Нити

Поначалу отец пытался его утешить. Потом уговорить. Потом — переубедить, и вот тут Финдекано понял, что это пустая затея. Он и при жизни плохо поддавался переубеждению даже в менее серьёзных вопросах. Вернее, не поддавался совсем. Если ему не хотелось слушать чужих возражений, он просто поворачивался и уходил, чтобы сделать по-своему. Это был прекрасный способ погасить на зародыше любой спор. С Майтимо, правда, он не срабатывал. С ним они могли спорить до хрипоты. Один раз, тогда, в Амане, едва не подрались. И даже если каждый оставался при своём мнении, повернуться спиной и сделать по-своему после этого было невозможно. Приходилось искать какой-то компромисс. Возможно, ему не следовало вспоминать о Майтимо, потому что это было больно — и теперь, после отказа Намо, чем дальше, тем больнее. Но Финдекано был не из тех, кто бежит от боли. — Я полагаю, в нынешней ситуации ты можешь считать себя свободным, — сказал ему отец. В другом месте, в другое время, Финдекано бы ничего ему не ответил. Красноречивого взгляда было бы достаточно. Но здесь, где мысль отличалась от слова лишь постольку, поскольку она была направлена внутрь, а слово — вовне, он всё-таки сказал: — Возможно, могу, — и добавил прежде, чем отец увидел бы в этом проблеск надежды: — Но я не хочу. Он понимал, что отец хочет для него лучшего. Утешить, когда утешения не существует, облегчить боль. Просто толку из этого не выходило. — Даже если бы он явился в Мандос, неизвестно, позволил бы Намо ему когда-нибудь вернуться к Живущим, — сказал тогда Нолофинвэ. Финдекано размышлял и об этом. Он не видел в такой возможности ничего страшного. — Значит, мы остались бы здесь навсегда. Вместе. — И ты отказался бы от возможности снова жить и быть счастливым? Ты бы хотел этого? — Нет, не хотел бы, — признался он честно. — Но жить там, где каждый камень напоминает об утраченной радости, я бы хотел ещё меньше. Это не жизнь. — Ты мог бы… — начал отец. — Нет! — оборвал его Финдекано. — Не мог бы! Я не хочу этого и пытаться не буду. Я свой выбор уже сделал, и хочу быть с тем, кого выбрал — разве я так многого прошу? Почему мне одному в этом отказано?! — Не тебе одному, — тихо сказал ему Нолофинвэ. — Тем более. — Он уже не тот, кого ты знал и любил, — напомнил отец. — Все мы уже не те, кто ушел из Тириона. — Только вот он зашёл гораздо дальше, чем мы когда-либо могли помыслить. И не по той дороге. — Что верно, то верно, — согласился Финдекано. — И поэтому, ты считаешь, я должен от него отвернуться? Если бы я сотворил подобное, ты бы отрёкся от меня? Разлюбил? Перестал считать своим сыном? — Финьо, ты бы никогда такого не сделал. — Я сражался в Альквалондэ. — Ты не знал, кто начал битву, — возразил Нолофинвэ. — А если бы знал, полагаешь, я бросил бы своих родичей умирать, лишь бы не замарать руки кровью? Отец не ответил. Они почти не говорили об этом при жизни. Они бы и после не говорили, если бы не пришлось. — В битве сражаются обе стороны, — продолжал Финдекано. — Мы не резали глотки спящим женщинам и детям. Мы убивали их, они убивали нас. Здесь, в Чертогах, порядочно убитых с обеих сторон. Я сражался в первых рядах. Ужасный ли это поступок? Безусловно. Отрёкся ли ты от меня? Отказался ли ты от захваченных кораблей? Поблагодарил ты Фэанаро за то, что он избавил нас от нужды воспользоваться кораблями, которые были оплачены такой ужасной ценой, или проклинал его? — Финьо, ты сравниваешь несравнимое. — Почему? Я тоже убийца родичей, отец. Раскаиваюсь я в этом? Каждую минуту. Поступил бы я иначе? Не уверен. Так ответь, ты отрёкся бы от меня? Нолофинвэ молчал. Финдекано горько усмехнулся. — Стоит ли продолжать? — спросил он. — Видишь, ты и сам знаешь все мои ответы. После этого убедить его в чём-то отец уже не пытался.

