Нити

Кошка спала в корзине с разноцветными нитями. Просто спала, как спят кошки, во сне сжимая лапами клубок. Кошка была чёрной, только морду наискось перечёркивала белая полоса. Майтимо ещё подумал, что это странно. Почему-то ему казалось, что кошка должна быть белой. — Расскажи мне о своих странствиях, — предложила ему дева, улыбаясь поверх пяльцев. — Ты хотела сказать — скитаниях? — уточнил он. Она рассмеялась — искренним весёлым смехом, в котором не было горечи. — Нет, я сказала то, что хотела сказать. Я обычно довольно точна в выборе слов, хотя их не всегда верно понимают. — И ты смеёшься, — добавил Майтимо. — Значит, ты и в самом деле жива. — Да, — согласилась она. — Правда, странно? — Правда, — признал он. Это была странная встреча. Куда как более странная, чем беседа с огромным белым пауком, прядущим нити на краю бытия, между “где-то”, которое Майтимо пытался покинуть, и “нигде”, в которое он стремился. Он знал, конечно же, кто она. Знал теперь даже слишком хорошо, и понятия не имел, как ему быть с этим знанием. Она знала, кто он. Не стоило удивляться этому здесь, в царстве разноцветных нитей — особенно теперь, когда он знал, что это за нити. Когда он встречал её в последний раз, она была мертва, и он видел только пустую оболочку хроа. Теперь был мёртв он сам — обнажённая фэа, которую даже эльдар не всегда разглядят сквозь плотную пестроту материального мира, если не будут пристально смотреть в мир призрачный. А люди, кажется, не видят вовсе. Он спросил: — Как мне тебя называть? — Живущие назвали меня Фириэль, — отозвалась она, не отвлекаясь от своей работы. — Примечательно, что никто из них со мной не встречался. Сюда не приходят живые. — А мёртвые? — Ну, ты ведь пришёл, — резонно заметила она. — Кстати, спасибо за нить. В нынешние времена нужно много красного. — Я полагал, у тебя в этом цвете недостатка не будет. — Красный — это не только пролитая кровь, — возразила она. — Итак, ты придумал уже, как будешь меня называть? — Териндэ, — ответил он. — Это отражает суть лучше всего. Она улыбнулась. — Вот и славно. А теперь расскажи мне о своих странствиях. И Майтимо рассказал. Рассказ получился долгим, но мёртвым ведь торопиться некуда. Чёрная кошка проснулась, влезла на колени Мириэль и теперь оттуда смотрела на него ярко-жёлтыми глазами. Здесь все краски были очень яркими — а, может быть, ему так казалось после белых заснеженных гор под тёмными небесами на краю мира, где остановилось движение звёзд. Кажется, никогда ещё у него не было такого внимательного слушателя. При жизни уж точно никогда. При жизни и рассказывать никогда не было так легко. Ведь мёртвым не нужно дышать, не нужно облекать мысли в слова — мысль течёт сама по себе, надо лишь придать ей удобную форму и направить тому, к кому хочешь обратиться. — И вот ты пришёл сюда, так и не найдя выхода, — заключила Мириэль, когда он закончил свой рассказ. — Вернее, меня привели сюда, — уточнил Майтимо, но она лишь покачала головой. — Тебе указали путь, это верно. А вот пришел по нему ты сам — никто не пройдет за тебя твою дорогу. — Что ж, у меня были неплохие провожатые. — Или это у них был ты, — она отодвинула пяльцы и посмотрела на него выжидательно. — Итак. Куда дальше? — Не думаю, что у меня остался выбор, — заметил Майтимо. — Выбор есть всегда. Ты продемонстрировал это, отыскав неоднозначный путь даже в ситуации, когда его, казалось бы, не было, — она покачала головой. — Возможно, в Чертогах ты, по крайней мере, обретёшь покой. — Покой тюрьмы, да, — не удержался он от горькой иронии. — Я хорошо знаком с этой разновидностью покоя. — Но ты всё же пришёл. — Не ради себя. — Твои близкие будут рады тебе. — Вот это едва ли, — возразил Майтимо. Говорить об