, они застряли здесь до завтра. Аластор почувствовал сладость на корне языка, прикрыл глаза, потянул носом влажный спёртый воздух. Хотелось прочувствовать момент, ощущение, остаться в нём подольше. Лишь насладившись мгновением сполна, мистер Мур закатал рукава и вышел в маленькую гостиную, занялся камином. Огонёк получался скромный, неказистый, почти робкий, но уже извергал из себя тепло. Бейли шуршал по дому где-то там, вне поля зрения. Услышав звонкий голосок, звучащий громче необходимого, Ал, разморённый и пригретый, медленно повернул голову на звук. — Спасибо, господи, за то, что наделил эту рыжую башку интеллектом, — разорялся Энтони, держа в руках несколько контейнеров с приготовленной заранее едой. — Потому что я уже подумывал начать жрать тебя, Бемби, — хохотнув, отставил еду на круглую поверхность стола и полез рыться дальше в тяжёлый саквояж, который поехал в путешествие с ними вместе. — Ох, Синди Лу, я же прекрасно знаю твои аппетиты, — ухмыльнулся Мур и заметил небольшую книжечку, мелькнувшую в смуглых пальцах. — Мифы древнего Рима? — Энтони заискивающе выгнул бровь, покачав книжкой в руке и сделал пару шагов к камину, легко кинул вещицу на коленки Мура. — Признайся честно, ты просто решил быть романтичным и полностью повторить нашу поездку к морю? — Голубушка, ну как же полностью! Вот, смотри, книга, например, другая! И заночевать нам придётся, кажется, на этом уродливом диване, — поморщившись, Аластор кивнул на предмет мебели, уже сейчас грозно вопящий о том, как сильно на утро у мистера Мура будет болеть вообще всё. — Хо-хо, даже без шёлковых простыней, Энтони! — Блять. Хреново, — философски фыркнул Бейли и упёр руки в бока. У мальчишки заметно дрожат ноги. Он недовольно шмыгнул носом, скрылся вновь в недрах дома, а возвращаясь, уже расправлял большое изувеченное пятнами одеяло, отправленное сюда в ссылку, доживать свои дни. — Ну, от холода не сдохнем. Хотя… Если ты прям готовился, то согреться можно разными способами, — мальчишка сально подёргал бровями и загыкал. Накинул одеяло себе на плечи, бухнулся рядом и сгрёб Мура к себе поближе, укрывая и его. Совсем скоро сделалось хорошо. Мужчины молча притёрлись, прижались друг к другу, пригрелись — разморило окончательно. После такого насыщенного дня хотелось перевести дух. Дождь безумно барабанил по крыше, подоконникам, снаружи громыхало. Огонь в камине переливался рыжим и красным, озаряя помещение слабым светом, тихонько хрустел, потрескивал. Хорошо бы сейчас горячего чаю и радио-приёмник. — Почитаешь, amore? — сипло, почти сонно спросил Энтони, подняв свою котёночью моську на мистера Мура, и тот ощутил, как сердце кувыркнулось в груди. Как ему откажешь? — Ты что, специально взял эту бурду? Потому что про Рим? — добавляет Бейли смешливо, опять роняя голову на плечо мужчины. — Деточка, нужно же как-то приобщаться к твоей культуре, — отстрелялся мистер Мур. — Ты сам-то хоть что-то знаешь? — Я? Пф! Да откуда? В американских школах, знаешь ли, Бемби, всем похуй на древний Рим! — Что ж, тогда это будет интересным опытом для нас обоих, верно, Банши? — Ал чмокнул мальчишку во влажный затылок, потёрся носом о макушку и улыбнулся уголками губ: Бейли сполз ему под руку, обнял, прижался ухом к груди и немного повозился суетливым щенком. Мистер Мур тяжело вздохнул, прочистил горло, нашарил и открыл книгу:

Гении и юноны

У каждого римлянина был свой гений — божество, сопровождавшее его в течение всей жизни — от колыбели до могилы, побуждая человека к тем поступкам, которые он совершал на жизненном пути.

Один за другим, мифы и легенды сменяли друг друга. Аластору нравилось читать для своего мальчика. Бейли всегда был крайне благодарным слушателем, для него хотелось постараться, потому мистер Мур сдабривал текст яркими интонациями и даже щепоткой актёркой игры. Энтони даже взбодрился, вслушиваясь в мягкий голос крайне внимательно, ровно до тех пор, пока желудок его не подал сигнал бедствия, оповещая о том, что надо бы туда что-то положить. Мур проигнорировал звук, не сдержал улыбки и решил посмотреть, как долго Бейли сможет вытерпеть и не сорваться. Ответ: три минуты. После юноша засуетился и принялся разводить бурную деятельность. Мистер Мур же, в свою очередь, сам собой парадировал радио-приёмник и продолжал развлекать белокурое чудовище рассказами. На маленькой плиточке Энтони нагрел воды, заварил чаю, густо пахнущего на всё крохотное пространство домика чабрецом, лимонной цедрой и корицей, затем разогрел джамбалайю, нашёл какую-никакую посуду в ящиках гарнитура и накрыл на стол. — …И тогда, дал Юпитер попробовать Юноне — матери всех богов глоток мёду: «такой прекрасный вкус нуждается в защите!» согласилась Юнона. «Супруг мой, я предлагаю вам дать каждой пчеле жало. Но дар этот не будет безвозмездным. Я знаю!.. Любая пчела, которая воспользуется вашей милостью, должна будет заплатить своей жизнью. Тогда, у каждой будет выбор — защищать и умереть или поделиться», — сказание «О пчеле и Юпитере» увлекло обоих настолько, что горячая еда до сих пор была нетронута. Даже Энтони: сгорбился над столом, выпучив зелёные глазища, медленно моргал и осторожно цедил чай, вслушиваясь в мягкий голос своего мужчины. Шаркнула страница. — …Маленькую пчелу, однако не зажалили до смерти сородичи, когда она рассказала, что навлекла беду весь свой род. Но с тех самых пор всякая пчела, решившая использовать жало, должна дорого заплатить за милость Юпитера, — Аластор поднял голову, размял шею и аккуратно закрыл книгу. — Это жестоко, — хмыкнул и сморщился. — Это не помощь, это насмешка какая-то, — раздражённо добавил Бейли и хлопнул ладонями по столу, выражая крайнюю степень возмущения. — Деточка, боги имеют бесконечную власть и вольны насмехаться, сколь им угодно, — промурлыкал Аластор, пожимая плечами. — Будь у пчел мозгов чуть больше, они сообразили бы, как защитить улей без третьих лиц. — Сказал человек, способный раздавить любую из них одним ударом, — фыркнул Бейли. — На кой чёрт уповать на всех этих надменных ублюдков, раз они обходятся так с беззащитными крохами?! — О-о-о? Деточка, неужели мы ступили на скользкую дорожку обсуждения религии? Энтони, ты читаешь газеты? Знаешь, не так давно в Орлеане «господь» обрушил крышу церкви на головы прихожан, распевавших гимны. Тебе не кажется, что наш «бог», если таковой имеется, ничем не лучше языческих предшественников? А если так, то… Почему вы уповаете на волю его? — высокопарно поинтересовался Аластор, уложив подбородок на мостик из ладоней. — Блять, иди в задницу, Ал, — Бейли закатил глаза. — Жестокость и справедливость можно легко спутать. Пути господни неисповедимы, — Энтони быстро заморгал, лицо выдало его с потрохами: занервничал, заёрзал. Аластор знает, что эта тема для юноши болезненна. Воспитанный в крайне набожном семействе, Бейли порой становился совершенно невыносим в подобных спорах. Всякий разговор о концепции мира меж ними двумя непременно рано или поздно превращался в настоящую грызню. Ха-ха, хотя мистер Мур предпочитает думать, что они не грызутся, а дискутируют. — «Все испытания, с которыми до сих пор вам приходилось сталкиваться, были ничем иным, как обычными человеческими испытаниями. Бог никогда не допустит, чтобы вы были испытываемы сверх сил, и Он верен Своим обещаниям. Когда вас постигает испытание, Он даёт вам и выход, так чтобы вы смогли его перенести», — воинственно процитировал писание Энтони, нахмурил светлые брови, смотря исподлобья тем самым взглядом, с которым обычно спускает курок. — В случае тех бедолаг в обители выход и впрямь был! Даже несколько! Ну, знаешь, mon аnge, в церквях всегда куча дверей! Вот только, мёртвым они ни к чему, — ухмыляется Мур, бегло облизывает губы, видя, очевидное закипание юной пассия. — Если они были правоверны, им нечего было бояться, Он забирает лучших к себе, избавляя от тягот бытия, — мальчишка почти шипит, щурится, и так сильно нравится Аластору, так завораживает, будто пламя, зарождающееся в глубине очага. Хочется потрогать, подразнить, подбросить дровишек, но перспектива обжечься или, что более вероятно, быть больно укушенным предупреждает сии действа. Мур молчит, беззастенчиво любуется взвинченным юношей, натужно старается смолчать, но слова сами вылетают изо рта: — А мы? — короткое, резкое, как пуля. Бейли распахнул глаза, резко втянул носом воздух и осёкся. — Как ты считаешь, детка, как долго нам нужно молиться, дабы твой бог позволил войти в его обитель? — Я считаю, что тебе нужно заткнуться и есть, — Аластор поклясться может, что заметил где-то там, в глубине фисташковых глаз животный страх и что-то ещё. Что-то мрачное, горькое и абсолютно отчаянное.

Разодрав колени в кровь, сточив чётки до основания, моля о прощении денно и нощно, Энтони не сумеет отмолить ни одного из них. Никогда. И это понимали оба.

Дождь за окном подутих, в гулкой тишине убогой кухоньки стук вилок о тарелки казался громогласным и всепоглощающим. Аластор время от времени бросал взгляд на лицо мистера Бейли и подмечал, что черты его грозного личика смягчались по мере того, как пустела тарелка. Энтони просто был голоден, только и всего. К концу ужина инцидент будет исчерпан.

1965 год Гретна, Штат Луизиана США

Радиостанция Гретны 19:25

7 марта

— …Итак, отец Вайль, в завершении нашего долгого разговора о вашем паломничестве было бы кощунством не задать вопрос, интересующий если не всех, то огромное количество слушателей: как много вы прошли и сколько же вам осталось? — это занимательно. Ох, как же это занимательно, уморительно и беспрецедентно глупо! Гапри, этот самодур, что обычно не подкидывает ровным счётом ничего путного, в кои-то веки откопал алмаз. Нет, не так: бриллиант. Как только старый дурак объявил, что птичка на хвосте принесла весть о кучке фанатиков, идущих к Гретне аж из Джексона, и пожелал заиметь интервью с предводителем идиотов, Аластор ощутил себя тем самым мерзким отличником за первой партой. Если бы только можно было тянуть руку, трясти ею, будто в припадке и повторять: «я-я-я, можно я!» — мужчина непременно поддался бы этому порыву. Ал был уверен, что никто из его бездарных коллег не сумел бы раскрутить диалог в достаточной степени, не задал бы правильных вопросов, не сделал бы так, как-то сделал мистер Мур сегодня. Идёт второй час записи, горло неприятно першит, грудь сводит от желания прокашляться, но Аластор доведёт дело до конца. Сделает идеально, как привык. Мужчина неторопливо поднимает стакан с водой, делает пару глотков, разглядывая перед собой божий одуванчик: обаятельный мужчинка в годах, волосы — перец с солью, лицо испещрённое мимическими морщинами, блаженная мягкая улыбка и широко расставленные тёмные глаза. Облачённый в костюм, гость аккуратно поправляет колоратку на шее, склоняется к микрофону и открывает рот: — Мы уже прошли четыреста двадцать километров с остановками в маленьких городах, нуждающихся в помощи. Господь любит всех своих детей, а мы, как его глашатае, как оплот Его любви, обязаны держаться друг друга, нести Его слово и протягивать руку помощи. Финальной точкой нашего путешествия является Новый Орлеан, куда мы и отправимся, как только закончим с послушанием здесь. — Позволю себе заметить, отец Вайль, вам осталось сделать последний рывок. Правду говорят, что вера позволяет людям отращивать крылья? — Ал прикрыл рот ладонью, чувствуя слабые спазмы, подкатывающие к горлу, на силу сдержал приступ кашля, и сморгнул влагу, застывшую в глазах от напряжения. — Сын мой, вера ведёт по жизни красной нитью, — высокопарно отмочил мужчина, и Аластор подавился смешком. Держаться становилось практически невыносимо. — Земное всё прах и тлен, и блажен тот, кто бросил якорь не в эти бездонные волны! Имеющий веру имеет всё и ничего потерять не может. Господь сотворил нас, даровал всё, что мы имеем, и верить в него — лишь малая часть, которую человек может дать взамен. Где был бы род людской без веры, мистер Мур? — Пути господни неисповедимы, — Аластор расплылся в улыбке и развёл руками, медленно выдохнул, преодолевая мерзкий приступ совсем. — От лица горожан Гретны и своего собственного хочу поблагодарить вас, отец Вайль, за всю ту благодать, что вы пронесли по побережью до нашей глуши!.. Мистер Мур привычно прощается со слушателями, ловит странный какой-то взгляд на себе. Будто мужчина напротив уловил-таки тонкую иронию в серьёзных интонациях радио-ведущего. Услышал и смолчал — какая прелесть! Запись подошла к концу. Наконец можно позволить бронхам чуть потанцевать. Как только звуковик дал отмашку, Ал выпростал из внутреннего кармана алого пиджака платок и шумно закашлялся, прикрыв им рот. Подарок Энтони не простаивал. Нужно будет попросить засранца сшить что-то подобное или поправить уже имеющиеся вещи: карманы. Обилие карманов оказалось крайне удобным. Аластору очень понравилось распихивать ножи, таблетки и прочую мелочёвку и иметь к ней секундный доступ. Снаружи громко: коллеги переговариваются, обсуждают рабочие моменты и не то что бы шибко обращают внимание на, вышедших из рубки, мужчин. — Спасибо, что пригласили, мистер Мур, — первым заговорил святой отец, прерывая затянувшееся молчание. Аластор уже улыбнулся уголками губ, хотел было что-то ответить, как вдруг очередной приступ кашля накрыл с новой силой. Мужчина опять зажал платком рот. На краткий миг у него создалось чувство, что вот ещё чуть-чуть, и он совсем неромантично выплюнет свои лёгкие. — Мистер Мур, всё хорошо? — встревоженно спросила Бекки, прижимая к груди планшетку с какими-то невероятно важными бумажками. Аластору пришлось прочистить горло, стряхнуть с голосовых связок мерзкую густую жижу, мешающую говорить. — Разумеется, нет, дорогуша! — делано-ласково выговаривает мужчина, нахмурившись. — Милочка, сколько раз вам повторять, что перед записью студию следует проветривать. Этот воздух суше пустыни летом! — Мур глубоко вздыхает, глядя на стушевавшуюся Ребекку и спешно переводит взгляд на Вайля, что терпеливо ждал: — Прошу прощения, дружище. Рабочие моменты, — поясняет он, вернув лицу будничную лёгкую улыбку. — Спасибо, что пришли, отец Вайль. Признаться честно, вам следовало бы заделаться диктором, а не проповедником. С вашим-то голосом это почти кощунство! — поддевает Мур, рассматривая мужчину. — Вы слишком добры, Аластор, — с мягким смехом отвечает гость, оправляя полы пиджака. — Этот дар послан мне богом лишь для того, чтобы направлять заблудшие души на путь истинный. Сомневаюсь в том, что сумел бы вплетать яд и иронию в каждую свою фразу так ловко, как это делаете вы. — Туше, — смеётся Мур и бросает взгляд в сторону дверного проёма, приглашая мужчину выйти из рабочего помещения. Мягкий ковролин спешно побежал под парой пар ног. — Не хочу делать громких заявлений, отец, но каким бы добрым христианином я ни был, люди так или иначе склонны интересоваться и воспевать ублюдков, а потому приходится соответствовать. В конце-концов, я всего лишь слуга народа. — Добрый христианин? А звучите, будто змей-искуситель, мистер Мур, — в том же колком тоне отвечал священник. — Но я понимаю, о чём вы. — О, вы слишком высоко задираете значение моей скромной персоны, — Аластор одарил мужчину одной из своих очаровательных улыбок. За этим странным разговором двое добрались до стойки регистрации и застыли в паре метров от парадного входа. — Вас подбросить, дружище? Вы, наверняка держите путь в городскую церковь? Если да, то нам по пути. — Благодарю за предложение, но мы ещё не добрались до самого города. — И где же вы обосновались? — Местный приход с кладбищем. Территория нуждается в уходе, а тамошний пастор был крайне рад помощи, — пояснил священник, на что Аластор ухмыльнулся уголком губ. Ах, тот приход. — Ну не могу же я отпустить глашатая господнего позволить пёхом пробираться по нашим неспокойным дорогам. Позволите сделать хорошее дело и подвезти вас, отец Вайль? — Мур вынул из кармана ключ, подбросил в ладони, ответом ему стала кривая улыбка священника. Ал не вполне понял, что она обозначает, но и додумывать не стал — много чести. Забавным показалось и то, что Вайль не потратил времени на препирательства, даже приличия ради, оно и к лучшему. Не прошло и пяти минут, как двое мужчин устроились в чёрном Монтеррее. Солнце клонилось к закату. Дни постепенно становятся длиннее и жарче. Предчувствие лета вгоняет в тоску. Мистер Мур всматривается в залитый кровавым маревом горизонт, в чёрные пики сосен, что вскоре сделались бесконечным длинным забором, стоило лишь чуть-чуть отъехать от цивилизации и вырулить на объездную. Так короче. Теперь можно и газку поддать. Аластор методично ускоряет ход авто, задумывается о своём, о насущном: вчера вечером мистер Бейли умчался по указке отца на очередные безумные танцы с пушкой в руках. Мальчишка обещался быть сегодня. Будет ли? Чёртов истеричный полу-итальянский поганец частенько демонстрирует свое тотальное отвращение к временным рамкам. Даже если он и говорит: «буду завтра», — «завтра» может сделаться вполне себе и тремя днями и целой неделей. Кому, как не мистеру Муру знать обо всех этих очаровательных закидонах юной пассии? И всё же… Аластор ощущает невнятную какую-то тревогу, сосущую под рёбрами. В последнее время состояние Энтони сделалось несколько… Нестабильным? Мистер Мур уверен на девяносто три процента, что виной всему усталость. Даниэлле совершенно не жалеет своего сына, валит-валит-валит на него непосильную ношу, шквал заданий, гоняет по окрестностям и до кучи ко всему: доволен бывает редко. Энтони говорил: «торги на чёрном рынке, ежегодное событие и бла-бла-бла». Глупый щенок. Следовало бы пристегнуть его к кровати и не выпускать, покуда не проспится и не отдохнёт, как следует. Разумеется, да: усталость, стресс, вечная дорога, малое количество сна, но… Семь процентов. Мур неторопливо выкрутил руль, вошёл в поворот и разжражёно дёрнул носом. — Аластор, могу я задать вам вопрос? — голос святого отца выдернул из мыслей, будто из тёплой воды в холод. Ал приподнял уголки губ, скосил глаза на мужчину рядом. — Разумеется, отец! За приятной беседой и дорога короче, верно? — бодрым дикторским тоном произносит Мур, но видит бог, настроение от одной лишь краткой мысленной осечки упало ниже плинтуса, и даже гипотетическая жаркая дискуссия не в силах его оттуда отодрать. — Что вы имели ввиду, говоря о «неспокойствии»? Неужели, те слухи, что ходят о Гретне правдивы? — О-хо-хо, дружище, будьте так любезны уточнить: какие из? — О том, что много лет в этих местах пропадают люди. И о «монстре», в том повинном, — голос святого отца не дрогнул, но заметно снизился, взгляд его тёмных глаз коснулся виска. Слова мужчины приятно погладили чудовище, мирно спящее внутри. — Дружище, люди склонны драматизировать и страшиться того, чего не понимают. Да, у нас здесь много потеряшек, но оглядитесь по сторонам, отец Вайль: город построен на болотах! Один неверный шаг в чащобу, и смерть, — пожимает плечами Аластор. — Такими уж господь сотворил топи! Что же о монстрах, то это не более, чем преувеличение, друг мой: нет страшнее твари, чем человек. Тот, кто душегубствует здесь, в окрестностях состоит из плоти, крови и тоже смертен, — Аластору делается смешно от происходящего. В зеркале заднего вида отражается задумчиво-скорбное лицо Вайля. — Скажите, Аластор, вы верите в бога? — интересуется тот негромко. — О, что за вопросы, пастор? Разумеется, само-собой, — кивает Мур, входя в очередной поворот. — Но… желал бы не верить. — Почему же? — Тогда не пришлось бы мириться с мыслью о том, что наш творец — ребёнок с дерьмовым характером, — мужчина на пассажирском грустно-неохотно ухмыльнулся уголком губ. — Ведь это утверждение многое объясняет. — Например? — Вайль отвёл взгляд в сторону, всматриваясь в летящий лес за окнами авто. — Он создал нас безгрешными и судит за грехи? Не видите ли вы в этом некой иронии? Такой очаровательной детской непосредственности? — Пути господни неисповедимы, Аластор, — разговор прерывается. Мур чувствует, что победил, хоть и негласно. Слишком много болтать с этим человеком не стоит. Гретна — маленькая. Здесь любой писк разлетается со скоростью звука, а потому любой слушок может упасть пятном на идеальную репутацию всеобщего любимца. Семь процентов. Проклятые семь процентов. Аластор нервно прикусил щёку с внутренней стороны. Мужчина изо всех сил гнал от себя нехорошие мысли, но не мог не допускать их до разума совсем: кокаин. Наркота и алкоголь не шибко полезны сами по себе, но порой Аластору кажется, что Энтони перегибает палку. Мальчишка стал чаще нюхать, взрываться, злиться, вести себя слишком нервно и почти параноидально. Это — ха-ха — пугает. Мистер Мур не понимает, как подступиться к данной теме поделикатнее. Он прекрасно осознаёт, что это часть жизни Бейли, при том, весьма табуированная в обсуждении. Сам Аластор считал, что мистер Бейли — мальчик взрослый, и сам может прекрасно разобраться, что и сколько ему упарывать. Мистер Мур не хочет верить в то, что белокурое чудище не способно себя контролировать. Усталость. Да. Всему виной усталость. Монтеррей аккуратно запарковался около белого заборчика знакомого прихода. Выйдя из авто, Мур бегло зацепил взглядом кладбища и заметил муравьишек-людей, снующих туда-сюда с инструментами труда труда наперевес. Ал ухмыльнулся: непонятно, насколько велик процент помощи и её качества, но уж что-что, а видимость бурной деятельности паства Вайля развела на славу. — Не зайдёте, мистер Мур? — интересуется священник, и Ал равняется с ним. Отчего не зайти? — Вы разбили кемпинг позади храма? — интересуется Мур, глянув на мужчину. — Погода нам благоволит, — отсмеивается мужчина. Деревянные ступеньки бегут под ногами, тяжелые двери пропускают сквозь себя двоих. Повеяло ладаном и пылью, Аластор прикрыл рот ладонью и закашлялся. Горло припекло волной першения и нудной, неприятной боли. Господи, угораздило же Ребекку снова так опростоволоситься! Ал ссутулился, зажмурился, стараясь не шуметь слишком очевидно. Зала ощущалась чрезмерно тихой, сиротливой, пустынной, лишь редкие люди сидели на скамьях в ожидании вечерней мессы. — Уж не приболели ли вы, Аластор? — вкрадчиво интересуется Вайль, когда Мур совладал с приступом кашля. — О, глупости, всего лишь очень сухой воздух, — отмахнулся Ал и заскользил взглядом по пространству дальше, подмечая знакомые лица, затылки, голоса.