* * *

— Нам нужно найти другую дорогу, — сказал Маэдрос детям. Те посмотрели на него как на полного дурака. — Это лес, — сказал один из них. — В нём нет дорог. Они сидели вместе у корней огромного дерева, а волк лежал немного поодаль, совершенно равнодушный к тем, кто не пытается переступить незримую границу, которую он сам себе очертил. Чёрные древесные корни покрывала тонким слоем сухая пыль. — Значит, поищем другой путь. — Куда? Ответить на этот вопрос было труднее, чем могло показаться на первый взгляд. — В Чертоги Ожидания, — сказал Маэдрос твёрдо. — Больше нам с вами некуда идти. Две пары глаз смотрели на него с ужасом. Серые глаза, подумал он отстранённо. Такие же, как у их племянников, только вот те почти ничего не боялись в своём недолгом детстве. А потом они выросли — пугающе быстро, но очень своевременно, потому что шла война, и в этой войне каждый клинок был на счету. Этим детям вырасти не позволили. — Но это место для мёртвых, — сказал один из близнецов. — Да, — согласился Маэдрос. — Для мёртвых. Поэтому нам стоит отправиться туда. — Но мы не хотим! — возмутился другой близнец. — Не хотим к мёртвым! Мы хотим остаться и жить! — Я понимаю, — ответил он. — Мне жаль. Мальчики повернулись друг к другу, и Маэдрос почувствовал острое желание взвыть от тоски, когда узнал этот безмолвный диалог. Кажется, у всех близнецов, живых или мёртвых, была такая привычка. — Значит, мы умерли? — спросил наконец первый из них. — Совсем? — Мне жаль, — повторил Маэдрос. — И ты тоже? — И я. — Навсегда? Что было ответить на этот вопрос? — Я не знаю, — сказал он честно. — Ваш отец был смертным, так что и вы, должно быть, сможете уйти из Арды. — Но мы не хотим уходить! — хором возразили дети, и Маэдрос вновь удивился синхронности их мыслей. Должно быть, подумалось ему, после гибели у близнецов слишком долго не было никого, кроме них самих. Если бы они не умерли тогда, если бы у них была возможность прожить детство, даже такое короткое, как у людей, вырасти, повзрослеть — походили бы они на своих племянников? Стали бы такими же похожими и при этом различными? К кому бы лежали их сердца, к эльфам или к людям? Никто и никогда этого не узнает, потому что он потерпел неудачу. Не смог исправить последствия поступков, которых никогда не следовало совершать. Не следовало. Но можно ли было этого не делать? Он задавался этим вопросом тысячи раз. Найти ответ никогда не удавалось. Маэдрос посмотрел на собственные руки, ожидая увидеть на них кровь. Но крови не было, только на левой ладони бледнел след ожога, а правое запястье, словно браслет, опоясывал шрам. Он поймал себя на мысли, что не удивился бы, останься и в призрачном мире с одной рукой. Дети не желали уходить — им хотелось жить здесь, но их удел требовал иного. Он хотел уйти, но был лишён такой возможности по своей природе. Горькая ирония, подумалось ему. Люди не ценят дара смерти, эльдар не ценят бессмертия. Мы как близнецы, похожие и при этом такие разные, следуем каждые своим путём и не знаем, встретимся ли когда-нибудь в его конце. — Может быть, в Чертогах Ожидания вы сможете найти свою мать, — сказал он близнецам в конце концов. — Возможно, она до сих пор ждёт вас там, у последней черты. Дети смотрели на него, крепко держа друг друга за руки. Он протянул им обожжённую ладонь. — Пойдёте со мной? Они переглянулись. Наконец один всё-таки кивнул и схватил протянутую руку, сжав крепко, словно боялся, что Маэдрос передумал. ТДети понятия не имели, кто он. И, возможно, это было к лучшему. от с удивлением отметил, каким неожиданно материальным казалось это прикосновение. — Мы пойдём, — сказал другой. Нужно будет выяснить, кто из них кто, подумалось Маэдросу. Путь неблизкий. Надо ведь как-то к ним обращаться. — Раз так, скажите, как вас зовут, — предложил он. — Я — Элуред, — сказал первый близнец. — А я — Элурин, — добавил второй. — Но ты всё равно будешь путать. Он покачал головой, снова вспомнив других близнецов. Воспоминание показалось неожиданно тёплым в этом месте, полном холодной и сухой темноты. — Не буду, — заверил он детей. — У вас разные голоса. — А как зовут тебя? Мгновение он колебался, прежде чем ответить. Но ответить было нужно, поэтому он всё-таки сказал: — Маэдрос. Но дети не испугались и не отшатнулись от него. Только Элуред, подумав, заметил: — Тебе подходит. Сам придумал? — Почти, — ответил он.