этом было нелегко, но здесь признания давались проще, и он добавил: — Я уже не тот, кого они знали. Я им таким не нужен. Мириэль странно улыбнулась и погладила кошку на своих коленях. — Думаешь? — спросила она. — Они заслуживают чего-то получше, чем я. По крайней мере, чем тот, кем я стал, — он помедлил, но всё же закончил: — Мне нечего им дать, кроме новых несчастий, и меня не ждёт впереди ничего, кроме суда. — Намо судит всех, — напомнила Мириэль. — Тебя судил? — Можно и так это назвать, — она улыбнулась. — Я бы сказала, что у него было сложное лицо, но никто не видел его лица. Возможно, он его потому и не показывает. Не отчаивайся. Намо судит строго, но искреннее раскаяние всегда смягчает даже его приговор. — Что толку от моего раскаяния? — возразил Майтимо. — Оно что, вернёт жизнь убитым или дом обездоленным? Отменит совершённые ошибки? Или с ним война, которую мы начали ещё до восхода солнца, станет не напрасной? — Но она не была напрасной, — тихо возразила Мириэль. — Мелькор повержен. А Сильмариллов Феанаро больше не коснутся чужие руки. Майтимо горько усмехнулся. — Думаешь, мы всё сделали правильно? — Думаю, любая война по своей природе неправильна, — отозвалась она. — И никто не знает способа вести её “правильно” — только с большими или меньшими потерями с той или другой стороны. Если по замыслу Эру воплощённые не должны убивать себе подобных, то единственный способ сделать правильно — вообще никогда не воевать. — А если это невозможно, что тогда? Она пожала плечами. — То же, что и всегда. Сожалеть о плохом. Не забывать хорошего. Стараться, чтобы второго было больше, чем первого. И раскаиваться в том, что ты считаешь неправильным. — И кому оно нужно, это моё раскаяние? Оно ничего не изменит. — Оно нужно тебе, — мягко пояснила Мириэль. — В первую очередь тебе. Майтимо ответил не сразу. Некоторое время царило молчание, нарушаемое только мурлыканьем кошки. — Я не чувствую никакого раскаяния, — признался он в конце концов. — Только боль. Мириэль улыбнулась. — Но ведь это оно и есть. Майтимо не нашёлся, что ответить. — Раны фэа болят, как любые другие раны, — продолжала она. — И сильнее всего — те, которые мы нанесли себе сами. Мандос не случайно — место исцеления. — А тебе удалось исцелиться? — резко спросил Майтимо и тут же пожалел об этом. И всё же, подумалось ему, она ведь вернулась к жизни, хоть и не к живущим. — Прости, — добавил он поспешно. — Это было грубо. — Но справедливо, — заметила Мириэль. — Некоторые раны не заживают, но это не значит, что с ними нельзя жить. Ты, кажется, кое-что об этом знаешь. Майтимо знал, пожалуй, даже слишком многое. — Кроме того, — продолжила она тихо, — то, что я не нашла пути, ещё не значит, что я отказалась от поисков. Теперь я знаю больше — мы все знаем больше. И ещё узнаем. Она погладила кошку. Та протянула лапу и потрогала моток алой нити под пяльцами, словно проверяя, годится ли он для игры. Вышивка, вспомнил Майтимо. Нити. “Вся Арда — это канва, на которой мы, по Его воле, упражнялись в искусстве созидания. Некоторые продолжают упражняться по сей день”. Ему показалось, что он начинает что-то понимать, но, чем глубже проникало это понимание, тем сильнее ощущалась усталость. Позже, сказал он себе. Не сейчас. Когда-нибудь потом, когда на это будут силы — если, конечно, это “потом” настанет. — Я провожу тебя, — донёсся словно издалека голос Мириэль. — Здесь недалеко. — Я когда-нибудь увижу тебя снова? — спросил Майтимо. — Может быть, — она помедлила. — Тебе страшно? — Да, — ответил он честно. — Но я привык идти вперёд, игнорируя страх. — Тогда чего ты ждёшь? Идём. Последним, что он видел, прежде чем покинуть Дом Вайрэ, была кошка, задумчиво катающая по столу клубок ниток.