Всё померкло в один миг.

Всё потухло, замолкло, всё перестало иметь смысл.

Взор заливает иссиня-фиолетовым и золотым и зелёным.

Аластор подавился вдохом, увидев его разбитое лицо: внушительный фингал под глазом цветом в спелую сливу или маракую, окружённый тонкой сеточкой лопнувших капилляров, распухшая скула, острый, подрагивающий — на каждый вдох — нос, всклоченные волны белокурых волос, собранные в неаккуратный хвост на затылке. Напряжённые колени, упёртые в узкий генофлекторий перед потёртым, выцветшим образом «благовещения Богородице». Губы Бейли, трепещут, словно яркие хвосты экзотических рыб, пальцы рук, сцепленные друг с другом оплетают чётки: тяжёлый серебряный крест касается узкого запястья. Мистеру Муру думается, что он уверовал во всё в тот самый момент, когда увидел его здесь и сейчас. Нестерпимо захотелось сделаться этими проклятыми бусинами, соединёнными меж собой серебром, сдавленными меж — наверняка — горячих ладоней. Захотелось сделаться чётками, которые Энтони так трепетно перебирает в пальцах, крестом, поминутно целующим его тонкую руку. Меж убогого, жалкого, потрёпанного убранства прихода, меж лжи, фальши и трагикомедийной деланой добродетели, навязываемых религией, мистер Энтони Бейли кажется светочем, сошедшим с небес ангелом. Настоящим, без гвоздей. Аластор нервно облизнул губы, вглядываясь в изувеченное скорбное лицо: светлые брови сведены к переносице, щёки поблёскивают. О чём в самом деле может молиться человек вроде мистера Бейли? Просит отпущения грехов? Или, быть может, о здравии и благополучии близких? Интересно, молится ли Энтони за Аластора? Смуглые пальцы рваным росчерком крестят юношу трижды. Он медленно поднимается, припадает губами к блёклой руке Богородицы, прижимается всем лицом и снова что-то говорит. Не так: шепчет. Мистер Мур поражённо, неподвижно наблюдает за юношей в какой-то абсолютно новой ипостаси и вдруг лбом разбивается: Энтони неиронично верит во все эти христианские бредни. Злость и раздражение пронзили резко, внезапно, больно укололо висок. Весь облик захудалой церквушки вдруг сделался оскорбительными. Как смеет Бейли приклонять голову здесь? Целовать и молиться тому, что не годится ему и в подмётки? Не-ет. Нет-нет-нет. Мистер Мур встрепенулся, дёрнул головой в сторону, вцепился взглядом в лик Мадонны с ягнёнком и младенцем Христом на руках. Та самая фреска, что на похоронах старухи Блант и толкнула Аластора в поэтическое безумие, та, благодаря которой мистер Мур впервые осознал, как прекрасен этот пропащий мальчишка. И вот сейчас, мужчина не может сглотнуть тугой комок в горле от возмущения: она ужасна. Уродлива. Как он мог сравнивать эту фальшивую гадость с Энтони, что одним своим видом затмевает всё: каждый предмет в пространстве. Не может ангел божий преклоняться перед такой дрянью. Ему, будто будет мал любой храм, построенный рукой человеческой. Мур вновь упёрся светлую макушку: Заходящее солнце едва-едва заглядывало в витражное круглое окошко над алтарём. Свет беспомощно путался в растрёпанном золоте волос, играет с ними, живописно подчёркивает мокрое подбитое лицо. Аластор медленно, тяжело втянул воздух и вытолкнул его из лёгких. Богоподобен. Энтони — богоподобен. — Задумались о чём-то, Аластор? — бесцеремонно вмешался сраный проповедник, влез в стройную вереницу приятных мыслей, в безупречную сцену созерцания. Мистер Мур неиронично сунул руку под пиджак, пальцы скользнули в один из карманов и сжались на костяной рукояти ножа. Невероятным усилием воли мужчина подавил желание зарезать ублюдка рядом прямо сейчас. Это было бы великолепно. Нож вошёл бы в живот, пониже пупка, и вверх: вспороть до люстры рёбер. Нелепо выпавшие внутренности ввергли бы окружающих в ужас, они ринулись бы прочь? А может, и даже лучше, нет: зрители. Скованные ужасом люди остались бы на своих местах. Они бы прозрели, они бы поняли всё, увидев кровавое жертвоприношение. Мистеру Муру вполне хватило бы сил дотащить тушу до алтаря, швырнуть туда, под распятие Христа и поймать его обескураженный, растерянный взгляд. Энтони бы понял. Энтони всегда понимал и сейчас… — О, да, друг мой, задумался, — плавно переведя взгляд на святого отца, Мур расплылся в улыбке. — Дом божий — самое лучшее место для процессов подобного рода, не считаете? Упорядочивает мысли, дарит ощущение покоя и… Как бы выразиться? — Мур быстро пощёлкал пальцами. — Умиротворенного просветления. — Мистер Мур! Здравствуйте! — местный пастор выплыл откуда-то сбоку и вклинился в разговор. Аластор смерил коротким взглядом обоих мужчин, расплылся в вежливой улыбке и чуть склонил голову в приветствии. — Пастор Джефф, рад вас видеть, — пожав мужчине руку, Ал торопливо глянул на Энтони, убеждаясь в том, что тот всё еще богохульно молится в жалком закутке в самом конце зала. Бейли на месте, всё в порядке. — Особенно в таком добром расположении духа. Кажется, внезапные гости пришлись очень кстати ко двору? — Мистер Мур, вы даже не представляете насколько. Отец Вайль и его люди — гости невероятно благодарные, — с улыбкой произнёс местный пастор и взглянул на своего гостя. — Да бросьте. «Если человек, живущий в достатке, видит своего брата в нужде и не пожалеет его, то как в нём может быть Божья любовь? Дети, давайте будем любить не только на словах, языком, но и на деле, истинной любовью», — очередная библейская цитата режет ухо. Аластор незаметно дёрнул носом, не сумев сдержаться. Они не понимают. Они ничего не понимают. Не осознают своей ущербности, своей непроходимой тупости. Скулы больно сводит от общего лицемерного бреда, кружащего изо рта одного святоши в рот второго. Тупицы. — Первое послание от Иоана, — Джефф качнул головой. — Наши добровольцы и за месяц не управились бы с тем, что вы сделали за последние двое суток! Что скажете, если мы устроим воскресный обед в вашу честь? — Ну что вы, не стоит, отец Джефф. Мы все здесь заняты общим делом, я уверен, ваша паства оказала бы такую же помощь своим братьям и сестрам, если бы была на нашем месте, — со смехом отвечал Вайль. — «Остерегайтесь совершать богоугодные поступки при людях, иначе не получите вознаграждения от вашего Отца Небесного», — процитировал Джефф, и вот сейчас Аластор почти закатил глаза. Интересно, как долго, например, они намереваются нализывать друг другу задницы? — Хочу, чтобы вы знали, отец Вайль, так или иначе, мы благодарны вам от всех наших сердец… Пока святоши вели свою невероятно-нудную беседу, Аластор вновь проверил убогий угол на наличие своего ангела и приподнял бровь, не обнаружив Энтони. Ал почти запаниковал, когда внезапно побитый щенок вклинился в их небольшую компанию, подкрался из-за плеча старика Джеффа: — Здорово, пастор Джефф, — выплюнул сходу, шмыгнул носом, окинул взглядом незнакомого мужчину, зацепился за его колоратку и лишь затем бегло скользнул по мистеру Муру глазами, напрягся. Почти сразу отвернулся, словно спрятаться попытался. Энтони не любит представать взору в таком виде. Думается Аластору, что тот считает синяки подтверждением его надуманной «никчёмности». Бейли переживает о фасаде едва ли не больше, чем даже мистер Мур. Но справедливости ради, выглядит засранец и впрямь неважнецки. — Уже закончили, Энтони? Я видел, что вы пришли, но не посмел тревожить, — говорит мужчина и легко хлопает по плечу мальчишку, на что тот едва заметно морщится. Мур по этому короткому жесту понимает, что бит мальчишка не только по лицу. Аластор ощущает тревогу и злость, что подступали всякий раз, когда Бейли огребал. — Вы плохо выглядите, сын мой, всё ли благословясь? Не ввязались ли… — Всё путём, отец, — отвечает Энтони и давит улыбку. — Всё нормально. Закусился со стайкой деревенских на заправке. Если моя рожа вас пугает, это вы их ещё не видели, — надсадно хохотнул парень. От улыбки разбитая губа треснула, юноша торопливо слизал крупную каплю крови. — Мистер Бейли, ну что же вы, мы ведь всё-таки в церкви! — Аластор не удержал язык за зубами, поймал короткий злой взгляд зелёных глаз. — Святой отец, подскажите, грешно ли хвастовство? Как бы молодому человеку не пришлось вернуться в угол и начать заново, — Аластор едко улыбается и хочет продолжить фразу, но под рёбрами заклокотало снова. Мужчина спешно захлопал себя по карманам, ткнулся губами в платок, шумно закашлялся, даже отошёл в сторону, пропустив сентиментальное знакомство Энтони и святоши-гостя. Болезненные спазмы сводят грудь, горло печёт, глаза мокнут. Может быть какая-то сезонная аллергия, которая спала долгие годы? Мистер Мур спешит восстановить дыхание, утирает ладонями глаза, медленно выдыхает — у него страшно горит лицо. Пережив очередной приступ, Ал оборачивается: Энтони больше не походил на безупречного скорбящего ангела. Он переключился, как по щелчку и вот уже с весёлым энтузиазмом разговаривал с обоими священниками, как будто даже на одном с ними языке. Аластор остался на месте, полностью сознавая свою неуместность в разговоре, предназначенном для личностей возвышенных, воцерковлённых. До слуха доносятся обрывки фраз: «Воскресная месса», «добрый христианин» и «исповедоваться». Мур терпеливо дожидается момента, когда отец Вайль распрощается с двоицей и, наконец удалится. В тот же миг, оставшись наедине с Джеффом, Энтони вынимает увесистый бумажный пакет, вором озирается по сторонам и пихает его в руки мужчине, бурчит: «от нашей семьи». Пастор касается худого плеча, явно говорит что-то там ещё, и лишь после мужчины прощаются. Энтони хищно движется Муру навстречу с непонятной какой-то, прохладной ухмылочкой: — Ты что здесь забыл? — шипит сквозь зубы, нервно бегает глазками из угла в угол. И так он в своём недовольстве очарователен, что Аластор не может задавить мягкой улыбки. — Ой ли, деточка, ой ли? — шепнул мистер Мур нараспев, дёрнул за рукоять тяжёлую дверь храма, по-джентельменски провёл рукой, предлагая мистеру Бейли выйти. Прохладный южный вечер встретил двоих последними мгновениями алого зарева. Задребезжали, вспыхнули фонари, повеяло влажной землёй и скошенной травой. Закурить захотелось прямо здесь, на ступенях, но Аластор, так и быть, решил дотерпеть до машины. — Подбросил приглашённого гостя до места назначения, считай добродетель совершил! — оповестил мужчина будничным тоном. — А давно ли мы сделались такими сладкими? Колись, Мур, полтора часа издевался над святым отцом в своём гнилом эфире? — беззастенчиво спросил Энтони, вынул из мышиного пиджака пачку сигарет, достал одну, заложил за ухо и недоверчиво зыркнул. — Энтони, детка, неужели ты так плохо обо мне думаешь? Я? Издеваться? Над человек в сане? Я что, по-твоему совсем чудовище? — жеманно интересуется Ал, почти мурлычет, замечает, как Бейли утомлённо по-подростковому закатывает глаза и тяжело вздыхает. — Хороший мужик, — вдруг подытожил непроизнесённую мысль мальчишка, скатился по ступенькам и бросил взгляд на кладбище. — Ты думаешь? — Мур лениво последовал за ним. Мужчины неспешно преодолели недлинный путь до белоснежного заборчика и остановились в паре метров от своих авто. — О, ну начинается. Давай, наваливай, чё ты в нём углядел? — расфыркался Бейли, сделал шаг за ограду и немедленно закурил. — Ну, скажем так, голубка, в моей картине мира «истинная» вера несовместима с тщеславием и фанатизмом, а преподобный Вайль, кажется, сочетает в себе оба этих качества. — Боже, Ал, в моей картине мира ты — душный старикан с паранойей, — вяло огрызается Энтони, лениво потягивается и выпускает изо рта серый дымок. — Вы знакомы пару часов, а ты уже вешаешь ярлыки. Вон, посмотри, сколько его паства сделала просто так, бесплатно. Это место уже давно не выглядело так живописно, — Энтони кивнул в сторону паломников, заканчивающих свою работу. — Банши, это и пугает, — Аластор ухмыльнулся, облокотился о студебеккер бёдрами, глядя в одну с Энтони сторону. — Только конченный псих способен убедить целую толпу выйти из тёплых домов и отправиться в пешее путешествие длинной в пять сотен километров. Ха-ха, детка, если это не внушает тебе хотя бы лёгкую тревогу, то есть к тебе некоторые вопросики, — Ал легонько толкнул Энтони локтем под рёбра. Бейли хотел было ответить, Мур был уже готов был отбивать, но организм решил иначе. Вдохнув сигаретного дыма, Аластор почувствовал, как грудь сковало болью, бронхи зачесались, очередной приступ кашля вырвался изо рта, заменяя тысячу слов. — Эй-эй, ты чего? — Энтони мгновенно засуетился, положил ладонь меж лопаток Ала, схватил за запястье, проявляя крайнюю степень обеспокоенности. — Ал? Ты заболел? — Не говори ерунды, — прочистив горло, Мур потянул заложенным носом воздух. — Ты смеешься, что ли? Вон, аж красный весь! — Энтони неосторожно потянулся губами ко лбу, Аластор увернулся. Этого им ещё не хватало! Попасться таким глупым образом? Вот уж дудки. — Мистер Бейли! — красноречиво шикнул Ал и остановил юношу коротким движением руки. — У меня конское здоровье! В последний раз я болел лет десять назад! — засопротивлялся раздражённо и поймал дикий прищур напротив. — Ага-да, только вот после контрастного душа на выходных даже я не шибко хорошо себя чувствовал, — шепотом лютует Бейли и шлёпает мужчину по плечу. — А ты вообще старый, заболеешь и сдохнешь послезавтра! — агрессивная забота веселит. Аластор закатывает глаза, выплёвывает смешок и глубоко затягивается, глумясь над недоверием глупого львёнка. — Энтони, если бы я заболел, я бы, поверь, сумел это распознать, — отмахивается Мур и упирается взглядом в распухшую физиономию юноши. — Лучше расскажи, кто тебя так красиво разукрасил, — Ал ловко переводит стрелку, на что Энтони смущённо прячет взгляд. — Обычная драка. Ничего серьёзного, — хмыкнул он, дёрнув плечами. — Из-за обычных драк ты не стал бы плакать, Энтони, — тише добавляет мужчина, заглядывая в глаза юноши. — Что стряслось? — Да блять, всё нормально! Всё хорошо. Просто… — Бейли тушуется, кусает губы, мнётся, выдавливает тяжёлый вздох. — Пасквале помер. Словил пулю, — Энтони коротко моргает, дёргает носом, быстро мотает головой, ползёт одной ладонью в карман, вторую руку сжимает в кулак. — Mon ange, я соболезную, — негромко, коротко касаясь плеча юноши. — Он, кажется, был вхож в дом, верно? — Да. Он был хорошим человеком. Мне… Я не смог его вытащить, — Бейли стискивает зубы, порывисто закрывает лицо руками, будто сгорает со стыда в этот самый миг. — Он был слишком молод для смерти. — У смерти нет мерила. Все там будем, банши, — Аластор сжимает напряжённое плечо: хочет обнять, сдавить в своих руках и дать мальчишке прорыдаться, показать, что он рядом. Нельзя. Не здесь и не сейчас. — Едем домой, детка? — коротко предлагает Мур, замечает судорожные кивки и мягко похлопывает юношу по спине. Бейли огибает студебеккер, замирает на полпути к водительскому сидению и вдруг выдаёт: — Хочу к ним, — Ал бросил взгляд на толпу людей, что ленивым пятном двигалась прочь от кладбища. — Как думаешь, может тоже прогуляться до Орлеана? — Хо-хо? Без шёлковых простыней и обеда по расписанию? Деточка, не смеши, — снисходительно улыбается Мур, встав рядом. — Зачем? Проветрить голову? — Они преисполнены благодати и дарят благо другим. Такое не купишь за деньги, — заторможено отвечает парень и уязвлённо обнимает себя руками. — Энтони, вот только смысл паломничества заключается в посещении святых мест. А это просто весёлый кемпинг с работой за постой, — скептично подмечает Мур, сложив на груди руки. — «Если, бывая в этих местах, мы не получаем пользы душевной, то вина от нас, и потому должно укорять себя, а не винить место или что другое», — высокопарно изрёк Бейли не своим каким-то, заупокойным голосом. Аластор им залюбовался. Вот она: поэтика! Вот, как следовало бы проповедовать. Мужчина улыбнулся уголком губ. — Mon ange, ты устал, расстроен и, наверняка, голоден. Поехали. Кружка кофе и кукурузная каша с креветками приведут твой мозг в порядок. Энтони неуверенно оглянулся через плечо, посмотрел-порезал безбожно грустными глазёнками, потрогал пальцами изувеченную часть лица и сел в машину. Красивый вечер. Мистер Мур с уверенностью может сказать, что это был действительно безумно красивый вечер.