* * *

— Ты пришёл, чтобы меня убеждать? — спросил Финдекано. Сизый туман клубился вокруг него — обычное дело для этих мрачных залов. Обычно туман стелился по низу, но теперь, когда Финдекано сидел, обняв колени, то и дело поднимался, пытаясь окутать его с головой. — Я пришёл с тобой поговорить, — возразил Финвэ, присаживаясь рядом. — Это означает не только убеждать, но и выслушать. — Мне не о чем рассказать, и говорить я ни с кем не хочу. Тот улыбнулся — не настоящей улыбкой, конечно, здесь, где от хроа осталось только представление о нем. Но ощутить тепло во взгляде собеседника было все же можно. — Это не так, иначе бы меня здесь не было. Только фэар, которые стремятся друг к другу, могут встретиться в Мандосе. — Если придут в него. Финвэ положил руку ему на плечо — по крайней мере, так это ощущалось. — Твоего отца печалит твоё состояние. — К счастью, у него есть другие дети, которые его не печалят. — Это не значит, что тебя он любит меньше. Но речь не о нём — когда ты только пришёл сюда, даже напуганный собственной смертью, ты не был так подавлен, как теперь. — Со мной всё в порядке. — Ты замкнулся в своём горе и никого не хочешь видеть, — заметил Финвэ. Не было смысла отрицать очевидное. — Не обращай внимания, — посоветовал Финдекано. — У меня просто отняли надежду — такое случается. Порой я думаю, что Намо просто нравится смотреть, как мы страдаем. — Ты знаешь, что это не так. — Откуда бы? Я знаю только примеры обратного. Всё вокруг было в клубах тумана, так что даже тёмные своды где-то бесконечно далеко наверху скрылись в нём. — Валар никогда не отвергали твои мольбы о помощи, если ты не просил о невозможном, — напомнил ему Финвэ. — Поверь, я скорблю об участи Майтимо не меньше, и не я один. Но ни мы, ни Валар не в силах приказать ему изменить решение. — Да, я помню. Свобода воли, — Финдекано усмехнулся. — Мы должны уважать выбор других, даже если сами не оставили им иного. Не так ли? — Именно так. — И ты говоришь со мной, как живой… прошу прощения, не живой… пример этого уважения? Финвэ улыбнулся. — Вот так-то лучше. Если ты можешь острить, ещё не всё потеряно. — Звучит так, словно было, что терять. Однако дед совершенно не обиделся на его тон, и только спросил: — Помнишь, когда-то очень давно ты спросил меня, могут ли дети полубратьев пожениться? Финдекано печально усмехнулся. — Помню. И ты ответил, что могут, потому что не понял, кого я имею в виду. — Финьо, может быть, я порой бываю наивен, но я не глупец. Я прекрасно понимал, о ком ты спрашиваешь. Некоторое время Финдекано размышлял над этой новостью. — И всё равно ответил “да”? — спросил он. — Всё равно, — подтвердил Финвэ. — А теперь — пойдём со мной. — Куда? — Увидишь. Сложно было найти что-то загадочное и таинственное в Чертогах Ожидания, довольно однообразных в силу своего предназначения. И всё же Финдекано почувствовал нечто вроде любопытства. Что нового он мог увидеть здесь и почему это было достойно внимания? — Ни мы, ни Валар, не можем помочь Майтимо, — добавил Финвэ. — Но я знаю, кто может.