1965 год Гретна, Штат Луизиана США

Дом мистера Мура 02:47

9 марта

Страшна не темнота, не один её факт, а то, что в ней прячется. Она пугает всех: хищник или травоядное, оказавшись в кромешном мраке, ты знаешь: за спиной может таиться нечто больше, зубастее или рогатее. Ха! Оно может иметь ночное зрение в отличие от тебя. Вглядываясь в бесконечную белоснежную мглу потолка над головой, он заходится кашлем, жмурит глаза, содрогается всем телом и натужно сдерживает порыв рвоты, застывший кислой массой в глотке. Ему холодно под двумя одеялами, его колотит, по лбу струится холодный пот. Аластора знобит, тело само собой парадирует парк аттракционов, в котором всё крутится, вертится, перекатывается: болит каждый жалкий суставчик, каждая мышца. Мур чувствует: раскалённые веки медленно огибают полукруг глазных яблок, острая режущая боль пронизывает всякий раз, как мужчина пытается посмотреть вверх или закрыть глаза. Голова раскалывается, она ватная и чугунная одновременно. Она облачена терновым венцом. Нос забит омерзительной слизью, да так сильно, что не получается дышать даже одной ноздрёй. Боль аккумулируется в переносице и с точной периодичностью стреляет по вискам. Хватать холодный воздух приходится ртом. Натруженные лёгкие надуваются со свистом, словно умоляют владельца прекратить эту пытку, смилостивиться и сдохнуть уже наконец. Шёлк простыней и одеяла не согревает ни на йоту, а лужа пота, в которой мистер Мур лежит вызывает липкое отвращение. Он ненавидит болеть. Ненавидит то, что не может контролировать, ненавидит блядские процессы, происходящие внутри тела, что борется с инфекцией. Мистер Мур знает, что нужно сделать: пересилить себя, подняться, закрыть окно, выпить жаропонижающее, влить в себя воды — сколько влезет, достать из морозилки мясо, закинуть в кастрюлю и поставить на медленный огонь, чтобы к утру был готов какой-никакой бульон. Возможно, стоит вызвать скорую. Знает, но не может. «Нужно» разбивается о необходимость молча лежать в постели, оставив всё, как есть и тихо ненавидеть себя за то… — Какой ты идиот? — ехидный смешок, холодные влажные губы, коснувшиеся мочки уха. Аластор вздрагивает и бешено мечет взгляд в темноту рядом с собой. Она по-хозяйски развалилась на безбожно-пустой половине кровати, скрестила ноги, облачённые грязными ботинками. Виной ли всему спутанное сознание или температура, но мистер Мур с ужасом, словно в замедленной съемке, наблюдает за тем, как из чёрной дыры в скуле выползает жирная сколопендра и, перебирая лапками, скрывается в гнезде мокрых алых волос. Её алебастровое лицо режет узкая полоска фонарного света, пробравшегося сквозь щель в шторах. Слепой глаз уехал в сторону, а карий, исполненный безумного злорадного сияния, вцепился в лицо смешливо, почти больно. — Заткнись, — вымученно сипит Мур и приложив всё усилия, оставшиеся в слабом теле, закрывает глаза рукой. — Какая прелесть, крошка Ал! — взвизгнула его утопленница и громко хлопнула в ладони, срывая с губ протяжный долгий стон. Аластор чувствует, как узловатые ледяные пальцы зацепились за влажную майку: она перекатилась на живот и с силой упёрла локти в грудь. Приступ кашля, перемежённый с новым болезненным хрипом вырвался из горла. Бело-черный потолок закружился, цветные круги заплясали перед глазами, веки прижгло солёной пеленой слёз. — Как ты там говорил? У нас конское здоровье? Мы ни капельки не болеем, да? Очаровательно! О-ча-ро-ва-тель-но! — ехидничает, скалится полу-разложившимся ртом, и Аластор чувствует, как на корне языка оседает стальной приторно-гнилостный запашок. Мужчина не может выдавить из себя ни звука, не может отмочить ни единой остроты в ответ взбунтовавшемуся подсознанию. — А что в итоге? Капризная деточка в очередной раз пытается свести нас в могилу! Ну давай-давай, вон телефон на тумбочке, может хоть врача попытаешься вызвать? Или что? Наш дебильный бойфренд оказался пророком? «Ты — старый, сдохнешь послезавтра», какая ирония! — ее демонический смех приводит в ярость, на которой мистер Мур выбрасывает руку в сторону, тянется к трубке, ёрзает ею по станции и… Всё. Силы покидают его окончательно. Рука обвисает слабой макарониной. Мистер Мур натужно стискивает вторую, с зажатым в ней ножом, в кулак, будто тешится иллюзией защищённости. — Вот же дура, — сипит мужчина, медленно закрывает глаза и быстро облизывает сухие потрескавшиеся губы. — Ты-то чему радуешься? В твоих интересах, чтобы это тело дожило хотя бы до утра. — Вот ведь правда! Грустно-грустно-грустно, я плачу, видишь, кроха? Ну же, посмотри на меня! — рычит утопленница, и каждое её прикосновение нагоняет всё больше и больше холода. Мистера Мура откровенно колотит. — Не можешь? Какая жалость, — жеманно поцокав языком, тварь мерзко причмокивает губами, ядовито хихикает. — Он ещё и недоволен! Вы посмотрите на него! А ведь я единственная, кто составляет тебе компанию в предсмертной агонии, крошка Ал! Не кажется ли тебе это насмешкой судьбы? Где он? А? Где твоя великолепная Мадонна, Аластор? Опять шляется по своим «очень важным делам»? Всасывает очередную дорогу кокса? М-м-м. Поистине божий ангел. — Замолчи, — гаркает Мур, добела стискивает нож в руке, бессильно сжимает челюсти. — М-м-м, да даже если он явится, милый, будет ли польза? Белобрысая дрянь до койки-то с трудом добирается, особенно в последнее время, правда? — упивается, сука, одно что не мурлычет, — Как же грустно будет малышу Энтони проснуться утром рядом с трупом, правда? Или нет? Как думаешь, долго ли наш благоверный будет носить траур? О, дай угадаю! Немного виски и пара грамм выбьют горе из его тупорылой башки. Новый приступ кашля обломал драматичность момента. Дышать становится всё тяжелее, мучительница сильнее наваливается на локти, давит всё пуще и пуще, упиваясь рабством и беспомощностью своего хозяина. — Я говорила, что надо избавиться от него, когда была возможность. Ты не послушал. Ты никогда меня не слушаешь, и вот что! Вот, что случается, малыш, когда ты меня игнорируешь. Был ли толк оставлять в живых этого маленького ничтожного наркомана, раз по итогу в бедности, горе и болезни, ты остаёшься один? Да-да-да! Да, крошка Ал, совсем один, при том совершенно убогим и жалким, как червяк. Может раздавить тебя, чтоб не мучился? — Мур бешено вдохнул. Пытается поднять руки, чтобы оттолкнуть, оказать мало-мальское сопротивление, но тщетно. Хлопнула дверь. Утопленница замерла, оскалилась и скатилась на постель рядом, обняла мужчину поперек груди, свободной рукой сдавила горло и прижалась щекой к щеке. — Сейчас будет шоу, — прошелестела она, около рта запузырилась бело-розовая пена и вязкая слюна: предвкушение. Аластор окаменел, дыхание замедлилось, сделалось тише. Захотелось прикинуться мёртвым. В наружности шаркают шаги, дверь спальни со скрипом распахивается. Аластор зажмурился, не желая смотреть. Энтони огласил пространство симфонией звуков: мычание, шуршание одежды, бубнёж себе. Какофония чужого присутствия доносилась до слуха, будто через толщу воды, костлявые пальцы плотнее смыкались на горле. Мур попытался рыпнуться, освободиться, завалиться набок — не вышло. Кровать упруго спружинила, одеяло вздулось парашютом. Мур почувствовал, как тело рядом заёрзало, придвинулось, прижалось холодной поясницей: по телу прокатилась волна мурашек. Молчание. Воцарилось молчание. — Видишь, Ал? Ты видишь? Вот я о чём, — просипела тварь на ухо. Кажется, гнойная пена катится по щеке и шее, мажет по уголку рта. Омерзение перебороло оцепенение. Мур резко рванулся в сторону и немедленно зашёлся в громогласном припадке кашля. — Бемби? — голос Бейли прорезает вакуум воды в голове. — Бемби! — зовёт Энтони и совершает какой-то непонятный кульбит, от которого кровать неслабо тряхнуло. Тёплые смуглые руки заскользили по раскалённой коже, губы сильно впечатались в лоб. — Porco Madonna! Che cazzo e? — громкий рот юноши взорвался потоком инородной речи. Энтони влез мужчине на живот, резко схватил за лицо и принялся хлопать по щекам ладонями. — Аластор, Ал, господи, что за херь?! — мистер Мур слышит недовольный хмык утопленницы над ухом, медленно разлепляет глаза, глядит в чёрное лицо напротив и тихо мычит, не в силах изречь больше. — Да ебучий случай, Аластор! — мальчишка вскочил. Шумно захлопнулись створки окна. Пространство зашумело, наполнилось неприлично бурной деятельностью. Каждый звук бил по воспалённому мозгу Мура кузнечным молотом. В какой-то момент Аластору кажется, что Энтони так разогнался, будто играл несчастным больным в сокс. Простыня выскользнула из-под спины, на её место легли сухие полотенца, следом вместо влажного пододеяльника — накрыло пледом. Прошла целая вечность, прежде чем стоп коснулось что-то мягкое и горячее. Вспыхнула лампочка. Энтони влил в рот что-то горькое, следом что-то, что скорее всего вода. Ко лбу прижались тёплые губы, скулу щекотнуло прядью волос, но ненадолго. Бейли снова исчез секунды через три. — Сучоныш, — шипит тварь, чьи удушающие объятия уже не кажутся туго затянутыми силками. Она всё ещё здесь, всё ещё лежит рядом, но её присутствие уже не ощущается так… Всепоглощающе. Пальцы Мура разжимаются. Кулак становится ладонью, нож одиноко падает на ткань полотенца. Боль постепенно тает, уходит мутность. Когда в следующий раз торопливые шаги замирают на пороге спальни, Аластор усилием воли продирает глаза и смотрит на обезумевшего от страха Бейли, что в трясущихся руках принёс чашку с чем-то горячим. Юноша сел рядом, вцепился бескрайними, огромными зрачками в Мура. — Сейчас будет мерзко, — предупреждает и подносит к губам что-то… Что-то. У Аластора глаза на лоб полезли, когда он почувствовал вкус спирта, мёда, лимона и жгучего перца. Мужчина едва не подавился, но весь вид и состояние юной пассии говорили о том, что мальчишка не совладал бы со своими лапками, а оказаться ещё и обожжённым очень не хотелось. Пришлось глотать. Когда наконец, чашка отстранилась от губ, Аластор быстро задышал и зыркнул на Бейли: — Добить меня решил, банши? — просипел, приподнял уголки губ и тут же осёкся. Выражение лица Энтони застыло в непроницаемой скорбной маской. Почему он так странно смотрит? Мальчишка молчит, тяжело дышит, нервно ощупывает лоб и щёки, вновь срывается, вновь скрывается где-то в тёмном нутре дома. Молчит и утопленница, всё ещё держит за горло, но тело Мура расслабляется. Аластор чувствует, как дрожь стихает. Мистер Бейли, будто ослабил до упора натянутую скрипичную струну. Он возвращается с миской воды и полотенцем, обтирает горячую кожу, отводит от лица всклоченные кольца волос, отставляет посудину и вдруг пихает хлопковый платок к носу Мура. — Сморкайся, — велит Энтони, и Аластор глядит на него, как баран на новые ворота. Это унизительно. Мистер Мур взбрыкивает, отворачивается, на что Энтони красноречиво цыкает языком, — давай, Бемби, не выёбывайся, — почти умоляет юноша. Сопротивляться бессмысленно. Набрав в грудь побольше воздуха, мужчина натужно выдувает воздух из ноздрей, чувствует, как нервно трясётся ручка Бейли, как пальцы массируют ноздри. Дальше в ход пошло вазелиновое масло. Ал очень хочет взбунтоваться против такого агрессивного лечения. Энтони словно решил впихнуть и намазать всем, что подсказывает его опьянённый мозг, но…

Об Аласторе заботятся.

Эта мысль притормозила внутренний бунт. Шею крепче сдавило узловатыми пальцами. Почти физически Ал услышал раздражённое шипение утопленницы, вздрогнул, почуяв острый ментоловый запах. Ладонь Бейли закружила по груди, втирая жгучую мазь. Что ещё? Мистер Мур уже согласен на всё, лишь бы мальчишка угомонился и прижал задницу. Одеяло. Кажется, из гостевой спальни. Оно ложится поверх уже имеющегося пледа. Энтони укутывает, мурует, будто паук в паутину.

Гаснет свет.

Бейли нервно походил в изножье кровати и влез на постель, забрался под одеяло, обхватил прохладными руками, притянул к себе поближе. Мур тяжело вздохнул, опустил голову на мальчишескую грудь, прижался и закрыл глаза. Безумный ритм чужого сердца колотит в ухо, нервное, сбитое дыхание теплит макушку. Энтони сжал, обнял так крепко, словно в последний раз, и ткнулся лицом в волосы. Бесцеремонно, бескомпромиссно, Энтони взял и вырвал из ядовитых леденящих лап кошмара. Из её лап. Она ушла. Мистер Мур подавился вдохом, содрогнулся в очередном приступе кашля и прерывисто вдохнул. Безопасно. Тепло. Не страшно. Аластор молчит и доверяется. Энтони снова делает это. Снова приручает бездушное всепоглощающее чудовище, живущее где-то там, внутри. — Всё хорошо, всё будет хорошо, — надрывно шепчет мальчишка, трётся носом в затылок, стискивает крепче. До ушей доносится тихий надсадный всхлип. Пальцы Энтони впиваются в кожу так, будто хотят проникнуть под, к мышцам и костям. Мистер Мур замирает, ошарашенный, обескураженный, побеждённый. Мистер Бейли плачет тихонько, почти жалобно. Аластор вдруг понимает, что вот сейчас, в этот самый момент, трясёт уже Энтони. — Всё будет хорошо, Ал, я здесь, — продолжает он сдавленным слезами голосом, шмыгает носом и оставляет короткие, быстрые поцелуи на голове, куда попадает. — Почему ты плачешь, Синди Лу? — выдавливает мужчина, даже не силясь поднять голову: слишком энергозатратно. — Потому что… Потому что ты старый! — шелестит Бейли и заливается воем. — Сдохнешь послезавтра! Как я… Как я буду тогда? — Энтони скатывается ниже, перехватывает поудобнее вжимается губами в переносицу. Его горячие крокодильи слёзы пачкают лицо. Быстрые отрывистые поцелуи осыпают нос и щёки. Последний замирает на лбу. Аластор должен бы почувствовать какой-никакой стыд за весь этот цирк, но ощущает только нежность и умиление. Мистер Мур собирает все оставшиеся крупицы сил, перекидывает руку через рёбра Бейли, касается острых лопаток всей ладонью. — Деточка, я правильно понимаю? Чтобы увидеть тебя милым и заботливым, мне обязательно нужно было оказаться на смертном одре? — Придурок. Не такой уж и смертный, раз шутишь. Аластор тихо смеётся, трётся лицом в ключицы. Они замолкают. Тишина и мрак накрывают ласково, милосердно. — Спасибо, — выдыхает Мур тихо, почти неслышно. Энтони ничего не отвечает, чуть ослабляет хватку, рвано тянет носом и зарывается в волосы пятернёй. Голоса мужчин смолкают, дыхание обоих звенит гулким эхом уходящих слов. Аластор не знает, как долго они лежат вот так, облачённые безмолвием, но прерывается оно внезапно. Втиснутые в лоб сухие губы Бейли раскрываются, звучат: — Una mattina mi son svegliato, — инородная речь забивается в мозг подобно тягучей патоке. Энтони поёт хрипло, постепенно переходя на шёпот, — о bella ciao, bella ciao, bella ciao ciao ciao.

Una mattina mi son svegliato

E ho trovato l'invasor.

Горячие веки смыкаются. Аластор рефлекторно цепляется за спину Энтони. Темнота проглатывает, расщепляет. Темнота дарит головокружительное, долгое падение вниз, вот так, вместе.

Вместе. Это хорошо. Безопасно. Тепло. Не страшно.

O partigiano portami via

O bella ciao, bella ciao, bella ciao ciao ciao

O partigiano portami via

Che mi sento di morir.

1965 год Гретна, Штат Луизиана США

Дом мистера Мура 15:29

11 марта

Энтони умеет готовить. Невероятно, но факт. И, что самое удивительное, вполне недурно. Энтони умеет заботиться. Даже слишком умеет. В последний раз Аластор чувствовал себя так лет в семь, когда подцепил какую-то дрянь в школе, и всю последующую неделю матушка не отходила от него ни на шаг. Когда была дома, разумеется. У Энтони «быть дома» получилось все те полтора суток с тех самых пор, как сопляк прознал о недуге мистера Мура. — Давай ешь, — Бейли поднёс ко рту мужчины ложку, полную крепкого куриного бульона, чуть хмурясь. — Остынет же. — Знаешь, банши, хоть я и болею, руки функционируют исправно, — усмехнулся мужчина и всё же открыл рот. — Ёрничать будешь, вообще хуй чё получишь, — шикнул злобной кошкой, смешно дёрнул носом и зачерпнул ещё супа. Аластор устало улыбается ему, такому серьёзному, всё ещё крайне обеспокоенному, пахнущему джином и пряностями, с которыми не так давно колдовал на кухне. Как тут вообще можно спорить?.. Мужчина послушно открывает рот, ощущает, как горячая жижа прокатывается по горлу и тяжело выдыхает. Мистер Мур чувствует, что к концу болезни возненавидит это проклятое блюдо окончательно. Лежать в кровати несчастным больным викторианским ребёнком, умирающим от чахотки — вещь, конечно, на любителя. Ал испытывает острую необходимость встать и чем-то заняться, но чувствует себя из рук вон плохо. Общая слабость, мутная голова и тяжесть, с которой мужчина стоит на своих двоих вынуждают признаться самому себе и Энтони тоже, что он по-настоящему не здоров и нуждается в постельном режиме. Аластору об этом «признании» даже думать неприятно. — Деточка, знаешь ли, это уже какая-то совсем агрессивная забота, — воркует Мур, когда пустая тарелка опустилась на тумбочку рядом. — Посмотри, я ведь старый, больной человек, где твоя чуткость? — мужчина тихо смеётся, но тут же давится в приступе кашля, закрывает рот ладонью. В груди мерзко заныло. Энтони засуетился мгновенно, подсел поближе, натянул одеяло по самый подбородок, подоткнул его со всех сторон. Постоял немного, барабаня стопой по полу и неуверенно забрался на постель, перекинул руку через мужчину, примостил голову в изгибе его плеча. Замер. Наконец-то остановился хотя бы ненадолго. — Тебе хоть немного лучше? — тихонько спрашивает Бейли, прижимается к скуле носом и втягивает побольше воздуха в лёгкие. Аластор брезгливо морщится. Он не мылся трое суток и примерно прикидывает, какой букет ароматов должно источать из себя тело. Пренеприятный. Хочется отстраниться, а ещё больше хочется забраться в ванную и облить себя хлоркой. — Энтони, твоими стараниями, я избежал позорной смерти в луже мочи и пота, — отшучивается и чувствует, как Энтони напрягается, сжимает тиски объятий крепче. — О-хо-хо, но вот сейчас асфиксии в твоих хлипких ручках могу не пережить! — прохрипел мужчина, вяло выпростал руку из-под одеяла, накрыл тёплое предплечье юноши на своей груди. — Ещё пару дней, и буду живее всех живых, — подбадривает, харахотится. Когда у Энтони грустное лицо, Алу тоже грустно. — Вечером съезжу домой. Попросил Констанс испечь для тебя шоколадный пирог, — отчебучивает Энтони внезапно, срывая с губ очередной смешок. — О, голубка, это, конечно, очаровательно, но, кажется не совсем вписывается в концепцию постного рациона во время болезни, не думаешь? — Мур слабо сжимает руку парня, и тот крепко цепляется пятернёй в ладонь. — Когда дети болеют их нужно холить, лелеять и баловать, — фыркает Бейли, и Аластор впервые за эти мрачные сутки слышит привычную смешинку в его голосе. — И кормить вкусной едой. — Ой ли, Энтони? Мне не послышалось? — мистер Мур резко, насколько был способен, повернул голову, впился взглядом в опухшие веки зелёных глаз. Энтони много плакал и, кажется… Кажется, молился. — Ну, типа знаешь, первые сорок годиков самые сложные в жизни мальчика, — едко ответил и сел. — Или чё? Скажешь, что не вёл себя, как тупая пятилетка, которой говорят: «пойдём чистить зубы», а она закатывает истерику? Вот если бы ты сразу начал лечиться, Мур, то ничего этого вообще не было бы! — и хлёстко ударил по бедру. Засранец. Аластор утомлённо вздохнул и закатил глаза. — Дебильный, блин. — Душа моя, ты слишком драматизируешь! Не было такого. Ничего не предвещало беды, это обыкновенная случайность, — вещает Мур, вновь прикрывается, выдавливая из груди кашель. — Крошка Ал, сорок пять годиков, — манерно-ласково цокает Бейли и отводит кольца волос от лица. — А ещё детям читают сказки! Хочешь, я что-нибудь тебе почитаю? — спрашивает парень, спешно переключаясь. Мужчина прикидывает: сам он в попытке — хотя бы — почитать не осилил и пары абзацев, поймал себя в моменте бессмысленного перечитывания одного и того же предложение раз в пятый, забросил это дело до лучших времён. — Если только очень хорошую сказку. Поищи что-нибудь из Ремарка? У меня в кабинете, справа от фортепиано, третья полка сверху по букве «Р». Возьми «Приют грёз», «Чёрный обелиск» или «На западном фронте без перемен», — просит мужчина, обдумывая, на что лучше ляжет голос Энтони, и что ему самому хотелось бы послушать. — Ой, какие мы капризульки, — Бейли лениво поднялся в вороте пижамной рубашки сверкнуло золото креста, резануло по глазам и скрылось в чёрном шёлке. — Ладно, сейчас всё будет. Ты кушать не хочешь? Или пить? Я сделаю тебе чай, — затараторил мальчишка, не дав вставить и слова. Аластор проводил отчего-то сильно ссутуленные плечи. Энтони другой. Будто в его хаотичной белокурой башке что-то щёлкнуло, он переменился. Мистер Мур вспоминает крайний разговор в церкви, в котором мальчишка говорил о смерти товарища. Неужели до сих пор переживает? Занимательная мысль! Аластор аккуратно перекатил голову в сторону окна, устремил взгляд в узкую полоску дневного света. Даже к лучшему, что шторы закрыты. Свет неприятно режет, глаза мгновенно слезятся. Мистер Мур раздражённо промаргивается, трёт лицо, переводит пустой взгляд в потолок. Ал видел, как Энтони принимает смерти: холодно, безразлично, порой даже с упоением. Убийство для мистера Бейли всегда являлось чем-то рядовым. Как если бы было пятиминутным перерывом на кофе. По крайней мере, так оно выглядело со стороны. Правда, то были люди неважные, незнакомые или малозначащие. Ал видел Энтони в церкви: заплаканным, целующим руку богородицы, умоляющим. Мур не может знать, насколько близкими были отношения его ангела с почившим, но есть ощущение, будто непроницаемого мистера Бейли задело. А может лишний раз напомнило о хрупости жизни? О том, какой короткий срок отведён им, людям? — Я нашёл штуку! — оповещает чудище, возникшее на пороге спальни с книгой в руках. Оно торопливо пролистывает страницы, пропускает их, трепещущие, через преграду большого пальца. — Во! — Бейли падает на постель и демонстрирует обложку. Мур щурится, всматривается и жалобно стонет. — Боже, Энтони, только не это! — канючит мужчина недовольно. — Тоска смертная! Я умоляю тебя, Синди Лу! — У тебя нет выбора, amore, — ухмыляется паршивец и включает лампу. — Эти новые веяния, туберкулёз, гонки и абсолютно бездарная любовная линия! Деточка, сжалься! — продолжает Мур в попытке доказать свою правоту, но Энтони его не слушает. Энтони ложится на живот, продавливает корешок книжки. Аластор открывал эту дрянь всего один раз. Выбрасывать книги — кощунство, но чуть позже мужчина обязательно пересмотрит это своё убеждение. — Всё, заткнись, — Бейли скалится, рубит сопротивление на корню и прочищает горло.

Остановив машину у заправочной станции, перед которой был расчищен снег, Клерфэ посигналил. Над телефонными столбами каркали вороны, а в маленькой мастерской позади заправочной станции кто-то стучал по жести. Но вот стук прекратился, и оттуда вышел паренек лет шестнадцати в красном свитере и в очках со стальной оправой.

— Заправь бак, — сказал Клерфэ, вылезая из машины.

— Высший сорт?

— Да. Где здесь можно поесть?

Большим пальцем парнишка показал через дорогу.

— Там, в гостинице. Сегодня у них на обед были свиные ножки с кислой капустой.

— Ты очень жестокий мальчик, знаешь, банши? — морща лицо, Ал устало потёр виски пальцами. — Фу, как это вообще можно жрать? — Бейли скривился с явным омерзением. — Звучит, как корм для свиней. — Свиньи-каннибалы? — мужчина ухмыльнулся уголком рта. — Какая прелесть! — Да свиньи вообще всё сожрут, им только время дай, — со знанием дела хохотнул Энтони и тяжело вздохнул. Бейли читает вслух не слишком хорошо, запинается, иногда стопорится на длинных словах, но голос его звучит приятно. Журчит прохладным ручейком, и Аластор, что первое время принципиально держал выражение лица крайне мученическим и недовольным, постепенно расслабляется, в какой-то момент даже перекладывается набок, протягивает ладонь к Энтони, гладит его поясницу. Мягкий светлый пух, покрывающий кожу щекочет подушечки пальцев. Мистер Мур с интересом всматривается в красивый профиль юной пассии, в его бегущие по строчкам глазки, хорошенький нос и громкий рот. Аластор ловит себя на том, что искренне старается вникнуть в смысл текста. «Жизнь взаймы» — казалось бы, какое высокопарное название. При покупке Ал ожидал чего-то философского, чего-то тонкого и возвышенного. Каково же было его разочарование, когда с первых страниц оказалось, что это всего-то дрянной романчик, где уставший от жизни гонщик едет навестить своего напарника, болеющего туберкулёзом в альпы? Гадость. Редкостная гадость. — «Два слова здесь, в горах, табу — болезнь и смерть. Одно из них слишком старомодное, другое — слишком само собой разумеющееся,» — прочёл Бейли и споткнулся, прикусил губу, медленно перевёл глаза на мужчину. Аластору кажется, будто в усталом взгляде отразилось что-то едва читаемое: то ли страх, то ли неловкость, то ли всё вместе. Бейли помялся, варварски загнул уголок страницы, отложил книгу в сторону и подполз ближе, вжался в лоб Мура своим и, чуть помедлив — поцеловал. Быстро, почти отчаянно. — Банши, заразишься, — резко вынырнув из короткого касания, свистяще выдохнул Мур. — Похуй, — прошелестел Бейли, завалил мужчину на спину и ещё раз поцеловал: глубоко, отчаянно. Ал слабо стиснул его в своих руках, прикрыл глаза, пропитываясь теплом, льющееся из ноздрей юноши куда-то в щёку. — За мной-то есть, кому ухаживать, — поддел мальчишка, потёрся носом в нос. Внезапно-сентиментально Бейли сделался нежнее щенка. Аластора повело, он растекся по кровати лужей, ощущая, как белокурое чудовище истерично жмётся к нему всем своим костлявым телом. Энтони ткнулся лицом в шею, притих, пару раз шмыгнул носом, оставил мягкий поцелуй где-то там, у основания. — Банши, ну что же ты? — тихо отсмеялся Мур и погладил острые крылья-лопатки. — Давай же, что там было дальше у этих туберкулёзников? — Ал похлопал парня по спине, и тот лениво сполз на кровать, нашёл закладку и вновь принялся читать. Страница за страницей — Бейли, кажется втянулся, будто бы стесняться перестал, и ошибок-оговорок сделалось значительно меньше. Энтони всегда слишком легко втягивался в чужую драму, и переживания его ощущались до того ярко, что мистеру Муру ничего не оставалось, кроме как инертно следовать за ним.

Он замер на мгновение. Он знал, что не должен отвечать, и все же ему казалось страшно важным объяснить ей, что жить им обоим недолго и что когда-нибудь, когда у нее останутся считанные дни и часы, самым дорогим для нее будет то время, которым она сейчас так пренебрегает; и тогда она придет в отчаяние от того, что бросалась временем, и будет вымаливать, быть может на коленях, ниспослать ей еще один день, еще час того, что теперь кажется ей скучным благополучием. Но он знал также и другое, что было еще ужаснее: если он попытается объяснить ей это, все, что он скажет, прозвучит сентиментально.

— Прощай, Лилиан, — сказал он.

— Прости меня, Борис.

— В любви нечего прощать.

Он улыбался.

— Вот же дура! — раздосадовано прошипел Бейли, захлопнул книжку и отшвырнул. Аластор приподнял бровь, смерив заинтересованным взглядом своего ангела, чьи брови сейчас остро сошлись у переносицы, а губы зло скривились. — Какого чёрта? Она чё, не понимает, что сдохнет послезавтра, если свалит оттуда? И с кем? С этим голодранцем?! — Энтони, детка, выдыхай, — прыснул Аластор и покачал головой. — Она уходит не к нему, а с ним. Уходить вместе с кем-то не так страшно и к тому же… Лилиан молода, прекрасна, и она умирает. Знает, что умирает, как следует не пожив. Что лучше, mon ange, промучиться целых пять-шесть лет в бесконечном страхе, ожидая конца или же жить свободно, по-настоящему один год? Знаешь, некоторым бабочкам дано порхать лишь сутки. — Им столько отведено, — раздражённо фыркает Энтони. — Всем нам отведён определённый срок волею творца, эта дура плюёт ему в лицо. Разбрасывается временем! — Энтони, «творец» подарил ей туберкулёз ко всему прочему. — Он никогда не даёт испытаний, которых мы не могли бы пройти: преодолеть или сдаться зависит только от человека. — Разве же она не боролась все эти годы? Если мыслить такими категориями, то с чего вдруг отъезд Лилиан не есть провидение? Божий замысел, м-м? Или, давай рассмотрим другой пример: почему ты решил, что некий мистер Мур не должен был умереть от горячечной лихорадки пару дней назад? Замолчали. Энтони ошарашенно хлопает глазами, задушено хватает ртом воздух и не находит слов. Аластор медленно приподнимается, подкладывает под спину подушку, неотрывно всматриваясь в растерянное личико рядом. — Ты чё несёшь, идиот? — раздражённо спрашивает Бейли и тоже садится, упирает руки в колени, воинственно дёргает шеей вперёд. — Ох, детка, а что такого? Исходя из твоей логики, с испытанием я не справился, — Аластор жмёт плечами, ухмыляется уголком рта и видит, как злится мальчишка от этого лёгкого жеста. — Да не помер бы ты! Просто чувствовал бы себя очень хуёво, вот и всё. Мне что нужно было? Стоять и смотреть, как ты корчишься от боли? — вспыхнул, шумно шлёпнул ладонями по покрывалу, опасно прищурился. — Ты испугался, mon ange? — понизив тон, спрашивает Ал до неприличия прямо. Загнав в угол юную пассию, Мур внимательно следит за движениями каждой мышцы на смуглом лице. — Ты совсем дурак? — И всё же? — Блять! Я? Да… Да блять! Сам-то себя слышишь?.. — Почему ты плакал? Инстинкт самосохранения, страх, рефлекс? И снова замолчали. Аластор не отводит глаз от мальчишки. Энтони весь поджимается, вытягивается, хмурится. Глаза его сделались совсем стеклянными, смотрящими повсюду и в никуда одновременно. Мистер Мур терпеливо ждет ответа, подмечает участившееся дыхание, губы, сжатые в узкую полоску. — Скажи, как надумаешь, — после нескольких минут тишины, оглашает Мур, тянется к пальцам Бейли и стискивает их своими. — Продолжим? Мне страсть, как хочется знать о дальнейшей судьбе крошки Лилиан!.. — Я был расстроен, я был под коксом, а ты выглядел так, будто вот-вот кони двинешь, — Энтони набрал в грудь побольше воздуха, резко вырвал руку из чужой, закрыл лицо, быстро потёр его ладонями. — Я паниковал! Мы же… Мы, — осёкся, застопорился. Мур потерял вдох, замер, ему показалось, будто юноша вот-вот, и скажет что-то очень важное. Что-то, в чем страшится признаться даже себе самому. — Ну, в смысле… Нам же гореть, Ал. Бейли вскинул голову, и выражение, отразившееся на красивом лице ударило больнее ножа, почти убило: горькая печаль, смиренное принятие и абсолютно обречённая улыбка, исказившая рот. Под ложечкой засосало, в горле встал комок, мистер Мур не мог извлечь из себя ни единого слова, ни единого контраргумента. — Нам не быть вместе у бога под крылом. Ни тебе, ни мне. Всё, что у нас есть — эта жизнь. Совсем мало времени, — Энтони тупит взгляд и всё улыбается. Так, будто к горлу его приставлен нож, будто Бейли знает, что умрёт через секунду. Аластору хочется немедленно убрать эту отвратительную гримасу с очаровательного личика. Смахнуть, стереть, избавиться. Энтони не должен думать о таком. Не должен говорить о таком. Его безупречный лик не должен выглядеть так. — Когда я осознал, что Он хочет забрать тебя у меня, я подумал: «почему сейчас?» «Ты же забираешь лучших, а он конченный ублюдок, зачем он тебе?» «Дай нам ещё времени, ещё немного», — Бейли кусает губу, сильно жмурится и тихо всхлипывает. — Да, Ал, я испугался. Испугался, что мне придётся быть без тебя, — жиловки в его скулах задрожали. — Я не хочу. — Mon ange, — Мур вытолкнул выдох из глотки и сгрёб Энтони к себе, сдавил в объятиях, как если бы юноша был ребёнком, испугавшимся кошмара. Бейли замер, уронил башку на плечо и больше ничего не говорил. Аластор ощущал острую необходимость что-то сделать, как-то подбодрить, но что бы он сейчас ни сказал, оно окажется нестерпимой дешёвкой, и эта мысль лишь пуще подпитывает осознание собственного бессилия. Мистер Мур такие гадости ненавидит просто и беззастенчиво. — Мы ещё поживем, банши. Бейли засуетился и забрался под одеяло, съежился под рукой, прижался виском к груди и крепко обнял поперёк поясницы. — Ты обещаешь? — прошептал-спросил юноша, пряча радужки глаз в ворохе светлых ресниц. — Обещаю, Энтони, — мужчина не раздумывал ни секунды. Мур знал, мистер Бейли должен был услышать три этих простых слова, знает: это всё, что он может сделать сейчас для своего белокурого ангела, чем может спасти от удушающих лап монстров, живущих в голове Энтони. Аластор нашарил книгу на постели, притянул её к себе ближе, раскрыл. Без очков слабые глаза с трудом могут разобрать мелкую неразборчивую вязь букв. Ал нашёл загнутый уголок, пролистал дальше, раскрыл страницу наугад, сильно сощурился и принялся читать: тихо, словно ощупью, неуверенный в своих голосе и мозге:

Лилиан сидела в углу возле окна. Она прислушивалась к разговору Клерфэ и девушки.

Красноватый свет лампы, отражаясь в бутылках на стойке, превращался в зеленые и красные блики. Черные деревья за окном подымались к высокому зеленоватому вечернему небу; в деревенских домиках зажглись первые огоньки. Все казалось таким мирным и таким естественным. Этот вечер не знал ни страха, ни бунта. И Лилиан была его частью, такой же естественной и мирной, как все остальное. Она спаслась! Когда она это почувствовала, у нее чуть не перехватило дыхание.

— Шублиги — это жирные деревенские колбаски, — объяснял Клерфэ. — Необычайно вкусные, но, может, вам они не понравятся?

— Мне все нравится.

Девушка принесла светлое вино. Она налила его в маленькие стаканчики. Потом подняла свой стакан со сливовой водкой.

— Ваше здоровье!

1965 год Гретна, Штат Луизиана США

Гретна, южный въезд в город 19:11

13 марта

Нервно переключив передачу, Энтони раздул ноздри и бросил взгляд в зеркало заднего вида. Чёрт бы побрал эту сраную весну. Он хочет виски, хочет помыться и более всего, уже доехать до места назначения. Ублюдки, убившие Пасквалле притаились под городом и толкали оружие чужим местным барыгам. Разобраться было необходимо. Энтони вызвался сам. Ему было отчего-то очень важно отомстить, закончить дело своими руками. Бейли проследил за тем, как машины позади круто повернули: его личный небольшой кортеж двинулся домой с добычей. Дай бог, Даниэлле будет доволен. Парень нервно постучал пальцами по рулю. Заехать в аптеку. Шёл пятый день болезни мистера Мура, и кажется, дебильный бойфренд Энтони постепенно отходил от заразы. Молодой человек надеется, что Дестени, которую он уломал приглядеть за мужчиной: хотя бы покормить и напичкать лекарствами, до сих пор жива. Бейли затормозил, запарковался, вышел из тачки и тяжело вздохнул, потирая ладонью лицо. Зацепив взглядом аптечную вывеску, молодой человек взбежал по ступеням, дёрнул на себя дверь, вошёл и вынул из внутреннего кармана пиджака жалкую мятую бумажку, засаленную, чуть влажную от пота. Толкнул «рецепт» фармацевту и замер, пока тот отвешивал препараты на своих смешных весах. Старому рыжему барану было бы неплохо хоть с врачом проконсультироваться. Но нет же! Мы же всё лучше всех знаем! И какие пилюли, когда глотать — в том числе. Бейли нетерпеливо топчется на месте, в голове навязчиво крутятся грёзы о том, что в доме Мура наверняка должна быть еда. Дес хорошо готовит. — Пять пятьдесят, — скучно хмыкнул фармацевт и упаковал всё в бумажный пакет, подпихнув его Энтони. Парень вынул смятые купюры из кармана пиджака, положил на стойку. — Сдачи не надо, — обронил он и вышел, наконец в тёплую улицу. Аптеки всегда казались мистеру Байли влажными и мрачными местами, а тамошние торгаши чем-то походили на опасных хищных зверьков с острыми зубами и глазками-бусинками, глядящими на мир сквозь толстенные линзы очков. Почему в их районе до сих пор нет аптеки? Мотаться на другой конец города всякий раз должно быть утомительно. Нужно бы накинуть отцу идею о том, чтобы как-то решить вопрос. Может старый лев сначала и пофыркает, но как только поймёт, что эти лавочки можно использовать для прикрытия нарко-бизнеса и почует запах денег, непременно озаботится аптекой-то. Бейли отмеряет несколько шагов до машины, устало потирает ладонью лицо, готовый забиться в салон студебеккера, но в моменте замирает, дёргает ушами, вслушивается в пространство улицы и нервно оглядывается: из небольшого проулка слышится то ли скулёж, то ли плач — женский. Бейли щурится, приоткрывает заднюю дверцу авто, швыряет пакет лекарств к массивному саквояжу на заднем. На кой чёрт он вообще лезет не в своё дело? Ладонь скользит под пиджак, ложится на рукоять пистолета. Парень осторожно идёт на звук. Картина взгляду предстала пренеприятная: пьяное коренастое омерзительное существо зажало молоденькую девушку около помоек. Остриё ножа упёрлось в тонкое горло, вторая рука вцепилась в ремень потёртой коричневой сумочки. Девочка жмурится, боится, плачет и умоляет отпустить. Энтони чувствует звериную ярость, закипающую в крови. О чём думает местная крыша, если на их улицах происходит такой беспредел? — Слышь, уёба, — Бейли холодно окликнул мужика, щурясь. — Поискал бы себе соперника по размеру? — Проблемы? — оглянувшись, тело пьяно оскалилось. — У нас тут рандеву, приятель, шаришь? Да, милая? Всё ведь хорошо? — спрашивает оно и вжимает девочку всей своей тушей в стену. — Давай-ка вали подобру-поздорову, а не то, — мужик показательно сверкнул лезвием ножа и улыбнулся кривозубым ртом. — А не боишься, что мамке твоей пожалуюсь? Как раз на днях звонила мне, умоляла приехать и хорошенько её выебать, — оскалившись, масляно прошипел Бейли, и вот тут уж крышу ублюдку сорвало. Отпустив девицу, он ринулся в сторону Энтони, словно бык на корриде. Молодой человек, не раздумывал ни секунды, вынул пистолет и пустил выблядку пулю в колено. Того подкосило и смешно повело, проулок огласило громким стоном. Бейли сделал пару шагов навстречу и отпнул убогий складной ножичек куда-то к другой стене. — Двинешься — следующая будет в голову, — заложив руки в карманы, сплёвывает в асфальт и с размаху бьёт жалкое существо ногой по лицу, срывая ещё один болезненный стон. — Эй, малышка? Ты живая? — парень оглянулся на свою случайную девушку в беде и неспешно сократил расстояние меж ними. — Да… Ах, да, всё хорошо. Не стреляйте! Пожалуйста, только не стреляйте! — залепетала в ответ, на что Энтони аж выпал, медленно похлопал глазами. — Я тут ее задницу спасаю! А она мне «не стлеляйте», — смешно парадируя интонацию напуганной девочки, произносит Энтони, прячет пушку, прихватывает девушку за пояс и выводит из проулка. По пути к машине, оглядывает её: плотные колготки, юбка до середины икры, свитер и слишком тёплое пальто, не по сезону. Русые жидкие волосы забраны в низкий хвост, напуганные водянисто-голубые. Девушка нервно-быстро дышит, будто бы, хочет вырваться и убежать, но силёнок явно не хватает. Энтони прислонил её спиной к своей машине и закурил. — Ты откуда такая вылупилась? Без тачки, одна в такую задницу попёрлась! Не местная что ли? — спросил парень, всматриваясь в мышку перед собой. — А… Нет, — она качнула головой, стиснув губы. — Я… собиралась сходить за продуктами для паствы. В этой сумке — общие деньги, он просто хотел её вырвать, а я… — запинаясь, попыталась пояснить девушка. Энтони замер, приоткрыл рот, медленно моргнул и до него дошло, почему девица кажется ему такой блаженной. Божий одуванчик. Мистер Бейли тяжело вздохнул, поднял руку и слабо щёлкнул девочку по носу. — В следующий раз попроси, чтобы тебя проводили, дурында. Тут много всякого сброда. Слышь? Давай помогу. Что там тебе надо купить — говори. А потом увезу тебя к твоим, мне не сложно, — девушка недоверчиво уставилась на Бейли, потом на оттопыренный пиджак и нервно как-то сглотнула вся скукожилась. — Малышка, это юг, тут у каждого первого пушка. Помощь предлагаю, как добрый христианин доброй христианке, давай, решайся в темпе.

* * *

Марен оказалась очень милой. Как только она ощутила безопасность, принялась трепаться без умолку. Энтони почувствовал себя даже как-то полегче за их маленькой совместной поездкой: покружили по лавкам, где Бейли со знанием дела помог малышке выбрать продукты, питьевой воды и медикаментов. Энтони за все заплатил сам: увидеть благодарность и блеск в личике новой знакомицы оказалось приятно. Хотя поначалу девушка отпиралась и пыталась убирать руки Энтони с наличкой, парень оказался настойчивее. — Вы всё там же? За городом? — стоя около машины, Энтони цедил сигаретку, глядя на смущённую Марен, что пристроилась рядом. На секунду мистеру Бейли даже показалось, что он ловит почти влюблённый взгляд этой наивной девочки. Парень предпочёл решить, что ему всё-таки кажется. В конце-концов, он всего-то помог даме в беде, верно? Хотелось сделать что-то хорошее. Хотелось договориться со всевышним. Энтони сделалось почти мерзко от того, что он по сути своей как будто бы подсовывал на небеса взятку. При том весьма посредственную. — Мы уже дошли до городской церкви! Если тебе несложно, Энтони… Ох, я буду молиться за тебя, — обещает Марен сердечно, и Бейли чуть морщится, брезгливым щелчком откидывает потухший бычок на тротуар. — Да расслабься, красотка. Я ж обещал тебя проводить. Давай, прыгай в тачку. Дорога до церкви пролетает за тем же приятным лёгким смолл-током. Марен рассказывает о том, как они путешествуют, что делают, много щебечет об отце Вайле и о том, как он важен для своей паствы, как много хорошего делает. — …Я, знаешь, из бедной семьи, с деньгами иногда совсем плохо было, младших-то кормить надо, отец в запоях, мать на двух работах, ну и… Пошла, — девушка кусает губы, неловко выламывает пальцы, тяжело вздыхает. — По кривой дорожке. И вот, как-то меня клиент избил, денег не заплатил. Я хотела руки на себя наложить. Иду я, иду, всё так болит страшно. И вдруг случайно церковь увидела, зашла как-то по инерции. Отец Вайль встретил меня там и сказал, что можно по-другому, можно выбраться. И смотри! Смотри, я здесь, Энтони! — эта история болью клокочет под рёбрами. Энтони тяжело вздыхает, улыбается уголком губ, показывая поддержку и одобрение, а сам думает: почему сраный Мур склонен делать поспешные выводы? Притормозив около городской церквушки, зажатой меж двумя жилыми домами, Энтони заглушил мотор и взглянул на зданьице, что казалось совсем уж крохотным даже по меркам малоэтажной Гретны. — Господь никогда не посылает нам испытаний, которых мы не можем пройти. Ты хорошо справляешься, Марен, — сказал парень инертно и похлопал девицу по плечу. Выбрались из авто, собрали все пакеты, поднялись по скрипучим ступеням и вошли в убогонькие ворота «храма». Там, на эрзац-кафедре — священник, имени которого Энтони не помнит. Здесь он, честно сказать, редко бывал. Будто бы приход за городом лично для него, для мистера Бейли, ощущался гораздо ближе и уютнее. Около безымянного святого отца — Вайль. Энтони улыбнулся, увидев его. Спокойное умиротворённое лицо, ласковая улыбка, лучики-морщинки вокруг глаз. Марен поскакала вперёд, Бейли же неторопливо следовал за ней, попутно подмечая, что эта болтушка уже что-то запела мужчине на ухо. — Возвращаю пропажу, отец Вайль, — весело произнёс молодой человек и опустил пару пакетов на первую — перед эрзац-кафедрой — скамью, заложил ладони в карманы брюк. — Вы это, поосторожнее. В следующий раз отправляйте с этой пигалицей хоть мужичка какого, а то у нас тут, знаете, всякое бывает, — пожав плечами, Энтони снисходительно посмотрел на Марен. — Отец Вайль, вы не представляете! Энтони сегодня меня спас! И ещё… — Ну хватит, bella, — Бейли смущённо замахал рукой. — Ничего такого я не сделал, святой отец, она преувеличивает. — Но как же?!.. — Эй, малышка, притормози, — парень резко прервал праведные возмущения девицы, прищурил глаза. — Слушай, дай-ка мы потолкуем. Это не для женских ушек, — Марен хотела возразить, хотела будто бы еще остаться, однако отец Вайль взглянул на неё и негромко изрёк: — Марен, попроси ребят, чтобы они помогли тебе с продовольствием, хорошо? — и она ушла. Вот так безропотно, не проронив боле ни слова. — Судя по вашему лицу, что-то стряслось? — обратился пастор уже к Энтони, и тот посерьёзнел, поманил мужчину с собой, уводя его к самой последней из скамей в зале. Мужчины сели, Бейли закинул руки на спинку скамьи впереди, скрестил пальцы и скосил глаза на мужчину. — Вы не подумайте, отец, я без злого умысла. Видите ли, бич любого мелкого города: количество скелетов в шкафах превышает численность населения. Гретна не исключение. Есть тут нехорошие районы. Вы, если что надо, так лучше ходите отсюда к западу до почтового отделения. Там безопасно. А если вдруг возникнут проблемы, то тут в трёх кварталах — ломбард, спросите у местных, они дорогу подскажут. В общем, зайдите, скажите, что от дона Энтони Леоне, там уж вам орлы мои подсобят, — вполголоса договаривает юноша, не отрывая взгляда от мужчины. — А то Марен совсем молоденькая, а её вон чуть не ограбили… Дай бог, только ограбить хотели. — Энтони, сын мой, я вам очень благодарен, но если я правильно понимаю, речь идёт о… некой группировке, — уклончиво предполагает мужчина, и у мистера Бейли холодеют пальцы, сердце ускоряет ход, он нервно дёргает носом, как от внезапного мерзкого звука. — Господь сказал: «возлюби ближнего своего», я не думаю, что для нашей паствы будет приемлемым просить защиты у людей, чьи руки по локоть в крови. — Это-то верно, — юноша виновато тупит глаза и шмыгает носом. — Но целей вы будете точно, а уж с богом как-нибудь договоритесь, — Энтони неловко отсмеивается и замечает, как Вайль мягко заулыбался. От этой его улыбки в груди теплеет. Бейли ломано суёт руку в карман пиджака и возвращает обратно почти сразу, но на сей раз в пальцах трепещут камушки чёток. Энтони нервничает и очень хочет чем-то занять беспокойные руки. Что может быть уместнее данного атрибута в нынешних декорациях? — Не поймите неправильно, я не то имел ввиду, просто зная свой город, хочу предостеречь хороших людей от неприятностей. — Не уверен на счёт остального, но могу сказать наверняка: вы — хороший человек, Энтони, — мужчина опёрся предплечьями о спинку скамьи впереди и повернул голову на, всё ещё, помятое лицо юноши рядом. — Выглядите уставшим, у вас всё в порядке? Может, хотите исповедоваться? До вечерней службы время есть, а выслушать вас было бы самой малой толикой благодарности, кою я могу выказать за то, что защитили нашу юную сестру. Энтони пробрало дрожью. Ему хотелось. Ему безумно хотелось забиться в крохотную исповедальню и, быть может, несколько часов кряду рассказывать обо всех прегрешениях, обо всём, что он помнит со своих десяти лет. Может, хотя бы отец Вайль скажет, как ему, Энтони, быть? Что делать? Быть может, именно этот человек по-настоящему отпустит его грехи? Резко отвернулся, тряхнул головой и прикусил щёку с внутренней стороны. Нет. Фамильный духовник говорит: «семейные ценности — это святое». Какая семья, такие и ценности, верно? — Послушайте, сын мой, я вижу, что ваша душа в смятении, — его сухая тёплая ладонь аккуратно касается локтя. — Если захотите поговорить, я буду здесь ещё некоторое время, пока моя паства не закончит с послушаниями. Я буду вас ждать, Энтони. Бейли чувствует себя голым, беззащитным, прижученным. Под рёбрами стягивается тугой комок, мурашки бегут по загривку, и юноша резко запрокидывает голову вверх, не дает слезам покатиться по лицу. Он резво моргает, гулко всхлипывает, тяжело выдыхает. Вайль мягко, деликатно поглаживает по плечу, и каждое его касание кажется ударом раскалённого прута. Энтони не может взять в толк, почему его так мажет от короткого, абсолютно рядового диалога, но с трудом держится от настоящей истерики. — И Он когда-то был средь отверженных, сын мой, — после длинной паузы продолжает Вайль. — Входя в обитель божию, все мы становимся равными, если Он живёт в сердцах. — Помолитесь со мной, отец, — попросил-просипел Бейли, скрывая дрожь в голове. Он стиснул чётки и робко посмотрел на мужчину, ожидая увидеть всё, кроме отеческой ласки где-то глубоко в тёмных глазах. Мужчина тихо вздохнул, кивнул головой и сцепил руки в замок, прикрыв глаза. Юноша спешно последовал его примеру. Терпкий ладан ощутимо защекотал ноздри, церковная латынь, произносимая вкрадчивым полу-шёпотом зашелестела, словно горный ручей.