* * *

Чем дальше, тем лес становился гуще и непроходимее. Арки каменных корней порой вздымались выше головы. Некоторые деревья здесь упали, так что приходилось перелезать через их массивные гранёные стволы, подсаживая детей. Под деревьями ноги по щиколотку утопали в сухой серой пыли. — Отчего ты умер? — спросил Элуред. — Тебя убили? Маэдрос усмехнулся. — Я сам себя убил. — Зачем? — Потому что не хотел жить дальше. — Как можно не хотеть жить? — возмутился Элурин. — Жить хотят все, даже мошки! — Иногда это бывает очень больно, — пояснил Маэдрос. — И продолжать не хочется. Нужно ли им рассказать, спрашивал он себя, перебираясь через ещё одно поваленное дерево на пути. Нужно ли детям знать правду о том, кто он? Из-за кого они навсегда остались в лесу? Было ли хоть что-то, в чём он не потерпел бы неудачи? Он пытался вспомнить, в самом деле пытался, но память услужливо подкидывала лишь провалы и поражения. И всегда в результате страдали и гибли те, кто был ему дорог. А он всякий раз оставался в живых, чтобы в полной мере вкусить последствия своих стараний. Он даже Маглора подвёл напоследок, уверенный, что оберегает его от худшей участи. Тот ведь хотел вернуться в Валинор с повинной, и кто ему не позволил? Впереди разверзлась бездна — широкая тёмная пропасть, в которой, сколько ни вглядывайся, не удавалось разглядеть дна. Да и было ли оно там вообще? Поваленное дерево, тоньше и легче других, было перекинуто через неё, как мост. Маэдрос взобрался на каменный ствол и протянул детям руку, приглашая следовать за собой. Но они не двинулись с места. — Что там, внизу? — спросил Элурин, так и не подойдя к краю. Внизу была тьма. — Не знаю, — честно признался Маэдрос. — И не думаю, что нам придется узнать. Идёмте. — Здесь не за что держаться, — заметил Элуред. — Можешь держаться за мою руку, — предложил Маэдрос, хотя дерево казалось довольно широким, так что даже дети преодолели бы такой мост без проблем. Но близнецы в нерешительности стояли на месте, и он понял, что выбора нет. — Тогда давайте по одному, — решил он. — Кто будет первым? — Он, — заявил Элуред, указывая на брата. — Нет, ты первый! — возмутился Элурин. Маэдрос смотрел то на одного, то на другого, размышляя, кого же забрать первым, чтобы вернуться потом за другим. Определиться было сложно. Быть может, потому что в этом странном месте он сам не был уверен, можно ли вообще вернуться назад. — Ладно, — сказал он в конце концов. — Идите сюда, оба. Он поднял близнецов на руки, и те оказались тяжелее, чем он ожидал. Если уж на то пошло, разве бездомные фэар вообще должны хоть что-то весить? В другое время ему бы не составило особого труда пройти по широкому бревну с двумя детьми на руках. Теперь и это превратилось в испытание. Чтобы идти вперёд, нужны силы, но как идти, если сил почти не осталось? Ненадежный мост качнулся под ногами, когда он ступил на него. Маэдрос крепче прижал к себе детей. Те обнимали его за шею, и всё равно их вес казался мёртвым грузом на руках. Не думать об этом, сказал он себе. Просто идти вперёд, шаг за шагом, даже если это тяжело. Бывало и тяжелее. — Мне страшно, — прошептал Элурин. — Не смотри вниз, — велел Маэдрос. — А что там, внизу? Внизу было пламя. Он видел это совершенно отчётливо, стоя на половине пути до другого края пропасти, теперь казавшегося бесконечно далёким. Тьмы, что клубилась внизу, не осталось, её всю пожрало безумное пламя. Тёмный огонь, не дающий света. — Не важно, — ответил он. — Просто не смотри. Пламя взметнулось вверх, когда он сделал следующий шаг. Тёмные язычки лизали теперь дерево впереди и позади него. Он чувствовал жар этого огня, и руки горели, словно ему пришлось зачерпнуть полной горстью раскалённых углей. Просто