Pater noster, qui es in caelis;

sanctificetur nomen tuum;

adveniat regnum tuum;

fiat voluntas tua, sicut in caelo et in terra.

Amen.

Энтони гореть.

Его отцу, его матери, его людям.

Его мужчине тоже. Тоже гореть.

Gloria Patri, et Filio, et Spiritui Sancto.

Sicut erat in principio, et nunc et semper, et in saecula saeculorum.

Amen.

Это неотвратимо. Это лишь дело времени.

Время.

Как много его осталось? Двадцать лет? Десять? Может месяц или день?

Ave Maria, gratia plena;

Dominus tecum: benedicta tu in mulieribus, et benedictus fructus ventris tui, Iesus.

Amen.

Как много сожалений будут с ним на смертном одре?

Сколько всего мистер Бейли не успеет сделать?

Amen.

Руки дрожат. Глаза — мокрые и раскалённые. Попускает, становится легко-легко. Энтони давно не ощущал подобной эйфории. Будто в этот самый момент из него выходят бесы, словно в акте экзорцизма. Только он не катается по полу, не орёт, не бьётся в агонии: это нечто мягкое, обволакивающее. Нечто, дающее надежду. Парень улыбается, утирает ребром ладони слипшиеся влажные ресницы и выдыхает. — Спасибо вам, padre, — выдыхает мистер Бейли и хлопает мужчину по плечу, поднимаясь. — Касательно «протекции» я вас понял, но если что — только скажите. — Ступайте с богом, Энтони, — мягко отвечает мужчина, и Бейли круто разворачивается, спешит выйти прочь и забиться в машину. Визгнули шины, студебеккер выскочил на дорогу и резво понёсся по улочкам города к объездной. Хочется дунуть. Энтони хочется дорожку и кусок мяса. И виски. Да, непременно виски!

1965 год Гретна, Штат Луизиана США

Дом мистера Мура 22:23

13 марта

Пробравшись сквозь заросли стандартным маршрутом, Энтони торопливо огляделся по сторонам, толкнул калитку и забился на задний двор, задвинул щеколду. Он прижимал к груди саквояж и пакет лекарств, мышью пробираясь по чужому участку к дому. Открыв дверь, вошёл в пространство кухни, пахнущее жареной курицей и подливой. Во рту собралась густая слюна. На кухне темно, в доме тихо. Энтони надеется на то, что Аластору хватило ума оставаться в постели, и прежде чем разочароваться в умственных способностях своего глупого бойфренда, Бейли ставит на стол саквояж, медикаменты и разворачивается к плите, где видит сковороду, кастрюлю и соусник, накрытые крышечками. Нужно будет ещё раз поблагодарить Дестени. Ха-ха, уж мистер Бейли способен различить запах негритянской еды и еды, приготовленной Муром. Этот рыжий чёрт слишком любит выкаблучиваться своими кулинарными познаниями. Бейли варварски хватает куриную ногу, накидывается на неё, отрывая кусок за куском, закатывает глаза и в моменте думает о том, что есть всё-таки лучше, чем трахаться раз в пять. Минимум в пять. Бейли проглатывает ещё две куриные ноги, моет руки и чувствует, как внутренний тремор отпускает совсем. Юноша по-хозяйски лезет в буфет, достаёт бутылку чего-то крепкого: ром. Глотает прямо так, с горла, а следом торопливо шарит по карманам, достаёт свёрток порошка, сыпет на столешницу, ровняет дороги — три, и занюхивает. Оседает на пол. Сделалось хорошо. Хотелось насладиться в полной мере мгновением абсолютного блаженства, продлить по максимуму. В голове приятно бухало, сердце колотилось быстро-быстро. Бейли закрыл глаза, откинул голову назад, потянулся к пачке сигарет в кармане, но осёкся. Желание завалиться в чистую тёплую постель к великовозрастной капризной деточке возобладало над потребностью покурить. Бейли лениво поднялся, прихватил сумку, пакет и горным сайгаком двинулся по тёмному молчащему дому, к хозяйской спальне. Увидев узкую полоску света под дверью комнаты, парень обрадовался и громогласно ввалился внутрь. — Оп-па! Посмотрите, ещё не скопытился! — весело воскликнул Энтони и, опустив саквояж на пол, принялся заискивающе рассматривать мистера Мура, лежащего в постели с книгой в руках. Такой весь очаровательный: небритый, домашний, наверняка горячий, как само солнце. — Хо-хо! Вижу-вижу, мистер Бейли, как вы торопились убедиться в данном утверждении! Так сильно, что аж прикончили мой ужин, верно? — язвительно выплюнул Ал, остро вздёрнул бровь, и Энтони несдержанно прыснул в ответ. Юноша торопливо стащил с волос резинку, скинул пиджак, вывернулся из рубашки. Оставшись в майке и брюках, юркой рыбкой нырнул под одеяло, забрался мужчине под руку и чмокнул его в плечо. — О, да! Дес приготовила отличную курочку. Надеюсь, эта несчастная женщина вышла из твоего дома живой? — шутливо поинтересовался Энтони, выхватил из пальцев мужчины книгу и швырнул ее куда-то в сторону. — Боже, деточка, поделись пожалуйста причиной своего прекрасного настроения, — ухмыляется Мур и коротко чмокает в лоб. Энтони жмурится, обнимает бухтящего засранца поперек талии и трётся носом ему в скулу. Вот сейчас, сделалось совсем прекрасно. — Ну, ты всё еще живой, чем не причина для радости? — хохотнул Бейли и сел рядом с мужчиной по-турецки. — О, о! Я, кстати, такую штуку принёс! — вскочил, подлетел к сумке, затем — уже с ней вместе — к Муру и гордо звякнул молнией. — Ах, банши, что это? — Аластор негромко засмеялся. — То, о чём я думаю? — А на что похоже? — Бейли прищурился, наблюдая за тем, как Ал неторопливо выудил из недр саквояжа гранату. — Мы брали склад оружия. Всё полезное мои увезли по нычкам, а это… Скажи же, прикол?! — Бомбический прикол, mon ange, — ухмыльнулся Аластор, подбросил вещицу в руке, но Энтони тут же перехватил его запястье. — С ума сошёл?! Хочешь, чтобы мы всё-таки померли в один день? Они же боевые, Мур! — Брось, голубка, чека на месте, а это значит, что никто сегодня не умрёт. Хм, знаешь, раньше они мне казались… Тяжелее? — Так-так, а вот с этого места поподробнее. Только не говори, что ты в тайне ещё и пироман до кучи. — Что? Вовсе нет, — Ал посмеивается, достаёт ещё одну гранату, рассматривает, вертит в пальцах. — В мои детские годы, жил в нашем городке один индивид — старый безумный Луи. Иногда он впадал с параноидальные припадки и расставлял в лесу, рядом со своим домом, растяжки. Матушка моя была очень сердобольной и каждую божью субботу отправляла: отнести рыбы, чтобы Луи с голоду не помер. Ха-ха, он же в свою очередь, с чего-то вдруг решил, что я к нему хожу от большой симпатии! Вот и научил, чему мог. Так сказать, по доброте душевной. — Ставить? Растяжки? — Энтони скептично уставился в весёлое лицо Мура, что с блаженной улыбкой придавался воспоминаниям. — Как-то раз, ха-ха, — Мур вдруг прыснул. — Как-то раз, мы только-только поставили одну, отошли метров на тридцать, ха-ха-ха! — Аластор едва со смеху не покатился, вызывая в Бейли лёгкую непроизвольную улыбку. — Бу-ум! Оленицу разорвало в клочья! Её лапка та-ак смешно болталось на дереве, даже подрагивала! — Ебанутый, — Энтони качнул головой, рассматривая Аластора, который потихоньку отходил от приступа смеха. Иногда Аластор кажется совсем конченным идиотом, но в этом есть свой шарм. И даже в том, что этот ненормальный хохотал с оторванной оленьей ноги: определенно, что-то есть, да. Бейли прихватил Мура за руку, сжал в своих ладонях, поднёс к губам и прижался к сухим костяшкам ртом, оставляя мягкий поцелуй. — Деточка, мне казалось, что целовать руки в насмешим тандеме — моя прерогатива, — шутливо произносит Мур, выворачивает ладонь, осторожно поглаживает Бейли по щеке, прихватывает за свод челюсти и почёсывает, как кота какого-то, ей богу! Энтони осторожно убирает саквояж на пол, тянется к мужчине и накрывает его губы долгим поцелуем. Рука Ала на пояснице ощущается остро, покалывающе. Бейли улыбается и пищит, когда мужчина вдруг валит его спиной в кровать, нависает сверху. — О-о-о, мистер красавчик? А я смотрю, мы уже совсем выздоровели? — интересуется юноша, обнимая Ала за шею. — Энтони, детка, разве я не говорил тебе, что у меня конское здоровье? — воркует Мур и приникает поцелуями к открытой шее. Энтони тихо хихикает, кусает губы. По коже мажет горячий язык, касается золота креста во впадинке меж ключиц. Это простое действие кажется каким-то богохульным и одновременно с этим уж слишком неприлично-горячим. — Да-да-да, — хохотнул Энтони, приподнялся и торопливо, как бы вскользь, снял крестик с шеи, сунул куда-то под подушку, после чего вновь уткнулся взглядом в огромные оленьи глазки напротив. — Именно поэтому мы провалились в постели неделю, — елейно продолжает дразниться молодой человек и кусает губу, млеет от неторопливых, ласковых поцелуев, ползущих по горлу и плечам. — Старый упрямый баран. — Энтони, ради всего святого, скажи, как мне заткнуть твой глупый болтливый рот? — подняв голову, поинтересовался Мур, на что Бейли сначала резко вздёрнул бровь, а затем хохотнул. — Amore, ты как что скажешь!.. — Бейли по-блядски сощурился, зарылся руками в кольца рыжих кудрей. — Ну не знаю, мистер Мур, есть один вариант, но он достаточно мерзкий. Хм… Например, вы можете достать свой охуенный член и… Ну не знаю, допустим, хорошенько отодрать меня? — Мистер Бейли, ну что за бесстыдство? Ох, это всё так неожиданно! Я даже не знаю, что вам сказать! Хотя, если вы прямо-таки настаиваете, — благородно поёт Мур, срывая очередной смешок с губ юноши. Энтони обожает, когда Аластор корчит из себя хрен знает что. — Мистер Мур, а вам так часто предлагают шикарный минет, чтоб лежать тут и мяться, жеманной старшеклассницей? — в тон продолжает Бейли, упирается ладонями Алу в плечи и ловко влезает ему на бедра. — Ой-ёй-ёй, мистер Бейли, прямо-таки шикарный? — Обижаете, мистер Мур! Знаете, мой бойфренд, например, никогда не жаловался! Смеются, как дети малые от собственной невинной словесной перепалки. Энтони ёрзает, чувствуя, как его мужчина стискивает бёдра своими большими горячими ладонями и тяжело выдыхает, неторопливо поглаживая Мура по груди. Парень всматривается в него, словно пытается понять, насколько действительно Муру стало легче? Точно ли здоров? Аластор выглядит уставшим, немного измотанным, не столь «идеальным», как обычно. Возможно, это первый раз, когда Энтони наблюдает душного педанта вот таким неопрятным, растрёпанным и заросшим. Бейли вдруг понял, что испытывает нечто сродни… Восторгу? Будто они уже достигли того уровня доверия, когда сам безупречный, великолепный Аластор Мур позволяет увидеть себя в настолько «непристойном» виде. — Ладно-ладно, дедуля. Пощажу тебя пока не оправишься. А то смотри, клапан встанет прям в процессе и вместо весёлых поебушек буду тут тебя откачивать со стоящим членом, — Аластор снова смеётся, а Энтони лениво заваливается на него, укладывает голову на ладони, быстро облизывает губы и на секунду задумывается, словно решить пытается стоит ли упомянуть сегодняшнее «хорошее дело», но язык оказывается быстрее мыслительных процессов, — Кстати, помог сегодня малышке отца Вайля. — О-о? Деточка, вот так номер! Не знал, что наша церковь поощряет потворство сектантам, — ухмыляется Мур, и Бейли тут же шлёпает его по груди ладонью. — Они не сектанты! И вообще, Мур, засунь язык в жопу, отец Вайль — хороший человек, я вообще не понимаю, чё ты к нему прицепился, — раздражённо фыркнул Бейли и вдруг: Ал подозрительно смолк. Это показалось чем-то странным. Юноша прищурился, вопросительно заглянул в карие глаза напротив. — Как скажешь, детка, — вдруг произнёс Аластор и ошарашил совсем. — Эй-эй, горячка возвращается? — встрепенулся Бейли, потрогал лоб мужчины губами и неохотно отстранился под напором рук Мура. — Вовсе нет, mon ange. Возможно, в этом конкретном кружке по интересам ты разбираешься лучше меня, и… Раз уж ты так пламенно настаиваешь — хорошо, пускай. Может быть, ты даже прав, — Мур развёл руками и обнял за поясницу. Энтони всего пробрало от внезапной, практически случайной, победы. Он уставился на своего рыжего бойфренда удивлённым, немигающим взглядом и почувствовал, как стремительно-быстро вспыхнули щёки. Мысленно вернувшись к недавним внутренним метаниям, Бейли опять задумался о времени, о смерти, о сожалениях и понял, что вот сейчас, в этот самый момент готов принять очень трудное, но важное решение. — Синди Лу? — Мур опасливо косится на молодого человека, но Энтони порывисто отворачивает его лицо от себя, в потолок, тычется холодным носом в ухо, тихо сопит, поджимает губы и шумно выдыхает. Ну же, скажи! Раз надумал — говори! — Я люблю тебя, Бемби. Впервые он осмелился признаться в чувствах на английском. Сердце забилось канарейкой в груди, от ужаса воздух в лёгкие не заталкивается, Энтони сиюминутно ощутил себя идиотом. Да-да, конченным идиотом. Невероятно захотелось вскочить с кровати и убежать, вот только тело не подчинялось. Мальчишка замер крохотной мышкой среди колец удава. Аластор медленно поворачивает голову, впивается таким же ошалевшим взглядом в зелёные глаза. Они тупо смотрят друг на друга в громкой тишине комнаты. Энтони ждёт. Он так надеется на то, что старый хрен наберётся-таки смелости и ответит хоть что-нибудь! — Глупый щенок, — Аластор улыбается уголками рта, тычется лбом в лоб, обнимает и прижимает к себе вплотную. — И я, mon ange, — Бейли хмурится почти хищно. Мур почти до бешенства доводит простой и неправильной комбинацией слов. Энтони вспыхивает и резко отстраняется на вытянутых руках. — Рыжий таракан! Ну-ка скажи по-нормальному! — рявкнул парень, на что Ал раздражённо фыркнул и скосил глаза в сторону, как будто… Смутился? — Ну? Я жду. — Я люблю тебя, банши, — наконец выдавил Мур. — Вот. Так бы сразу, — кивнул Бейли, подался вперёд и быстро поцеловал в попытке спрятаться от новой неловко повисшей паузу. Словно смущённые школьники, не сговариваясь, двое здоровых мужиков решили съехать с темы. Им неловко. Им хорошо. — А теперь серьёзно, как ты себя чувствуешь? Тебе лучше? — Послезавтра выхожу на работу. — Точно? Не рано? — Ох, детка, как бы ни было поздно. Боюсь: приеду, а там одни угли и радиоактивный пепел. — Бемби, если там угли и пепел, то они что? Не постоят до тех пор, пока ты не будешь полностью здоров? — Это да, но ей богу, деточка, если я ещё хоть один день проведу в постели… — Что? Убьёшь себя? Это была бы страшно нелепая смерть в свете последних событий. — Туше, Синди Лу, туше. Аластор пропускает сквозь пальцы светлые волосы Энтони, юноша жмурится от незатейливой ласки, прикрывает глаза. Усталость накатила сильной внезапной волной, захотелось спать. Пожалуй, единственное время, о котором мистер Бейли не пожалеет в последний свой миг на земле: минуты, часы и дни, проведённые рядом с Аластором Муром. Энтони запомнит их. Точно запомнит.

1965 год Гретна, Штат Луизиана США

Джаз-бар «Кошачья пляска» 20:05

14 марта

Аластор ещё никогда не был настолько благодарен мисс Мелони за приглашение. Неделька у него выдалась буквально-таки — ха-ха — адской. Такому деятельному джентльмену, как мистер Мур вынести постельный режим оказалось невыносимо тяжко. Потому, стоило лишь крохотной перспективе весело напиться с подругой замаячить на горизонте — Ал даже ломаться приличия ради не стал. Уже давно сборы куда бы то ни было не доставляли ему подобного удовольствия. В теле ещё сохранилась слабость и вялость, но совладать с ними не так сложно при наличии достаточной мотивации. Гладко выбритый, напомаженный, облачённый алым пиджаком, мистер Мур неторопливо выскальзывает из салона Монтеррея с саксофоном наперевес. Он несколько сомневается в том, что сумеет играть долго в нынешнем состоянии, но пару композиций вытянет точно. Ал сладко закурил, закатил глаза почти блаженно. Первая за неделю сигарета кружит голову, подгибает колени. Мужчина цедит её неспешно, со вкусом, всматривается в чёрное беззвёздное южное небо, выдыхает серый дым, жадно тянет носом влажный прохладный воздух. Возможно, следует быть повнимательнее к своему здоровью впредь, чтобы подобных омерзительных эксцессов боле не случалось. Аластору не нравится болеть, это он понял точно и окончательно. Мистер Мур лениво преодолел широкий язык дороги и распахнул дверь любимого заведения, принюхался: уже отсюда пахнет вкусным табачным дымом, дешёвым алкоголем, жареным мясом и джазом. Как же Ал истосковался по светской жизни! Правильно говорят: что имеем не ценим, а потерявши плачем. Он нырнул в алую вену коридора, ноги забарабанили по ступеням. Мужчина нетерпеливо ворвался в зал, вслушался в окружающую вакханалию звуков. С ног до головы охватило острой эйфорией. Аластор огляделся, высматривая свою старую кошёлку и обнаружил её за баром страстно дискутирующей с неким изрядно подпитым господином. Мур широко улыбнулся и пошёл вперёд, лавируя между столиками и официантами. — …Я в шоке с вас, сударь! — страстно верещит Мимзи, и у Мура дёргается веко от её пронзительного голоска. — Если и вправду так считаете, то катитесь колбаской по малой Спасской! — в сердцах заявила мисс Мелони и хлопнула по гладкой барной стойке. — Мимзи, душенька, а мне всегда казалось, что с гостями следует говорить в тоне более… Приветливом? Вежливом? Быть может я, конечно, ошибаюсь! — поправив лицо и голос, Ал оповестил о своём присутствии, положив ладонь подруге на спину. — Господи-прости! Мур! — Мимзи резко сменилась в лице, вскочила с места, круто развернулась и впилась внимательным взглядом в фигуру мужчины. Они крепко обнялись, расцеловались в щёки. Мимзи деловито пощёлкала пальцами мальчикам-официантам, ткнула ладонью в тело, очевидно, её не устраивающее. — Дорогуша, ну что за концерты по заявкам? — интересуется Ал и садится на освободившееся место. — Да пусть валит к чёртовой бабушке он и эти его дебильные сектанты!.. Ох, неважно. Старый ты пёс! А ну рассказывай, где пропадал? Опять со своей этой девкой? Судя по твоей довольной роже… — милая Мимзи всегда болтает очень много, очень громко и не всегда связно. Аластор воспринимает эту её манеру, как пикантную изюминку и обычно даже внимания не обращает, но сейчас, первая часть страстного монолога не то что бы задела — несколько заинтриговала. — Мисс Мелони, милая, какого же вы обо мне мнения?! — делано-возмущённо пропел мистер Мур и скривил губы в ухмылке. — Да и староват я уже для любовных марафонов! — Ой-вей, чеши больше, Мур! — хохотнула Мимзи. — Будет прибедняться-то! Сидишь вон: бедный, худой и бледный. Поди затрахала тебя чертовка-то, а ты и жмёшься с подругой поделиться радостью! — Ах если бы, — несдержанно фыркнул, поймал взгляд бармена, кивком подозвал к себе и, перегнувшись ближе, попросил, — Любезный, виски на два пальца. — А что ж стряслось-то? — интересуется Мимзи и дёргает мальчика за баром за пиджак. — Два раза виски, лапа. — Не поверишь, душечка, видимо, зацепил какую-то дрянь, а она возьми и вырви целую декаду из жизни! — Ох, милый, это звучит ужасно, — женщина обеспокоенно свела брови к переносице и склонила набок голову. — Ты точно достаточно хорошо себя чувствуешь для того, чтобы здесь быть? — Дорогая, я тебе больше скажу, я бы чувствовал себя отвратительно, если бы здесь не был. Куда бегут годы, мисс Мелони? Раньше я бы и от эфира отрываться не стал из-за какой-то болячки. — Ал, детка, рано или поздно песок посыплется даже из самых стойких. Глазом не моргнёшь, как станешь похож на кусок чернослива на дне пустой банки. Всё болит, ничего не помогает, вон, хворь всякая валит с ног, как по щелчку пальцев, — фыркает женщина. — Ох, давай-ка не будем о грустном. Живём, пока живётся? — два стакана гулко встали на стойку. Мисс Мелони ловко прихватила свой, вскинула его на вытянутой руке. Аластор ощутил укол невнятного беспокойства, почти что досады от неприятных слов подруги. В своих-то глазах картина всегда пошикарней, верно? Всегда кажется, будто ты моложе, бодрее и ярче, пока реальность не напоминает об обратном. — Отличный тост, душечка, — вопреки неприятным мыслям, изрёк мистер Мур и звонко чокнулся с женщиной стаканом. Аластор подумает о неотвратимом увядании как-нибудь потом. Вдвоём они неспешно напиваются, обсасывая последние новости. Лениво перемывают кости общим знакомым. Мимзи жарко рассказывает обо всём, что произошло за время болезни товарища, делится сплетнями, как всегда красочно эмоционирует, то и дело дёргает бармена, дабы тот обновил напитки. Чуть позже ненадолго прерываются: Аластор играет три композиции и одну импровизацию, купается в аплодисментах и восхищениях, сыплющихся из-за столиков и занятых лож. Аластор испытывает настоящее блаженство, растворяется в атмосфере любимого очаровательного притона. Аластор думает о самом начале вечера. Почему же милая мисс Мелони не уделила внимания этому? Не обронила ни словечка. Острое любопытство нарастает, подпитываемое лёгким подозрением и мнительностью. Вот только тема в течение вечера всё не всплывает. Они разыгрывают дуэт. Рассматривая пухлую фигурку подруги около микрофона, мистер Мур вдруг видит краем глаза какое-то странное шевеление где-то там, около алых портьер, разделяющих зал и алое пространство за ним, ведущее на улицу. Музыку разрывает какофонией ругани и возгласов. Рычанием старых пикапов в уши забиваются голоса местных вышибал. Аластор ловит беспокойный взгляд Мимзи и чуть морщит лицо, дёргает носом — осеклась. Не дотянула ноту, сделала пару шагов вперёд, вытянула шею, пытаясь понять суть происходящего безобразия. Аластор же со своего места не рыпается, лишь наблюдает. Понимает: что-то здесь нечисто. Допев куплет, Мимзи спешно раскланялась, обернулась на музыкантов и шикнула им: «погромче!» Спустившись со сцены, нервная Мимзи ринулась сквозь зал туда, к самому эпицентру событий. Ал поспешил ей вслед. Вместе, двое выскочили из-за тяжёлых бархатных штор, замерли, наблюдая за тем, как трое крепких охранников теснили в наружность небольшую группу взмыленных горожан, шипяще-кричащих, отчего-то сильно раздосадованных. Аластор заискивающе покосился на мисс Мелони рядом. Лицо женщины — белое, как лист бумаги — сделалось встревоженной гипсовой маской.

      «Разврат!»

      «Ведьма! Ведьма!»

«В аду сгоришь, сука поганая!»

— Ублюдки, — маска трескается, сменяется гримасой, полной ярости. — Дорогая? Не сочти за грубость, но не забыла ли ты рассказать мне что-то важное, например? — вкрадчиво интересуется Мур, приглаживает усы и вынимает из кармана пиджака мятую пачку сигарет, по-джентельменски предлагает подруге. — А ты, будто сам не в курсе?! — её голос окатил волной праведного гнева. Мур скептично вздёрнул бровь, склонил голову набок. — Милочка, дышите носом, — спокойно попросил Ал и прикурил женщине, следом вложил сигарету меж собственных сухих губ. — В чём тут дело? Не тяните резину, мисс Мелони. — Проклятые голодранцы! Да чтоб им пусто было! — разоряется Мимзи, стиснув челюсти, резко выплёвывает струю дыма в воздух. — Будто своих проблем нам не хватало. Ты правда не знаешь, Мур? — Абсолютно нет. — Святоша-то этот, который в был в твоей дурацкой передаче. Уж не знаю, что он там втирает на проповедях, вот только помимо своих культистов, он и наших помешанных тянет под свою гребёнку! Уж третий раз за неделю эти полудурошные ко мне заваливаются. Сегодня ещё — ладно, вот в первый-то раз чуть не разгромили весь зал. — Ой ли? Преподобный Вайль? Разве может проповедовать приезжий паломник? — Не знаю, Мур. Ничего не знаю. Вот только слухи ходят, что этот твой «паломничек» подначивает целое баранье стадо «очистить город». А страдает ни в чём неповинная женщина! Лучше бы вон, Дом проклятый на холме пошли да «очистили». Вот, где корень зла. Мистер Мур ощутил мгновенно, как злость заклокотала под рёбрами. Что несёт эта тупая курица? Аластор насилу сдержался в порыве залепить подруге пощёчину, чтобы привести её в чувства. Слова, вылетевшие изо рта милой Мимзи прозвучали, отчего-то, как личное оскорбление. Почему? Мур и сам понять не может, но страшно сердится. — Идём-ка выпьем, дорогуша! Глянь-ка, так кричишь, аж красная, — Аластор вовремя затормозил поток дурных мыслей, спешно прихватил женщину за плечо, галантно приоткрыл для неё портьеру и повёл с собою к бару. — Посмотри-ка, что делается, Мур. Считай, проходимец какой-то, а решил порядки устанавливать. Неужели, проклятому Бейли до сих пор никто не пожаловался? Ух, с-сука! Я-то позвоню, и пущай разбирается с гадостью этой. А то, как денежки драть, так это пожалуйста, а как до дела доходит? — Мимзи всё распаляется, садясь за бар, выпивая виски, ещё и ещё. — Дорогая, учитывая общую бандитскую набожность… Осмелюсь предположить, что старший Бейли не видит большой проблемы, — задумчиво хмыкнул мистер Мур и уставился взглядом в стойку. — Ха! Посмотрю я на него, когда ублюдские фанатики начнут обливать его шлюх бензином и поджигать. Висок укололо слабое, невнятное напряжение, даже нет: предчувствие. Быть может в чём-то старая кошёлка права?

* * *

Энтони должен уже быть дома. У него дома. Мистер Мур неторопливо дёрнул запястьем, взглянул на циферблат часов и тихо хмыкнул себе под нос. Полчаса до полуночи. Болезнь всё ещё даёт о себе знать, и Ал, будто сраная золушка спешил вернуться домой, пока Монтеррей не превратился в тыкву. Как сказала милая мисс Мелони: «стоит таки позаботиться о себе и не слишком переутомляться». Хотя бы до тех пор, пока проклятая хворь не отпустит совсем. Квартал за кварталом текут мимо почти незаметно. Мужчина уже собирается вывернуть руль, как вдруг взгляд цепляется за убогонькую городскую церковь. Мур притормаживает, всматривается в её жалкое великолепие: ещё хуже, чем приход за городом. Если там сохранено какое-никакое достоинство, а кладбище рядом придаёт некого мрачного флёра, от этого зданьица мистеру Муру веет безнадёжной насмешкой. Словно бельмо в глазу. Аластор хочет проехать мимо — не получается. Под рёбрами мерзко чешется: чудовище внутри сонно ворочается, цепляет нежные слизистые коготками. Мур раздражается. Резко глушит тачку и вываливается в прохладную улицу, закуривает, долго смотрит в окна, мерцающие слабым светом. Как его ангел мог обратить взор на эту невзрачную шестерёнку, возомнившую себя мессией? Мужчина сминает в пальцах окурок и неторопливо ступает на скрипуче ступени, поднимается, задерживает руку на дверной рукояти и входит. Удушливый запах ладана и пота обдаёт своим мерзким амбре, Мур делает вдох и брезгливо дёргает носом. — Отец Дейн, — негромко зовёт он и осторожно ступает по деревянному полу, оглядываясь по сторонам. — Мистер Мур? — Аластор узнаёт этот голос и приподнимает уголки рта. Повернув голову в сторону, мужчина видит Вайля гасящим свечи в одном из канделябров, — какой неожиданный сюрприз! Мне казалось, мы будем видеться чаще, друг мой. Не дай боже, ха-ха, ещё и друзьями станем, — мягко произносит мужчина и продолжает своё занятие. — Хо-хо, отец Вайль, рад встрече. Так скоро сменили дислокацию? — Аластор заложил руки за спину, сделал пару шагов к священнику, внимательно его оглядывая. — Дальше — Орлеан, — посмеивается Вайль. — Вы крайне целеустремлённый человек, отец, — негромко подмечает Мур. — Как я уже говорил, Аластор, господь ведёт нас терниями и закоулками, но к свету. — Уж я надеюсь, дружище, — отсмеивается и сводит глаза в лёгкий прищур. — Как вам Гретна пастор? Впечатлила? — Впечатлила? — плохо скрытая усмешка в голосе резанула по ушам. Ал ловит взгляд мужчины, его снисходительную неясную улыбочку и присаживается на край скамьи рядом с собой. — Аластор, должно быть вы, как никто другой осведомлены подробностями жизни этого города? Я лишь сторонний наблюдатель, прохожий, попросивший здесь приюта. Могу ли я судить? — Что ж, отец Вайль, полагаю, что вы уже делаете это, раз вашими стараниями горожане стали врываться в цивильные заведения и устраивать самосуд святой инквизиции, — откинувшись локтями в спинку скамьи, Мур уложил ногу на ногу, не отрывая глаз от фигуры в рясе. — Быть может сие место до сих пор и живо лишь молитвами тех десяти праведников, что господь здесь узрел. Вы знакомы с Заветами, Аластор? — Не так хорошо, как вы, отец, но отсылка к гибели Содома вряд ли уместна. Слишком пошло. Если мылить такими категориями, дружище, вся наша великая страна до сих пор не облачена огнём и серой за счёт пары десятков тысяч «праведников», — Мур пригладил усы, покачивая ступнёй. — Гретна — одна из многих, не боле. Не хочу показаться скептиком, но не кажется ли вам, отец Вайль, что вы как будто бы — ха-ха — драматизируете? Священник отложил своё орудие, порезал странным взглядом тёмных глаз и опустился на противоположный от Ала край скамьи. В ладонях его тихонько забрякали чётки, мужчина устремил взор куда-то вперёд, уткнулся в жалкое распятие впереди, в самом конце зала. — Вы ведь не скептик, Аластор. Вы либо глубоко больны цинизмом, сын мой, либо отравлены этим городом до мозга костей, — снисходительно-мягко изрёк мужчина. Мистер Мур сдержал весёлую ухмылку, придал лицу оскорблённо-удивлённое выражение и повернул голову к Вайлю. — У вас должны быть весомые причины так считать, дружище! — В Гретне царит мрак: блуд, пьянство, богохульное безразличие к слабости и ближним своим. Здесь живёт страх. — А у вас тоже есть птички, отец Вайль? Что же они вам напели? — Прихожане говорят: здесь пропадают люди. В молитвах братьев и сестер моих, я слышу одни и те же просьбы: не попасться монстру, что здесь обитает уже долгие годы. — Боюсь, вы собрали только половину паззла. Дружище, толпа многоголова, как гидра и цербер: благоговеет пред опасностью, становится похожей на маленькую тревожную собаку с бешенством, ищет мистицизм там, где его нет. Быть может, вы забыли о чём я толковал вам в прошлую встречу? Я повторюсь: наш Содом со всех сторон окружён топями и болотами, потонуть в которых спьяну или по незнанию — плёвое дело. Человечество никогда не склонно верить в самое простое и понятное объяснение. С древности нам присуща любовь к гиперболизации, — они играют в пинг-понг. Принюхиваются друг к другу, будто дикие зверьки, готовые напасть в любой момент. Аластор уже почти не злится. Он вдруг понимает простую истину: блаженный идиот уведёт своё стадо в большой город, пройдёт пара недель, и вся эта библейская истерия сойдёт на нет, как мода, не успевшая укорениться. — Быть может, тогда вы и байку о старом «Доме» на холме сумеете развенчать? — глаз нервно дёрнулся. Аластор расплылся в улыбке. — К чему вы клоните, святой отец? — Не делайте вид, что не знаете, сын мой, — негромко, но весомо ответил Вайль и внезапно ткнулся глазами в лицо мужчины. — Он пожирает своих детей, уводит их от истины. Бог оставил это место, ангелы стыдливо отвратили свои лики. Здесь царит дьявол, Аластор. — Дьявол? — не выдержав, мистер Мур прыснул, откинув голову, уставился в высокий балочный свод и медленно моргнул пару раз. — Если вы всерьёз так считаете, дружище, у меня к вам вопрос: не думаете ли вы о том, что приходить в гости и диктовать свои правила не самое разумное решение? — Когда святые Божьи ангелы одержат победу над демоническими полчищами, громкий голос на небесах скажет: «Ныне настало спасение и сила и царство Бога нашего и власть Христа Его», — голос священника зазвучал до того серьёзно, что Ал едва не подавился новым смешком, но в моменте замер и всмотрелся в лицо Вайля: улыбка спала с его губ, мужчина сделался холоднее айсберга, в глазах залегло сияние. Да-да, то самое сияние, что читается во взгляде влюблённого, убийцы или безумца. Аластор почти очаровался этой пламенной фанатичной страстью. — Пусть, дьявол созданный творцом сильнее его глупых детей, те, чьи души чисты в намерениях и помыслах, глашатае Отца нашего небесного, имеют силу смирить адский дух так или иначе. Пронзительная тишина повисла в пространстве. Мистер Мур весело оскалился и запустил в волосы пятерню, неторопливо поднялся. Сухая прохладная ладонь легла на спинку скамьи. Аластор вгляделся в выцветшую иконку, висящую над вратами убогого храма, зацепился за белёсое лицо мадонны, обнимающей младенца Христа и бросил последний взгляд на священника: — Да поможет вам господь, отец Вайль. Неторопливые шаги снова забухали по деревянному полу. Мур тенью выскользнул из церквушки, сошёл на асфальт и забился в машину. Повернуть ключ зажигания, зажечь фары, выехать на дорогу. Ядовитая усмешка озаряет острое лицо мужчины, сотканное из мрака и слабого фонарного света. Обласканное эго Аластора мурлычет незамысловатой мелодией, слетающей с его губ. «Дьявол» — так его ещё никто не обзывал! Какая прелесть! Мур громко хохотнул и закурил. Дорога домой всегда отчего-то казалась короче, чем в город. От дыма засвербело в горле, пришлось зажать сигарету в пальцах и прокашляться. По возвращении нужно обязательно выпить всю горькую дрянь, которой Энтони пичкал его в течение минувшей недели. Если глупый щенок услышит неосторожный хрип или кашель сегодня, мало ли чего он там себе напридумывает. «Закатит сцену,» — думается Аластору, и он ухмыляется собственным мыслям, входит в очередной поворот. Думается, что Энтони достаточно понервничал за ушедшую декаду, что мальчишку нужно поберечь от стресса по мере возможностей. Поворот, ещё поворот, длинная прямая. Аластор не станет рассказывать Бейли как об инциденте в баре, так и об уморительном разговоре в церкви. Вайль, быть может, и фанатик, и придурок, и мнит о себе слишком много, но Энтони он, кажется, симпатичен. Белокурое чудовище, наверняка, будет сильно раздосадовано, если мистер Мур продолжит гнуть свою линию о личности иногороднего святоши. Да. Энтони нужно поберечь. Неторопливо заведя авто в гараж, мужчина заглушил мотор, вышел из салона и ощупью выбрался в дом. Тихо. Слишком тихо. Быть может, паршивец уже спит? Аластор снимает обувь, беззвучно ступая по полу, вслушивается, преодолевает гостиную, коридор. Заглядывает в спальню, встречающую непростительной пустотой. Мур резко распахивает дверь, включает свет и хмурится. Кровать заправлена, окно приоткрыто, по полу не разбросано привычной вереницы клоунского облачения мистера Бейли. Аластор уже куда смелее выходит в коридор, осматривает дом и понимает, что его непутёвый бойфренд определённо точно сегодня не появлялся. Даже еда в холодильнике не тронута. Ал закатил глаза, вошёл в кухню, поставил кофе и подошёл телефонной станции. Диск затанцевал под его пальцами, набирая выученный номер Дома. Долгие гудки тянутся бесконечно, пока наконец в трубку не запел нежный девичий голосок, кажется, Рита Скиттер, которая с полной уверенностью объявляет Муру, что в своём сатанинском храме Энтони не появлялся тоже. Всё страньше и страньше. Спасть он ложится недовольным и чуть-чуть даже встревоженным. Мелкий засранец всегда предупреждал об отъездах. Быть может, он звонил к Мимзи, но не застал? Или домой, пока мистер Мур точил лясы с Вайлем? Ни дай боже, это чудище разобиделось на что бы то ни было! Это ведь совсем никуда не годится!

1965 год Гретна, Штат Луизиана США

Дом семьи Бейли 03:17

17 марта

Люди расставлены с обеих сторон. Заходить пришлось чужим двором. Гвоздодёр оказался очень кстати: совладать с беленьким соседским заборчиком. Кипарисы и выстриженные кусты сегодня на его стороне. Опрометчиво, крайне опрометчиво! Раз он сумел пробраться на территорию неприступной крепости дома Бейли-Леоне, значит и другие смогут, верно? Вором озираясь по сторонам, мистер Мур приметил приоткрытое окно в первом этаже и совершил короткую перебежку, аккуратно и тихо приподнял тяжёлую деревянную раму, мрачной тенью скользнул внутрь, в огромную гостиную. Сняв обувь, взялся за задники пальцами и опасливо выпрямился во весь рост: замер, вслушался. Громада дома и её обитатели погружены в сон, не слышно ни скрипа, ни шороха. Ступать приходится ощупью, мягко прощупывая пальцами половицы. Аластор бывал гостем здесь так часто, что можно пересчитать по пальцам одной руки. Благо, дворец памяти услужливо сохранил примерную планировку. Детские спальни должны располагаться во втором этаже. Пальцы невесомо скользят по бархатной обивке дивана, касаются журнального столика возле, ступни колет ковром. О-хо-хо, всё это место не говорит, но кричит о достатке его хозяина. Хозяев. Мистер Мур скользнул взглядом по тусклому золоту картинных рам на стенах, вылизанных мраком к дверному проёму, который должен вывести в столовую. Осторожно-тихие, словно оленьи шаги — чтобы не потревожить холодное нагромождённое тело чужого жилища. Аластор неторопливо минует длинный стол, касаясь массивных спинок стульев подушечками пальцев и останавливается около прохода в коридор. Со стены, спрятанные ночью, заключённые в рамочки, на мужчину смотрят фигуры людей на фото. Раньше мистер Мур, должно быть, не обратил бы внимания, но сейчас с интересом пытался угадать в очертаниях самых крохотных силуэтов — тот самый. Ал прищурился, склонился ближе и в росчерке лунного света наконец нашёл: хмурый, почти суровый мальчик в шортиках и рубашечке, держащий в руках игрушечного зайца. Губ коснулась улыбка. Кажется, мистер Бейли с самых ранних лет являлся амбассадором недовольной рожи. Аластор одёрнул себя в моменте и повёл ушами. Ситуация весьма щекотливая, не следует стопориться прямо среди здесь. Будет очень неловко попасться на столь глупом проникновении в частную собственность. Уморительнее: оправдаться лунатизмом. Выскользнув в коридор, остановился аккурат около чудовищного языка лестницы, выстланной ковром. Аластор чувствует себя расхитителем гробниц. Нет, не так, он чувствует себя тем самым клишированным средневековым рыцарем из детских баек. Тем самым, которому предстояло проделать долгое, полное опасностей путешествие. Скакать долгие дни и ночи под пронзительным ледяным ветром и палящим солнцем, рискуя здоровьем и самой жизнью, дабы добраться до логова дракона. Ступени одна за другой потекли под ногами. Мистер Мур испытал краткое внутреннее смятение: правда ли он ощущает себя героем-спасителем? Или всё-таки робким оленёнком из мультика, который так нравится Энтони? Ухмыляясь себе, мужчина взошёл на лестничную клетку и взглядом уткнулся в длинный коридор. Дверей на этаже — четыре. Аластор качнул головой, тихонько приблизился к первой, надавил на рукоять, беззвучно открыл — пусто. Осторожно ступая вперёд, Мур открыл следующую — вновь никого. Ибо спасти принцессу способен лишь самый храбрый и доблестный рыцарь во всём мире. Лишь его поцелуй способен разрушить злые чары. Третья дверь не поддалась сразу. Мистер Мур осторожно вынул из кармана незамысловатую отмычку и несколько долгих минут ковырялся в замке, прежде чем отворить проход в очередное пространство. Аластор всматривается в тонкую фигуру на постели, замечает слишком длинные волосы, разметавшиеся по подушке и понимает — не его Бейли. Замкнув дверь, мужчина повернул голову в сторону. Последняя дверь.

— Мистер Мур, Бейли на линии! Соединить?

— Соединяйте, Ребекка. И сварите кофе, дорогуша, да поскорее.

Тяжёлое дыхание в трубке, громкий всхлип, почти напугавший мистера Мура, ошарашивший, зарубивший претензию на корню.

— Аластор, я забодел!

— Банши, однажды ты сведёшь меня в могилу! Какие симптомы? Что-то серьёзное?