идти вперёд. Это ведь не может быть настоящим, мелькнула и тут же погасла отчаянная мысль. Всё это не может быть правдой, ведь он уже мёртв, а фэар не могут гореть в огне, верно? Это просто сон, иллюзия, грёза. Что тогда случится, если он оступится? Пожалуй, он бы мог это проверить. Мог бы, если бы не испуганные дети. Он не имел права подвести их во второй раз. Поэтому он шагнул вперёд, сбивая с бревна языки пламени. Шаг. Ещё один. Ещё. Даже если другой край пропасти бесконечно далеко, решил он для себя, что ж. Значит, ему просто предстоит делать шаг за шагом всё оставшееся время до конца существования Арды. И тогда это, возможно, тоже закончится. А потом, бесконечно много времени спустя, он ступил на землю и опустился на колено, отпуская детей. Сил, чтобы подняться снова, уже не осталось. — Смотри! — восхищённо крикнул Элуред, указывая на что-то за его спиной. — Там огонь! Он оглянулся. Тёмное пламя пожирало и бревно, и пропасть, и, кажется, сам лес позади них, а затем пожрало само себя, вновь обратившись во тьму, и улеглось. Позади был такой же лес, как и впереди, и никаких признаков дорог или тропинок, никаких указаний направления. Маэдрос понял, что они безнадежно сбились с пути, если здесь вообще мог существовать путь. Вернее, он сбился. И увёл за собой тех, кто ему поверил — снова. В отчаянии он уставился в землю перед собой, и вдруг ясно увидел, как вьётся в сухой пыли под ногами тонкая алая нить.

* * *

Пламя не было настоящим пламенем — лишь переплетением цветных нитей, однако оно казалось живым. Нити были чем-то большим, чем крашенная шерсть, лён или шёлк, и пламя двигалось, лизало края гобелена изнутри, угрожая в любой момент вырваться за край золотого обрамления. От него веяло жаром, непривычным для холодных стен Чертогов. Финдекано смотрел на это пламя и никак не мог понять, что за нитью оно вышито. На другие детали гобелена — окружающий мрак, расколотый камень, дым, фигуру в центре композиции — он старался не смотреть. Потом он оглянулся, чтобы спросить Финвэ, зачем тот привёл его сюда, но того уже не было рядом. Зато была она — дева с серебристыми волосами и печальным взглядом тёмных глаз. Что-то в ней казалось странным, неправильным для этого места — её присутствие здесь было слишком отчётливым и ясным, тогда как мысли, наоборот, были невероятно далеки. А через мгновение он её узнал. — Госпожа Териндэ! Она улыбнулась, но взгляд оставался печальным. — Вот мы и увиделись, Финдекано. Впервые, пожалуй, он порадовался, что мёртвые не могут залиться краской от смущения. Неловко было признаться, что они уже виделись однажды. Впрочем, “виделись” казалось неподходящим словом. Оно подразумевало какую-то взаимность, которой при их предыдущей “встрече” явно недоставало. — Рада, что ты пришёл взглянуть на мои труды, — добавила она. — Что скажешь? — Они прекрасны, — признался он честно, — но очень печальны. — Как и весь наш путь от рождения до прихода сюда, не так ли? Финдекано мучительно хотелось задать вопрос, хотя он понимал, что он будет в высшей степени бестактным. Возможно, самым бестактным, что он когда-либо делал. "Каково это — не хотеть жизни?" Он понял, что думал об этом слишком громко, когда Мириэль печально улыбнулась. — Дело не в том, что ты этого не хочешь, — пояснила она. — Ты просто не можешь. Это трудно понять, если ты ни разу подобного не испытывал. И вновь Финдекано мог бы порадоваться, что мёртвые не могут умереть вторично — на сей раз от стыда. Но он об этом скорее пожалел. — Прости меня за моё любопытство, — взмолился он. — Я не хотел об этом спрашивать! — Но ты хотел, — лукаво возразила Мириэль. — Не оправдывайся. Я понимаю, что это не пустой интерес. И что ты пришёл сюда не взглянуть на летопись Дома Финвэ. — Я пришёл просить о помощи, — подтвердил Финдекано. — Умолять, если понадобится. — Неужели гордый сын Нолофинвэ способен на мольбы? — Не для себя — для твоего внука, моего кузена. Я знаю, что Майтимо погиб, — тут он постарался не оглянуться на гобелен, — но так и не пришёл сюда. — Так происходит с фэар, которые были запятнаны Тенью при жизни, — печально пояснила Мириэль. — Они не желают прийти в Чертоги и отвергают Зов. — Но Майтимо не запятнан! — с жаром возразил Финдекано. — Он не… Подумай, разве твой внук поддался бы Тьме? Он выдержал больше, чем можно представить в самом страшном кошмаре, но не сломался. Он бы никогда себя не запятнал! Я уверен, с ним что-то случилось и ему нужна помощь, однако Намо только твердит о свободе выбора. Мириэль слегка наклонила голову, глядя на него. — А ты отрицаешь свободу выбора? Разве не следует уважать желания и решения партнёра? — При всём уважении — я сомневаюсь, что решение, принятое в отчаянии, может отражать желания. Она кивнула. — Я понимаю. Но никого нельзя провести в Чертоги против его воли — можно только призвать. — Но можно убедить прийти на зов, — заметил Финдекано. — И решение, принятое однажды, может быть изменено. Кажется, Валар этого не понимают, — добавил он с горечью. — Для них не существует решений более или менее верных в настоящий момент. Есть лишь те, которые совпадают с их мнением, и неправильные, в которых следует раскаяться. — Потому что Валар видят Повесть Арды как развёрнутый свиток, а мы — как открытую книжную страницу. Есть ли смысл гневаться на них из-за этого? Они стремятся понять нас, но не всегда могут. Или не всегда хотят, закончил за нее Финдекано. Но, наученный своей первой оплошностью, оставил эту мысль при себе. — Если бы Намо отпустил тебя, как ты просишь, что бы ты сказал Майтимо? — спросила вдруг Мириэль. — Как убедил прийти сюда? Финдекано ухватился за этот вопрос, как за последнюю соломинку. — Я бы сказал, что его любят и ждут, даже если он в это не верит. И всегда будут любить и ждать. — А если бы этого оказалось недостаточно? Ему очень хотелось просто зарыдать от отчаяния. Но слёзы — удел живых, а горестных криков в Чертогах порой и без него было слишком много. — Мы принесли обеты, — сказал он, — связав свои судьбы до конца Арды. Значит, и ждать его здесь я буду до конца Арды. Даже если Манвэ сменит гнев на милость и разрешит изгнанникам покинуть Чертоги — я не хочу жизни, в которой его не будет. — Брак заключается между живыми и для живых, — горько напомнила Мириэль. — Если он никогда не придёт в Мандос, то никогда не вернётся к Живущим, а значит, ты будешь свободен. — Не свободен, а одинок, — возразил Финдекано. — Я люблю только его и не хочу никого другого. Она странно улыбнулась. — Значит, до конца Арды? Несмотря ни на что? — Несмотря ни на что. Я бы сказал ему об этом, если бы только мог покинуть Чертоги. Но я не могу, — Финдекано помедлил. — Однако… Ты, госпожа моя, можешь. — Да, — задумчиво протянула Мириэль. — Могу. У меня нет сил или власти, как у Валар, но, думаю, есть нечто иное. Впервые за долгое время Финдекано почувствовал прилив сил, словно после долгого пути по душной жаре в лицо вдруг подул свежий ветерок. Ещё не всё было потеряно. У него всё ещё была надежда. — Как мне благодарить тебя? — спросил он. Мириэль покачала головой. — Не благодари, потому что я сделала бы это в любом случае. Но без того, что ты дал мне, у меня было мало надежды на успех. — Что я дал?.. — Твои слова, — пояснила она. — То, что мне было нужно. Внезапно Финдекано осенило. — Значит, Феанаро тоже просил тебя об этом? Но она только покачала головой. — Мой сын ни о чём никого не просит, увы. Он всего добивается сам.