— Да дрянь твоя эта!.. Холодно и блевать охота. Вчера собирался ехать тусоваться, оделся, замёрз, подумал: «полежу в кровати, погреюсь». И нате! Проснулся и понял, что я, походу помираю.

— А я говорил, что заразишься. Ох, Энтони! Я поеду после работы и обязательно!..

— Нет-нет-нет! Не смей. Палево жёсткое.

— Деточка, это смертельно несправедливо, что ты трясся надо мной неделю, а сейчас не позволяешь даже проявить соседское небезразличие.

— Угомонись, прижми жопу, ладно? У меня есть Станс, Ари, мама и отец. Небезразличных в избытке. Как полегчает, я сам заскочу, окей?

Вперёд, шаг за шагом. Резкий звук — половица. Мистер Мур давится вдохом, замирает, позволяя пространству прожить посягательство на безупречную тишину. Глаза бегают из стороны в сторону. Аластор понимает — пронесло. Подходит вплотную, опускает ладонь на холодную рукоять. Лёгкий толчок, быстрое движение внутрь: дверь замыкается. Сердце ускоряет свой ход. Аластор оглядывается через плечо и замирает. Только он смог бы подняться на самый верх, самой высокой башни, войти в покои принцессы, приблизиться к ложу, где виднелся её спящий силуэт, отбросить тончайшую ткань балдахина и увидеть ангельский лик измученной девы-затворницы. Накрыло волной эйфории. Такой острой и бешеной, что мужчина с огромным трудом сумел удержаться месте. Мур медленно приблизился к постели, опустился на самый край, услышал тихий надсадный кашель. Золотистые волосы разметались по подушке, сомкнутые веки подрагивали, сухие открытые губы жадно прихватывали воздух. Энтони крупно трясёт, капли пота ловят отблески лунного света, переливаются, будто жемчуг. Сегодня его мальчик сам собой пародирует выброшенную на берег русалку, задыхающуюся на песчаном берегу в десятках метров от живительной морской пены. Сердце заныло. К эйфории примешивается острое бессилие и желание всадить нож проклятой хвори в пузо, вспороть и смотреть, как она корчится в предсмертной агонии. Аластор тянет ладонь вперёд, пальцы касаются пылающей жаром щеки. Его ангел, его банши, его Энтони кажется раскалённой поверхностью Меркурия. Аластор опускает ботинки на пол, наклоняется, чувствует быстрое, загнанное дыхание на губах, прижимается носом к носу и целует. Шёлк постели тихонько зашелестел, в горло неуверенно, шатко ткнулось дуло пистолета. Аластор улыбнулся, медленно отстранился и поймал мутный взгляд зелёных глаз. Разжав судорожно стиснутые пальцы, отнял оружие и дал воспалённому мозгу Энтони чуть отойти от беспокойного сна. — Amore? Che cosa é? Perché? — забормотал заторможено, сипло. Пальцы юноши сжались на вороте пальто. — Ох, посмотрите на него! — шепнул Мур, — так плохо, что родной язык позабыл! — Иди в задницу, — прошелестел Бейли, вновь закашлялся, задышал чаще и жалобно простонал. — Мне так плохо, Бемби, — тихонько проскулил и сомкнул веки. — Мне так… — и замолчал, гулко сглотнул, стиснул челюсти, зажмурился. — Давай-ка, Синди Лу, иди сюда, — Аластор бережно помогает Бейли сесть. — Нет, пожалуйста, не надо, — мальчишка попытался оттолкнуть руки, вывернуться, жалобно захныкал. — Не трогай, я хочу лечь, пожалуйста, просто не трогай, — он расплакался, согнулся пополам, зажав руками живот. Аластор слушал тихие всхлипы и чувствовал, как в груди скребёт разбитым горлышком бутылки. Энтони не держит дома наркоты. Нельзя. Палево. Энтони болен и одной ногой уже увяз в абстинентном синдроме. — Сейчас станет легче, mon ange, потерпи, — шепчет Мур, поднимается на ноги и вынимает из кармана кулёчек кокса, принесённый из нычки Бейли в подвале своего дома. Мальчишка, быть может и не хотел бы, чтобы хозяин знал о данном тайничке, но мистер Аластор Мур слишком дотошен. Слишком хорошо знает свой мрачный жертвенник для того, чтобы не заметить даже мелких, но перемен. Снег просыпался на прикроватную тумбу. Холодное лезвие ножа заскребло по дереву. Аластор выровнял две дороги, вынул из кармана купюру и туго скрутил. — Давай же, детка, тебе надо, — присев на колени, Ал поднял лицо Бейли на себя, вгляделся в мутные рыбьи глаза и повернул голову мальчишки в сторону тумбы. — Да, — зашептал-выпалил Бейли. — Да, надо, — он нервно облизнул губы, собрал крупицы силёнок, подполз к тумбе ближе и рухнул на неё локтями, едва не повалив на пол предмет мебели. Аластор наблюдал со стороны, попытался подсунуть трубку в дрожащие пальцы, но Бейли было всё равно: Энтони зажал ноздрю, бешено потянул носом, пачкая лицо порошком, а следом жадно слизал остатки. Тихий тупой звук удара лбом о дерево, комнату прорезало надсадным болезненным скулежом Энтони. Мистер Мур убедился, что мальчишка сидит устойчиво и взялся за влажное одеяло, растряхнул его, откинул край. Мужчина прихватил Энтони под спину и коленки, приподняв, уложил обратно, в кровать, укрыл и вновь опустился рядом, сдавил похолодевшую руку, сжав губы, стал легко поглаживать костяшки пальцев. Ал наблюдал за тем, как расправляются морщинки на лбу, как лицо приобретает былые красивые черты. Время, словно остановилось. Который час? Циферблат часов — чёрный, как сволочь — нисколько не помогал ситуации. Мистер Мур боле ничем не сумеет помочь сейчас — точно. Он застыл женою Лота в томительном ожидании: когда Энтони полегчает? Дрожь отступала постепенно, выравнивалось дыхание, тело делалось мягче тряпичной куколки. — Полежи со мной, — просипел Бейли едва слышно. Нельзя, нужно уходить, пока первые лучи рассвета не залили небо. «Нет,» — комом застряло в горле. Мужчина чувствует необходимость проявить твёрдость. Чувствует, но не может. Сняв пальто, Аластор осторожно укладывает его на пол, заваливается поверх одеяла, сгребет белобрысое чудовище в объятия, прижимается губами к полыхающему виску. — Я соскучился, банши, — прошептал Аластор в ухо юноши и услышал глубокий, долгий вздох облегчения. Энтони завозился, извернулся и ткнулся в шею всем лицом. Мур стиснул его покрепче. Пять минут, пока воспалённое сознание юноши не выключится. Сегодня Бейли сумеет нормально поспать. — Мы, как школьники, — хихикнул Энтони глупо куда-то в плечо. — Ты чё по дереву лез? — Деточка, ну что же ты, я вошёл цивильно: через окно в гостиной, — отвечает Мур и чувствует, как в груди теплеет. — Будешь жить, раз шутишь, — ухмыльнулся Мур и бегло чмокнул мальчишку в макушку. — А трахаться будем? Вообще-то школьники за этим в окна к подружкам ползают, — незатейливо-сонно продолжает Бейли, и Аластор не умеет сдержать короткого смешка. — Какой же вы идиот, мистер Бейли. Вам бы, конечно, в таком состоянии только прелюбодействовать, — Аластор закрывает глаза. Попустило. Его совсем попустило, и эйфория, накрывшая в самом начале накатила с новой силой. — Пре-бю-ло-йство-вать, — выговаривает Энтони натужно. — Спи, mon ange, тебе нужно отдыхать, — почти умоляет Мур и косится в сторону окна. Десять минут. Ещё десять минут у них есть.

* * *

Спину пронзило болью, по виску ударило. Аластор Мур просыпается в приступе бешеной тахикардии от того, что скатился с шёлкового пододеяльника и развалился посреди комнаты своей больной юной пассии. Мужчина сонно похлопал глазами, потёр лицо и почувствовал, как солнце насмешливо защекотало нос. Мур чихнул и поднял взгляд наверх. Энтони завозился, заёрзал в постели, приподнялся, прищурился на миг и резко распахнул глаза. — Блять, — сдавленно просипел он. «Блять,» — подумал Аластор и мгновенно понял, что всё вышло из-под контроля. Немая сцена. Мужчины неотрывно смотрят друг на друга, говоря без слов. Из уст каждого рвалось заявить о том, что ситуация — пренеприятная. — Спокойно, — медленно произносит Мур, выставив ладони вперёд. — Всё хорошо, — увещевает в попытке не дать Энтони впасть в истеричное состояние. — Всё будет… — Донна, Ари! Ну спать-то полно! Вы время-то видели? Давайте-давайте! — пространство наружности огласило громким голосом Констанс. Ничего не будет хорошо. — Прячься! — шикнул Энтони и завалился на спину. На своём веку Аластор повидал очень многое, но ещё никогда не оказывался стыдливо притихшим под кроватью молодого любовника. Лицо свело истеричным весельем. Расхохотаться хотелось нестерпимо. Да так громко, чтобы враз оповестить всех обитателей львиного дома о своём присутствии. — Дон Тоньо, вы спите? — воинственный доселе голос сделался вдруг мягким и ласковым. — Ой, батюшки! Это что ж у вас с лицом-то? Лихорадит опять? Кошмар? — её шумные шаги отсчитывают секунды, Аластор поворачивает голову набок и впивается взглядом в свёрнутый комок пальто около тумбы. — Ха-ха, нет, просто… Просто голова болит! Ужасно болит голова, ты можешь развести мне что-нибудь? — Куда вам, дон Тоньо? Вот позавтракаете, тогда и… Это что такое? — чёрные пухлые ладони мелькнули перед глазами, зацепили пальто, подняли, растряхнули. Аластору захотелось немедленно залепить Бейли затрещину. Сначала ему, потом себе. — Мне было ночью очень холодно. Так морозило, хотел согреться, но не хотел никого будить, а потом стало жарко и я… Ну, я просто положил сюда. Не смог дойти до шкафа… Мне так плохо, Станс!.. — Бейли так убедительно заканючил, что Мур даже восхитился. Быть может, получится избежать эксцесса, быть может даже вполне себе прокатит. — Дон Тоньо, нечего одежду хорошую портить, — недовольно фыркнула женщина и ноги её удалились к шкафу. Створки с грохотом распахнулись, всё стихло, а затем крючок вешалки шумно лязгнул по перекладине. Ноги вернулись обратно, застыли где-то в метре от. — И вашему «гостю» тоже. Мистер Мур, вылазьте из-под кровати. Нечего пыль собирать, — тон голоса снизился в пару раз. Аластор закрыл глаза, сжал губы в плотную тонкую линию и шустро похлопал себя по карманам. Видимо, надеясь обнаружить в одном из них свой красный клоунский нос. — Констанс, ты сдурела что ли?! — шепотом зашипел Бейли, но очевидно, что спектакль провалился с треском. Мистер Мур шустро выбрался из своего убежища, поднялся на ноги, отряхнулся и завёл руки за спину. — Уважаемая, это не то, чем кажется, — уверенно выдал Ал и расплылся в улыбке, зацепился взглядом за Энтони и тихо прыснул, наблюдая за тем, как неловко и пристыженно тот закрыл лицо руками. — У меня страшный лунатизм. А что вы так смотрите? Да-да, именно так! Порой проснёшься на крыше и в толк не возьмёшь, чей дом и как спуститься вниз! — Ал, Христом-Богом прошу, заткнись, пожалуйста, — проныл Бейли и рухнул назад, на подушки. — От ведь дурни! — негритянка поджала толстые губы, потёрла передник и затрясла головой. — Оба-два, как есть. А если б отец вошёл? — под взглядом этой воинственной женщины Энтони сжался, словно нашкодившая пятилетка. Аластор закатил глаза, ресницы его опасно задрожали от сдерживаемого приступа хохота. Только старика Даниэлле здесь не хватает для полноты картины. — Дражайшая Констанс, вынужден премного извиниться и просить о пощаде, — шутливо подметил Ал и поднял руки, абсолютно амнистируя. Хо-хо! Позориться — так до конца и стильно. — Вы бы так вообще помалкивали! Пятый десяток мужик разменял! — вспыхнула женщина, стараясь совладать с голосом. — Нет же, погеройствовать захотелось! — Станс, Ал хотел, как лучше, — слабо возразил Бейли. — Он мне… Лекарство принёс. Кажется, в этот самый миг до чёрных мозгов дошёл смысл всей акции. Женщина закрыла глаза, тяжело вздохнула, упёрла в бока руки и запрокинула голову. Тяжёлое молчание наполнило комнату. — Дон Даниэлле уехал в Орлеан. По делам. Быть обещался завтра к обеду, — выдала женщина. — Вы ночи выждите и уходите, как вошли. — Святая женщина, — восхитился Мур, не снимая с губ улыбки. — Станс, а завтрак? Я болею, мне плохо, я хочу есть, — шмыгнув носом, Бейли очевидно разыгрывает карту несчастного викторианского ребёнка. — Приготовишь? — Куда вас девать-то, дон Тоньо. Горе луковое, а не босс! — И Бем… Мистера Мура тоже надо покормить! Она недовольно цокнула языком, встряхнула руками и упёрла тёмные глаза Аластору в лицо. — Дверь замкните, мистер Мур. — Для вас: всё что угодно, душечка!

1965 год Гретна, Штат Луизиана США

Продуктовый «У тетушки Джесс» 17:29

20 марта

— …Вы представляете, какой позор? — очаровательное личико одной из чайных роз искажено змеиным беспокойством. — Да-да-да. Эта дурочка до сих пор не вернулась. Оставила бедным старикам записку, прислала одно письмецо, и поминай, как знали! — Позор-то да, но каково бедным Брайтам! Эмили была их единственной дочерью! Как она могла так поступить? — подпевает вторая. Мистер Мур давит гадкую ухмылку, прислушиваясь к разговору дам, что ожидали своей очереди, стоя чуть позади. Действительно, как малышка Эми могла обойтись со своим семейством так жестоко? Мужчина оборачивается, оглядывает хорошенькие фарфоровые личики и тихонько кашляет, привлекая внимание. — Красавицы, отчего вы так жестоки к чужому горю? — тихонько интересуется Мур и ловит удивлённые глазки, впившиеся в него мгновенно. — Быть, может мисс Брайт маленькая глупышка, но вы только представьте, каково ей оказаться вдали от дома, в совершенном одиночестве. — О, мистер Мур! — визгнула одна смущённо. — Так она ведь сбежала-то не одна, — девица привстала на носки, и Мур заговорщицки подался к ней, подставляя ухо. — С мужчиной! — О, да что вы? Разве? — Аластор поправил лицо, прижал к груди ладонь, состроил выражение лица абсолютно шокированное. — Да-да-да, — залепетала «розочка», шагнула ближе, как и весь клубок маленьких очаровательных крысок. Даже торгаш за прилавком навострил уши, упаковывая продукты в пакет. — А вы не знали? — Дорогая, в мои годы всего и не упомнишь! — тихо отсмеивается Мур, вынимает из кармана портмоне и кладёт на стойку кассы купюру. — Кто-то из горожан? Или не местный? — Говорят, она вступила в грязную переписку с моряком из Нового Орлеана, — зашипела одна из девушек. — А я слышала, он приезжал в Гретну, попортил Брайт, и уехала она из-за того, что понесла, — включилась ещё одна роза. — Батюшки святый! Куда катится этот мир?! Такая юная мадемуазель, из такой хорошей семьи! — запричитал Ал, зацокал языком, сунул руку в карман брюк, нащупал маленький мешочек и сдавил его в ладони.

Мистер Бейли был очарователен в своей мстительной жестокости.

От трупа мисс Брайт избавиться было необходимо особенно тщательно: ни следа, ни зацепки — ничего. Вот только… Ревнивый мальчик оставил себе парочку трофеев. Зубы и безымянный пальчик, которые он забрал, сперва показались мистеру Муру проявлением привычного ритуала, но когда его белокурый ангел вдруг принёс вот этот самый маленький, пахучий тканевый мешочек, наполненный какими-то бумажками, сухими травами и костями, Аластор в который раз очаровался тем, на какие гадости способен Энтони. «Ну, она ведь хотела быть с тобой всегда-всегда,» — воспоминание о безумной злой усмешке пустили мурашки по загривку Мура. После некоторых размышлений и сопоставлений, мужчина понял, что это — амулет из разряда вуду-шмуду штучек и, разумеется, счёл его страшной глупостью, но вот жест! О, какой же красивый жест! Помнится, Бейли страшно взбесился, когда Аластор подарок принял. Засранец, наверняка, надеялся, что Мур побрезгует и избавится от «презента». И если бы не уморительная реакция юноши, должно быть, так бы оно и произошло, но — ха-ха — Энтони сам напросился. На зло ему мистер Мур таскает с собой эту маленькую штучку постоянно, перекладывая из костюма в костюм, из кармана в карман. — Да-да-да, — запел девичий голосок, вырывая из потока сознания. — Вот же дуры! Малолетние дуры! — внезапный женский возглас нарушил гармонию шелестящего змеиного клубка. Мистер Мур с интересом повернул голову и увидел миссис Боу, жену библиотекаря во всём её убогом ханжеском великолепии. Среди юных замужних девочек, едва-едва сменивших родительские гнезда на дома мужей, напомаженных, облачённых пестрыми симпатичными платьишками, эта жаба выглядела чужеродно, будто сорняк на клумбе. Розочки вылупились на неё почти напугано, что неудивительно. Всегда страшно смотреть на то, во что превратишься лет через двадцать. — Миссис Боу, душечка, ну зачем же так кричать? — ласково интересуется Мур, забирая со стойки свой бумажный пакет с продуктами. — Думаете, Эмили сама, да? Малышка Брайт носу из дому не казала! Такая хорошая девочка была, царство небесное! Вам бы трясогузкам только языками тереть, — зашипела женщина, и Аластор приподнял уголки губ в снисходительной улыбочке. Хорошая? О-хо-хо, знала бы достопочтенная миссис Боу, чем её собственная «хорошая девочка» занимается в сатанинском храме на холме! — Миссис Боу, — утомлённо закатив глаза, одна из молодушек шагнула к кассе и принялась выкладывать продукты на стойку. — Что ж вы думаете? Силком её утащили? Ха-ха! Почерк-то был её! — Вы совсем не понимаете, да? — глаза женщины сверкнули злостью. — Оно забрал её. Мистер Мур хотел было уйти, но специально остановился около стенда с открытками, задумчиво выуживая одну картонку за другой, чтобы увидеть, чем же кончится сей очаровательный спектакль. — Болотная тварь, прости-господи. Утащило в свою нору на холме, вот увидите! Снова найдут одни только кости в какой-нибудь топи! — всё никак не затыкается. Аластор украдкой косится на картину, развернувшуюся рядом и подмечает, как маленькие милые розочки попятились к нему ближе. Какая прелесть! — Миссис Боу, не смущайте юных леди этими сказками, — покровительственно заявляет Мур, положив руку на плечо одной из красавиц. — Нет на свете чудищ, страшнее людей. — Богохульник вы, мистер Мур, — выплюнула дама, швыряя продукты торгашу под руку. — А вы-то сидели бы дома от греха подальше. Правильно-правильно говорил этот Вайль! Дьявол! Здесь живёт дьявол! Пара шагов к двери, распахнуть, звякнув колокольчиком и выждать, пока девушки выйдут в наружность. Торгаш за прилавком в отчаянном бессилии зыркнул Муру в лицо, на что мужчина коротко кивнул с видом глубокого соболезнования.

— Совсем рехнулась.

— Шарики за ролики!

— Надо же быть такой стервой!

Запели встревоженные птички, остановившись около своих машин. Рассматривая их, Ал чувствовал глубокое моральное удовлетворение. Не каждый день такое шоу показывают! Малышкам следовало бы поблагодарить мистера Мура за спектакль! — А если правда? — вдруг прорезался один из голосков. Аластор заметил сведённые к переносице брови, закушенную губу. — О, девушки, я вас умоляю! — мужчина сделал пару шагов вперёд, склонил голову набок, — Дурной пример заразителен, понимаю, но ха-ха! Поверьте, милые леди, дьявол, наверняка, тварь — очень занятая. Поверьте, душки, ему нет никакого дела до нашей крохотной Гретны! Ей богу, было бы слишком высокомерно полагать, что имея в распоряжении целый мир, хозяин Ада выбрал бы наш городишко в качестве летней резиденции! Перезвон их колокольного смеха подпитывает непомерное эго. Успокоились. Быть может, мистер Мур и ошибается, но сдаётся, маленьким пташкам нужно было услышать эти слова. Не стоит забивать их хорошенькие головки религиозной ересью. Одна за другой цветные машинки умчались вдаль по дороге. Мистер Мур проследил их взглядом и хотел было двинуться к своему Монтеррею, но запнулся о вид распахнутых дверей городской церквушки, о толпу, что нервно топталась и гудела на ступенях прихода. Аластор скосил глаза в сторону машины, облизнул губы и торопливо закинул покупки на заднее. Любопытство взяло верх. Ал подметил, что там, среди несанкционированного сборища затесались и их горожане, не только так называемая «паства». Мур неторопливо, мягко приблизился, словно хищник, готовый к рывку. — Уважаемый, а что, собственно, происходит? — втиснувшись меж людьми, мужчина обратился к первому попавшемуся соседу. — Правильные вещи! Правильно говорит, — раззява зло затряс пальцем, указывая вперёд, в сторону хлипкого амвона, туда, где силуэт, облачённый чёрной рясой проповедовал. Его слова несутся сквозь зал громом, доносятся до ушей, тонут в слуховых каналах. Аластор стиснул челюсти, раскрыл глаза шире и тут же сощурился, медленно потянул пропахший ладаном воздух и вслушался: — …И плачет Отец Небесный, видя, как города этому подобные тонут во грехе! И скорбит он о душах совращённых и потерянных! Ибо сын его, наш спаситель Голгофою искупил и сжёг грехи наши! — седые пряди выбились из чёлки, безумные, звериные глаза Вайля не говорят — воют в тон его громыхающему голосу. — А мы! Неблагодарные отроки, сами того не ведая впускаем лукавого змия, всепожирающего красного дракона на наши земли, в наши сердца! И когда явимся на суд, как сможем мы взглянуть в Его скорбный лик?! Как сумеем войти в Его врата небесные?!

— Да!

— Проваливай! Проваливай!

— Да!

— Не отдадим ему наших детей!

— Пусть катится!

— Да!