* * *

Каменный лес остался позади, а впереди шумел океан. Волны бросались на берег и скатывались обратно, приглаживая черный песок. Алая нить вилась вдоль пляжа, указывая путь к высящимся вдали скалам. За узкой полоской базальтового песка они врезались прямо в море, поднимаясь над ним на головокружительную высоту. Дети замерли на берегу, восхищённо следя за пенными барашками волн. — Это очень широкая река, — заметил Элуред. — Я не вижу другого берега. Тогда Маэдрос вспомнил, что при жизни они никогда не видели моря. — Это океан, — пояснил он. — У него нет другого берега. — У любой реки или озера на свете есть другой берег, — возразил Элурин. — Океан тоже где-то заканчивается. — Он заканчивается, — согласился Маэдрос и посмотрел на звезды в тёмном небе над тёмной водой. — Только там, где он кончается, нет берега. — А что там есть? — Не знаю, — признался он. — Я не видел. Валар говорят, что там нет ничего — это край мира. Но там морская вода больше не может держать корабли, и поэтому никто не проверял, правда это или нет. Дети задумались, глядя куда-то за океан, словно надеялись увидеть, где кончается мир. Но края не было видно, только водная гладь вдали смыкалась с тёмным звёздным небом. — А Орёл может долететь туда? — Не знаю, — повторил Маэдрос. — Может быть, там и воздух перестаёт держать птиц. Идёмте. Думаю, нам осталось не так уж далеко. Близнецы помчались вперёд по пляжу, а он пошёл следом, машинально отметив, что ни за кем из них не остаётся отпечатков ног на мокром песке. Они были здесь и одновременно не были — лишённые хроар, неспособные больше влиять на окружающий мир скитальцы. Он задумался, кто здесь кому служит провожатым. Впереди были скалы, а над ними — величественный горный хребет под снежными пиками. Нужно было карабкаться вверх и вверх по острым камням, которые резали ладони до крови. Даже взяться за них подчас было больно. Каждый раз, когда ещё один каменный выступ рассекал кожу, Маэдросу казалось, что алая нить, вьющаяся между камней, становится ярче. Однажды, когда он потянулся к детям, чтобы подсадить их на каменный карниз, Элуред заметил: — У тебя руки в крови. Это была правда, и кровь ярко алела на ладонях, и не думая темнеть. — Это не моя, — ответил Маэдрос, и они продолжили путь. Склоны становились круче, и помогать детям приходилось всё чаще. Силы, вернувшиеся было, когда он снова отыскал путеводную нить, иссякали снова, а путь с каждым шагом казался только труднее. Несколько раз Маэдрос ловил себя на мысли, что, не будь с ним детей, идти стало бы легче. Быть может, у него даже хватило бы сил добраться до цели, если бы не пришлось растрачивать их на близнецов. Быть может, если бы он их оставил здесь… Он с отвращением отверг эти мысли. Однажды этих детей уже бросили в лесу. Он так нет поступит. Порой ему казалось, что восхождение никогда не закончится, что гора растет с той же скоростью, с которой они поднимаются, и путь станет бесконечным. Да и существует ли вообще для мертвых понятие времени? Несмотря на близость океана, в горах было сухо. Ни капли воды, только пыль, та же сухая пыль, что и в лесу. Ледники на вершинах этих пиков никогда не таяли. Каждый раз, когда Маэдрос обращал своё внимание к небу, звёзды над ним были в том же положении, что и тогда, когда они только что вышли из леса, и среди них не сиял свет Сильмарилла. Белый корабль Тилиона не проплывал над горами, и огненная ладья Ариэн не поднималась в небо. Казалось, сам мир здесь замер под неподвижными звёздами, его дыхание затаилось, а сердце перестало биться. Когда они добрались до заснеженной