Толпа ревела, бесновалась, орала. Толпа бурлила, обретала форму, теряла личность, становилась единым организмом. Нет: обезумевшим от страха и вседозволенности стадом овец. Многоголовая, клокочущая штормовым морем, готовая идти за тем, кто вдруг возомнил себя хозяином. — Покуда царит Лживый Дух в топях! Покуда цел его дом! Не будет покоя жителям грешной земли этой и не будет прощения! Так станем же пылающим мечом Господним! Покуда не воспротивимся мы, покуда не дадим отпор роду бесовскому, как Отец наш поймёт, что почитаем мы его волю?! Ибо сказано, что обрушил Он серу и дождь огненный на города, в грехопадении погрязшие! Братья и сестры, предадим же огню священного правосудия оплот распутства и искушений дьявольских! Вытравим богомерзкую тварь!

— Сожжём!

— Сжечь дьявола!

— Сжечь!

— Сжечь дом на холме!

Пальцы холодеют, лопатки и поясницу сводит болезненной судорогой, во рту скапливается густая сладкая слюна. Взгляд. Мистер Мур ловит тёмный, сияющий взгляд отца Вайля. Попятившись назад, Аластор скатился со ступеней и отпрянул в сторону, чтобы не быть затоптанным. Толпа, взведённая до предела толчками стала вываливаться в пространство улицы. Вайль вышел на крыльцо, не мессия, но Пилат, облачённый белым плащом с кровавым подбоем. Ублюдок застыл в дверях убогой церкви, возвышаясь над перемешанной, воющей субстанцией, сложил ладони у груди и заговорил вновь: — И возрадуется Отец наш небесный! И увидит же он истинных праведников, ибо дети его, кровь и плоть да отправят же отродье дьявольское обратно в геенну огненную! Вайль сошёл по ступеням, его послушные овцы взорвались гневно-жалобным блеянием. Мур обогнул шумное сборище дугой, пробрался к своей машине и забился на водительское. Неторопливо повернул ключ в замке зажигания и выехал на дорогу. Стрелка спидометра задрожала, катясь по выверенной траектории от десяти вверх, по кругу. Поворот, ещё поворот: здание почты, крохотная будка автомата. Монтеррей плавно остановился. Аластор выпростался из машины и вошёл в узкое пространство: снял трубку, тихонько звякнули монеты в монетоприёмнике. Пошли гудки. — Дом Бейли, — уставший голос негритянки мужчина узнал сразу. — Добрейшего дня, Констанс, — пропел негромко мистер Мур. — Дома ли старик Даниэлле, мне бы с ним парой слов перекинуться. — Занят он. Передать что? — Ох? Так даже лучше! — Вы бросьте загадками-то говорить, мистер Мур. — Послушайте, дорогая, внимательно послушайте и сделайте, как я вам скажу. Дело крайне важное. Сегодня в городе будет очень… Как бы лучше выразиться? Очень жарко. И совершенно-точно будет лучше, если мистер Энтони Бейли и его очаровательная сестра не выйдут за порог дома. Сумеете провернуть? — Вы… — Не нужно вопросов. В городе бурные волнения по вине наших фанатичных гостей. Пообещайте мне, Констанс. В трубке повисло молчание длинной в долгую минуту. Женщина, кажется, раздумывала: ты свой или чужой? Доверять? Нет? — Не выпускайте дурного мальчишку. Ни под каким предлогом. А лучше заприте двери и к окнам не подпускайте. — Ладно. — С вами приятно иметь дело, милая Констанс. Загудело. Трубка легла на станцию. Мур всмотрелся в дырявый диск, подвис секунд на тридцать и вышел из будки, поправляя лацканы пиджака. Вновь нырнул в авто. Шины взвизгнули, Монтеррей сорвался с места и первым же заворотом юркнул на объездную дорогу. Ступня вдавливала педаль газа в пол, пальцы впились в колесо руля до белых костяшек. Мур неожиданно поймал собственные глаза в зеркале заднего вида, сильно потянул носом воздух и ощутил, как скулы свело в оскале-улыбке. Из груди вырвался смешок. Снова и снова. Машина опасно вильнула по трассе: хозяин её скрипнул зубами и рассмеялся. Нет, не так: расхохотался, как сумасшедший. Оторвав ладонь от руля, Аластор широким движением пальцев пригладил усы, дёрнул из кармана пиджака сигарету, вложил её меж сухих губ, прикурился. Сизый густой дым заполнил салон. Хозяин? Вайль? Этот второсортный фанатик и впрямь возомнил о себе слишком много. Мистер Мур не может взять в толк: а чё расслабились-то все, а? Забыли, кому Гретна принадлежит на самом деле за время позорной болезни? Аластор прыснул вновь: уморительно. Мужчина выпустил очередную струю дыма, сгреб медно-красные кудри назад от лица и тихонько поцокал языком: — Я не иуда, Вайль, но знай: будет тайное вечере.

1965 год Гретна, Штат Луизиана США

Близ Дома №47 19:41

20 марта

Небесная лазурь постепенно уступает место серому. Густые, грязные облака обволакивают бесконечный купол, стремясь коснуться горизонта. Стыдливо словно, они пытаются спрятать, неаккуратно затереть сочащуюся из солнечного диска кровь, струящуюся во все стороны. Скрюченные деревья шепчутся, скрипят, переговариваются. Похожие на допотопных, древних монстров, покачивают ветками. Дай лишь сумеркам опуститься на: очнутся, расправят уродливые горбатые спины, заживут своей тайной ночной жизнью. Лёгкий поднявшийся ветерок выносит смрадный гнилостный запах из мрачного сердца болот на пыльную дорогу, вытоптано-петляющую, поросшую густой высокой сухой травой, кутающей лапы-корни скорченных испалинов. Широкий ленточный червь тропы то и дело теряет собственное тело, тянется вверх по холму, исчезает за чёрным кривым забором, опоясывающим Дом.

Дом.

Сколько всего он повидал на своём веку? Скольких вскормил скрипом половиц, лестниц, гулом окон и дверей? Был ли он когда-то чьим-то родовым гнездом? Кто-то ухаживал за ныне одичавшими розами в саду? Пил ли кто-то кофе на террасе, заполнял ли платяные шкафы парчой, бархатом и шёлком? Любил ли кто-то этот Дом? Кто дал ему номер? Был ли он вообще хоть когда-то новым? Быть может, Дом всегда был здесь: старый, обветшалый, покинутый. Быть может это и не дом вовсе, а инфернальная мрачная тварь?

И да истребит он всех грешников, и да отправит их в геенну огненную.

Жар и треск залитых бензином тряпок клокочет за спиной благословением. Десятки голосов сливаются воедино, в протяжный, долгий боевой клич. Поход их праведен. Греховное должно гореть.

Вайль стиснул рукоять самодельного факела в ладони, остановился и выкинул ладонь в сторону, призывая всех замереть. Вот она — пристань порока, вот где обитает зло. Он клялся себе пред ликом Отца, и Сына, и Святого духа бороться с мраком, оберегать от сумбура мироздания потерянных и сбитых с толку. Он поможет этим людям. Он поможет Гретне вернуться под крыло Господне. Что может быть страшнее и беспощаднее взбешённой, раздраконенной страхом и скрепным ханжеством, толпы? Раздели её, спроси отдельно у каждого человека: готов ли он совершить фанатичный поджог? Ответ будет очевидно-отрицательным, возможно снисходительным или возмущённым. Какой может быть фанатизм в цивилизованном обществе?! Но ныне под чутким надзором громкоголосого покровителя, умеющего красиво петь, эти люди даже не подумают о природе своего поступка. Они уверены в своей правоте. Свои, чужие, мужчины и женщины, объединённые общим благодатным безумием теряют лица, теряют способность мыслить хоть сколько-то здраво. Крестоносцы, в осаде Иерусалима, что распевают гимны, славящие их бога. Местным страшно. Отец Вайль знает, ведь путь искупления тернист и сложен. Вайль намеренно вёл многоногое тело толпы через весь город, давая возможность усомнившимся отступить. Они поймут, они увидят, но позже. Они раскаются в своей трусости и слепоте. Вайль не сомневается лишь в своей пастве. Его братья и сёстры, что прикрывают спину, следуя за своим пастором. Эти люди придают сил и уверенности их безропотной, искренней верой. — Вот оно! Проклятое место! Сегодня мы сожжём дьявола, и город будет спокоен! — Сожжём дьявола! — заорала толпа, вскинув факелы победоносным знаменем. Они ринулись вперёд, все, как один. Пропустили священника сквозь себя подобно потоку бурной реки, огибающей камень. Вайль замирает на краткий миг, ловит безупречный момент всеобщего единства, старается запечатлеть его в памяти, а затем медленно оборачивается, шагает вперёд, всматривается в чёрные-чёрные глаза чудовища на холме. Дом прячется за хлипкой кованой изгородью, окружённый алым ореолом небесного зарева. Дом маскируется, пытается сделаться не тем, чем является в сути своей. Вайль видит его насквозь. Вайль знает, как умеет Лукавый запутать, одурманить, затуманить разум. Должно быть, вот сейчас, в это самое мгновенье отец Вайль испытывает тот самый праведный гнев и волнение, что чувствовал сам господь, низвергая Люцифера с небес. Должно быть, именно сейчас отец ничтожный раб божий близок к создателю своему, как никогда доселе, он почти физически чувствует тёплую тяжёлую длань на своём плече. Должно быть…

Бам!

Мир содрогнулся, раздался удар. Пылкий, цветущий безумным красным, взрыв огласил пространство. Паника. Оглушительная, завывающая паника охватила сколопендру толпы. На земле распластались два тела: из оторванных культей рождественским серпантином струится кровь.

      

Бам!

Неосторожные ботинки цепляют ещё одну туго натянутую леску, загремело вторым. Факелы сыплются на землю, словно из спичечного коробка. Что-то полуживое вспыхнуло на земле бенгальским огнём, уродливо заорало, вяло принялось кататься по земле в жалких попытках скинуть пламя.

      

Бам!

Третий взрыв, как манифест, как точка в предложении. Ещё несколько кусочков толпы выпали из паззла, утопая в разгорающемся красном жаре. Картинка встала с ног на голову. Следующее, что предстало взору — серо-розовое небо, заволочённое густым смрадным дымом. Оглушило. Всё звуки схлопнулись в один долгий душераздирающий писк. Словно сквозь толщу воды до рухнувшего на землю святого отца доносятся полные ужаса крики, болезненные стоны, завывания общего многоголосого тела. Не вдохнуть. Воздух выбило из груди чьим-то ботинком. Дрожащие руки закрывают голову. Они бегут прочь, бегут вниз с холма, блеют напуганным овечьим стадом, спасаясь, безжалостно топчут своего пастуха. Слух возвращается к Вайлю постепенно, в уши втекают визги и рыдания тех, кто не сумел унести ноги. Жарко. Нет, не так — болезненно-горячо. Вайль медленно заваливается набок, впивается взглядом в скалящиеся рожи самодельных факелов на земле. Сердце пропускает удар: огонь голодно впивается зубами во всё, что только способен поглотить, опоясывает в попытке перекрыть пути к отступлению. Мужчина тяжело дышит, в правой руке сжимает распятие, левой дотягивается до ближайшего от себя раскалённого факела.

Отче! прости им, ибо они не ведают, что творят!

Он не сдастся. Он всё сделает сам. Он освободит Содом от греха, отправит нечестивого демона в ад, где ему и место. Глаза слезятся от дыма, запах гари, крови и болотного смрада течёт по носоглотке в гортань. Вайль стиснул в ладони рукоять факела и вдруг обмер: на периферии мелькнул силуэт, размытый, замыленный. Мужчина трёт костяшками глаза, жмурится и резко распахивает: Из чёрной зубастой пасти ворот неспешно выскальзывает силуэт, тень. Глаза режет жёлтой улыбкой, вой отходящих на тот свет затмевает хриплый, низкий смех, громкие, медленные хлопки — насмешливые аплодисменты. — Ха-ха! А как хорош был план! Изящен и лаконичен. Надёжен, как швейцарские часы, а? Отец Вайль? — холодом пробрало от затылка до пят. Этот насмешливый голос — шипение змия. — Ты?.. — слова застряли в горле. Взгляд метнулся от туфель по строгим стрелкам вверх, запнулся о белизну рубашки, порезался об оскал и наконец остановился на чёрных глазах напротив. То были глаза не человека. — Вы так удивлены? Вечер сегодня превосходный. Я бы даже сказал, бомбический! Располагает к долгим прогулкам, вам так не кажется? — меж губ легла сигарета. В ладони блеснула зажигалка. Звон откидывающейся металлической крышки подобен четвёртому взрыву. Хрустяще запело кремниевое колёсико, отсчитывая ритм багряной симфонии. Фитилёк вспыхнул красным и обагрил кончик сигареты. — Или, быть может — ха-ха — к барбекю? Мистер Аластор Мур — он весь соткан из красного. Разгорающееся пламя вылизывает острое лицо, искажает гармоничные черты, переливается в кудрях цвета ведьм, плещется в глубине сияющих холодным безумием глаз. Пламя пожирает маску, нет — весь человечий костюм, коим Аластор облачён. Пламя обнажает сущность: древнее, кровожадное, ненасытное божество показывает свои клыки.

Оно голодно, оно хочет жатвы.

Мужчина медленно повёл шеей, запрокинул голову, по-звериному вздёрнул верхнюю губу, прикрыл глаза и вслушался в мелодию предсмертной агонии, длинно, почти блаженно потянул носом, пропуская сквозь себя особенный букет ароматов: острый горький смог, порох, кровь и горелая плоть. Лениво затянувшись, Мур выдохнул струю дыма, не отрывая взгляда от своего визави. Аластор театрально вытянул руку в сторону, кулак разжался. Зажигалка юрко полетела вниз и — вспышка. Разверзлись глубины ада. Сама земля подле ног: по бокам, за спиной — вспыхнула, словно по трафарету, обрамляя силуэт инфернальной твари. Из закатного, раненого осколками взрывов неба, сочатся кровавые водопады, разрушительно выплёскиваются в наружность. Всё залито красным. Огонь не трогает, будто лишь одного. Огонь боязливо потрескивает, и жадно оплетает высокую фигуру того, что долгие годы выдавало и выдаёт себя за человека. Вайль давится вздохом: всполохи пожара дожигают совершенную иллюзию, созданную выродком. Алое. Алое-алое-алое за чужой спиной застилает всё. Вайль дрожит, смотрит широко раскрытыми глазами и чувствует горячий ветер от каждого взмаха чудовищных крыльев: великий красный дракон расправляет плечи. Теперь-то святой отец видит истину, картинка складывается воедино. Осознание. — Дьявол. Ты — Дьявол! — шелестит Вайль, лицо сводит гримасой омерзения и гнева. Мужчина упирается локтем в раскалённую землю, собирает последние силы и поднимается, сжимает факел, беспощадно пекущий ладони. — Какая драма, — покровительственно выплюнула тварь, вальяжно заложила ладонь в карман брюк, выпустила ещё одну струю в воздух, и дым этот в одно мгновение смешался с густым чёрным смогом, оплетающим дьявольские крыла. — Скажите, дружище, вы чувствуете ответственность за те убийства, которые сейчас совершили своими руками? Что же о них думает ваш пресловутый «бог»?.. — Святой Архангел Михаил, вождь небесных легионов, защити нас в битве против зла и преследований дьявола, — слова молитвы сами собой рвано летят из высохшего рта. — Будь нашей защитой! Да сразит его Господь, об этом мы просим и умоляем, — сдавив в обеих ладонях факел, Вайль смотрит в уродливое смеющееся лицо Лукавого Змия. — А ты, предводитель небесных легионов, низвергни сатану и прочих духов зла, бродящих по свету и развращающих-души, низвергни их силою Божиею в ад! Он побежал. Ринулся вперёд, глядя глаза-в-глаза. Господь был с ним всегда, Вайль чувствовал его присутствие всю жизнь, с тех самых пор, как уверовал. Вайль всегда знал, что Отец Небесный ведёт его к благу и помогает пройти через горе. Вайль не может сдаться, не может подвести Его. Не позволит мятежному ангелу одержать верх! Крик вырывается из груди непроизвольно. Тварь, как окаменела: всё ближе и ближе. Вот он — момент истины! В глазах потемнело, пастор почувствовал сильный удар по запястьям. Пальцы — вдруг непослушные — разжались, оружие рухнуло на землю. Колени затряслись, подогнулись, внутри расползается тепло. Вайль слабо-слабо почувствовал жёсткую руку на своём плече и услышал краткий смешок, затем тихий цокот. В животе — больно. Очень больно. Взгляд опасливо, дёргано заскользил вниз: красная рука, стискивающая рукоять? Ножа? А где лезвие? — А разговоров-то было, — вкрадчивый голос над ухом, и снова — больно. Вайль не сразу понял, что этот громкий, пронзительный вопль принадлежал ему. Опора исчезла, небо вновь закрутилось — падение в невесомость. Мужчина рухнул на землю, судорожно метнул руку вниз, прижал к животу, и к ужасу своему понял, что склизкая, горячая мягкая субстанция — его набивка. Хватая ртом воздух, Вайль поднял голову, поймал невыразимый взгляд абсолютно чёрных глаз, прежде чем тварь отвернулась от него и сделала пару шагов в сторону. — Помните наш разговор в той маленькой коробочке, что вы называете «церковью»? — яд слов проникает под кожу, струится по венам, вымещает собой кровь, что уже жжёт бёдра и колени. — Вы тогда сказали, пастор, что в городе «царит дьявол», помните? А я, знаете, как считаю? Каждому нужен хозяин: человеку, вещи, городу, — пульс колотит в висках, тело немеет, нестерпимо хочется спать. Глаза почти закрываются — Так вот, голубчик! Не думали ли вы, что приходя в гости, следовало бы соблюсти мало-мальские приличия? Или в семинарии не прививают чувства такта? Низкий грудной смех трезвит, возвращает к реальности, пастор тяжело задышал, рухнул лицом в землю, завалился на бок и ощутил, как в бедро упёрлось холодное и жёсткое. — Расслабьтесь, мистер Вайль. Смерть нежна, прочувствуйте момент, насладитесь. Может, помолитесь, ха? Если ему и суждено умереть сегодня, он унесёт это чудовище с собой. Тело пистолета зажато в дрожащей ладони, в глазах рябит и плывёт, дуло утыкается в кучерявую башку, указательный палец на спусковом крючке, большой взводит курок. — Изыди, тварь, — надсадный шёпот сквозь сжатые до боли зубы и… Пистолет вылетел из руки. Другая пара ног. Золото волос, солнечным светом опоясывающее смуглое лицо. Вайль широко распахнул глаза, тело пробило крупной дрожью: к нему явился ангел? Господь услышал его молитвы? Послал помощь? Господь решил, что его, Вайля, время ещё не пришло? Но если так, то почему заступник телом своим закрыл не его, но дракона? Почему создание божье защищает от смерти чудовище? Мужчина сглатывает густую слюну, отнимает ладонь от кровоточащей раны и протянул ватную руку вперёд. — Почему?.. — просипел он, цепляясь грязными пальцами за грубую ткань брюк и взглядом упёрся в чёрную подошву ботинка. Что-то хрустнуло. Сопротивляться сну — невозможно. Осознание пришло не сразу. В алом, смолкающем, великолепном мареве, благоухающим дымом, бензином, и жжёным мясом, Мистер Мур чётко услышал щелчок, но обернуться не успел: ощутил, как со спины к нему прижалось тёплое, беспокойное, живое. Ещё одна нота в аромате: острый ментол. Аластор тотчас скосил глаза вбок, потерялся в прядях белокурых волос и ощутил, как всё тело пробрало благоговейным ознобом и дрожью. Пространство залило звуком тупых, быстрых, остервенелых ударов. Мур развернулся, бросил взгляд вниз и понял: его ангел превратил голову священника в кровавое месиво. Сердце заколотилось с бешеной скоростью, мысли заметались в черепной коробке одна за другой. Аластор выкинул руки вперёд, быстро перехватил Энтони под талию, прижал к себе, обдавая почти испарившейся солёной влагой и потащил его назад, утаскивая подальше от волн огня, ползущих друг на друга. Бейли задыхался, хрипел, зашёлся в припадке острого кашля на грани рвоты. Аластор хватки не ослаблял, не давая упасть. — Дыши, банши, чш-ш-ш. Дыши, — мягко увещевает Мур и чувствует, как постепенно тело под ладонями стало расслабляться, но миг — напряглось. Аластор смотрит поверх головы мальчишки в попытке понять, куда тот смотрит и натыкается на распластанное на земле женское тело, милосердно выброшенное взрывом чуть поодаль от огня: мышиная одежда, торчащая из-под юбки культя, всклоченные русые волосы и навсегда застывшие в немом ужасе светлые глаза. Энтони рвано задышал, заскулил, и звук этот неумолимо перетёк в сдавленный вой. Аластор поднимает одну руку и накрывает влажные глаза Энтони ладонью, прижимается губами к его скуле, ощущает, как крупно трясёт юношу. Он не должен был этого видеть. Каждому нужен хозяин. — Прости, — единственное, что удаётся выдавить из себя. Они замерли статуей. Безупречным мраморным изваянием, памятником самим себе: Великий красный дракон и юноша, одетый солнцем. Энтони совсем обмяк. Аластор пытался его удержать, но мальчишка тряпичной куклой сполз вниз, к его ногам, намертво вцепился пальцами в брючину, откинул голову на бедро, отходя от истерики. Мистер Мур осмотрелся: растяжки, расставленные, согласно плану прикончили не так уж и многих, огонь, зажжённый в верном направлении сошёлся с тем, что принесли с собой «праведники» и практически погасил друг друга. Солнце совсем село, в чернеющей синеве ночного неба поблескивает полумесяц. Выжженное пепелище, трупы и заплаканный ангел: — Я испугался за тебя, — просипел Бейли и глубоко прерывисто вдохнул. Мур вглядывается в его лицо, смотрит на дрожащие сомкнутые веки. Юноша медленно раскрывает мутные глаза, взгляд его устремлён в темнеющее кровяное пятно на животе Аластора, разрывающее белизну рубашки. — Кровь выглядит такой чёрной в свете луны, — заторможено выдавливает Энтони. — Да, банши, — Мур осторожно поднимает парня на ноги, придерживая за поясницу. Внизу, около города сияли огни пожарных машин, очертание пятна другой толпы. Обязанность хозяина — поддерживать порядок. Обязанность того, кто любит — оберегать и заботиться. Сегодня Аластор не мог поступить иначе. К тому же... Возможно, в мире и существуют рукотворные храмы, достойные юной Мадонны мистера Мура, но Дом №47 — то пристанище, что Бейли сам себе воздвиг ценнее любой, даже самой величественной флорентийской капеллы.