седловины между двумя пиками, он мог лишь порадоваться, что мертвым не нужно вязнуть по пояс в снегу. Их шаги по-прежнему не оставляли следов, но это было единственное утешение. Нужно было ещё спуститься вниз, а спуск почему-то всегда сложнее подъёма. Нить алела на снегу, указывая путь там, где нет и не может быть дорог. Когда он понял, что не сможет дойти? В какой момент? Едва ли это было важно теперь, когда они уже добрались до Амана. Здесь уже не нужна была алая нить, чтобы не сбиться с пути, и он почти не смотрел на неё. Осталось совсем чуть-чуть, последний отрезок долгого пути, но именно он оказался не по силам. Маэдрос понимал это со всей ясностью, в изнеможении опускаясь на землю. Было досадно, но не очень. Не до отчаяния. Возможно, он просто слишком устал, чтобы как следует ощутить хоть что-то. По крайней мере, дети нашлись, сказал он себе. По крайней мере теперь они не будут вечно блуждать одни в лесу. — Идите туда, — сказал он близнецам, показывая мрачную цитадель впереди. — А ты разве не пойдёшь с нами? — спросил Элуред с сомнением. — Я догоню вас позже, — ответил он. — Ступайте. Мама, наверное, заждалась вас. Элурин вдруг подскочил к нему и обнял. Объятие было эфемерным, а ощущение странным, но приятным — как будто солнце северной весной проглянуло сквозь тучи и коснулось лица тёплыми лучами посреди царящего вокруг холода. За всё время своих посмертных скитаний Маэдрос ещё ни разу не чувствовал ничего подобного. Никто ещё не дарил ему тепла. Казалось странным, что нечто подобное вообще может существовать. Через мгновение Элуред присоединился к объятиям. Ощущение странного тепла усилилось. — Мы тебя дождёмся — там, впереди, — сказал он. — Не надо меня ждать, — возразил Маэдрос. — Вы ведь даже не знаете, как следует, кто я такой. — Мы знаем, — возразил Элурин. — Да? Дети разомкнули объятия и посмотрели на него неожиданно по-взрослому. — Ты тот, кто нас не бросил, — пояснил Элуред. А потом они ушли — не прощаясь. Наверное, в этом было нечто правильное, потому что какой смысл в прощании между мёртвыми? Маэдрос задумался об этом, глядя на неподвижные звёзды в тёмном небе. Восходит ли здесь когда-нибудь солнце? Здесь и раньше было темно и видно звёзды, только в те времена их свет не был таким колючим, и они не замирали в одном положении, словно Варда прибила их к небесному куполу гвоздями. Должно быть, прошло время, хотя он не ощущал времени, но ведь оно должно идти, даже если звёзды остановились, верно? Он понял, что тоскует по ушедшим детям — просто потому что рядом с ними не чувствовалось одиночества. Тоскует по крохам подаренного тепла, которое улетучилось так быстро. Он попытался удержать всё это в памяти — у него теперь не осталось ничего другого, кроме памяти. И цели. Воспоминаний о цели. Маэдрос помнил, что должен идти дальше, но как идти, когда нет сил даже подняться на ноги? При жизни это как-то удавалось, напомнил он себе, почему же теперь должно быть иначе? Однако он так не двинулся с места. Не мог. Алая нить по-прежнему вилась под ногами, и, проследив её вперёд, Маэдрос понял вдруг, что она ведёт не к вратам Мандоса. Нет, нить, причудливо извиваясь, уходила в сторону, хотя едва ли могла увести далеко. Любопытство наконец сделало то, что не под силу было ни тоске, ни чувству долга — оно придало сил. Удивляясь этому парадоксу, Маэдрос поднялся на ноги и медленно, очень медленно пошёл туда, куда его приглашали. И там не было ничего, или была тьма, что в сущности, почти одно и то же. А потом он открыл глаза и снова увидел нити, множество нитей, и все они были цветными.