Снежная Мимоза

Глава 23. Чеширский Кот гоняет птичек.              17-е марта, воскресенье. Пролетая над Атлантическим океаном.       За маленькими окнами, похожими на иллюминаторы корабля, медленно проплывали белые, как верхушки горных вершин, облака, а розовая заря расстилалась до горизонта. Где-то над металлическим потолком «Летучего Голландца» в мёртвой тишине господствовал космос, и его далёкие звёзды вели свой путь вдали от Земли, наполненной жизнями и амбициями человечков-песчинок. Людские проблемы превращались в пыль рядом с такой всеобъемлющей силой.       Лёгкое потряхивание самолёта шло вперемешку со звоном бутылок коньяка, какой развивала по огранённым стаканам бортпроводница. С отдалёнными переговорами пилотов и тихим гулом телевизора. Кресла пахли дорогой кожей, вид из окон казался изумительным, но подобная роскошь никак не отражалась в привыкших к обстановке глазах.       Вылет из Эмпайр-Сити пришёлся на самый поздний час ночи. Прошло порядком семь часов — совсем скоро они приземлятся в Мюнхене, в Германии, где день клонился к вечеру. А в Парадисе было в это время… одиннадцать дня? Голова болела не только от бессонницы, гула в ушах и тошноты, вызванной турбулентностью, но и от смены часовых поясов. Очень уж не любил Мейсон путешествовать по воздуху. Не только из-за ощущения полной беспомощности в воздухе или отсутствия контроля над планами земными. В основном — из-за усталости. После перелётов он всегда чувствовал себя так, будто его пропустили через соковыжималку.       Первые пару часов Мейсон планировал подремать, блуждая в приятном забвении, но сна не было ни в одном глазу. Конечно, в отличие от Говарда, — тот спал, как убитый. Временами, просыпаясь, пожилой мужчина пытался завлечь его непринуждённой беседой. Иногда они делали лёгкие перекусы, чтобы не завалиться на пол в голодном обмороке. Но Мейсон так погружён был в работу, что обыденно односложные ответы стали совсем уж короткими: «Да», «Нет», «Не знаю». По этой причине, так и не сумев отдохнуть, последний час поездки он посвятил мыслям о близящейся встрече с доном семьи Коломбо и его сыном — Томасом. А вместе с тем о незавидной судьбе последнего…       Маттео Сальери был диким необузданным львом в теле праздного человека, даже в свои шестьдесят восемь лет педантично следя за собственной внешностью и здоровьем, на какие тратил уйму денег. Но даже с такими безупречными данными избежать злого рока судьбы Маттео не смог. Его гены оказались «плохими». Судьба фамилии Сальери грозилась быть оборванной на корню. Больше всего на свете он лелеял мечту получить наследника, какому передал бы дело своей жизни вместе с казино и подпольным бизнесом. Кто позаботился бы о нём в немощной старости? Кто был бы опорой в трудную минуту? Но решение это было сродни игре в лотерею. Пятьдесят процентов шанса, что выиграешь, и сын родится здоровым быком, а ещё пятьдесят… что собственный выбор сведёт его в могилу. Маттео рискнул — и проиграл, единственный раз в своей жизни. Так и родился Томас, получив от родного отца в наследство проклятье.       Последний час полёта прошёл без заминок. Мейсон стиснул челюсть, и желудок его скрутился в тугой узел, лишь когда самолёт вошёл в турбулентную зону. Пара минут — и бортпроводница объявила о прибытии в международный аэропорт Мюнхена. Они с Говардом синхронно поднялись с кресел, Мейсон взял в руки картину. Оба спустились с трапа. Приятный мартовский ветерок освежал лицо с глубокими от бессонницы мешками, а почти закатное солнце пробивалось сквозь облака, ослепляя глаза. Это не Эмпайр-Сити, где прямо сейчас было раннее утро, и вовсю шёл беспощадный ливень.       ㅤ       Аэропорт Франца-Йозефа Штрауса встретил бурно, красочно — зеркальные стены громоздких сооружений блестели в ярких лучах, а площадь в центре каждый раз была украшена будто бы к празднику. Где-то за зданиями на горизонте виднелась полоса редких полуголых сосен и елей, а ещё дальше — сам Мюнхен. Его квадратные, крошечные вдали домишки с башнями, церкви и дворцы в стиле барокко. Красотой и изяществом земель Германии можно было любоваться бесконечно — но Мейсон был не на курорте.       — Ты как? — спросил он Говарда, когда тот несколько раз сел-встал в приседе без стеснений: после длительного полёта требовалась разминка.       — В норме, шеф! Только… кхе-кхе… в горле чуть-чуть пересохло.       — У меня тоже.       — Если мы не торопимся — я куплю воды.       Получив кивок, Говард удалился, а Мейсон вытащил телефон. Связь вернулась — теперь было видно несколько уведомлений от Сальери. Тот всегда писал мелкими кучками, вместо больших и целостных сообщений, как делал сам Мейсон. Больше уведомлений — больше раздражения.       «Здравствуй. Отпишись, как доберёшься. Я в клинике с сыном. Сразу после приёма поеду в офис».       Мейсон сработал на опережение:       «Мы с Говардом приедем в клинику. Оттуда предлагаю поехать вместе».       И, получив удовлетворённо согласие, решил попытать удачу спустя восемь часов: набрать снова Крейга или Дирка.       Гудки. Долгие бесконечные гудки. Он уже готов был отчаяться, но…       — А-а-а-ах… — раздался сначала сладкий-пресладкий зевок, а затем зычный и лихой, как свист воробья, голос Дирка: — Бо-о-осс! Емаё, ты внезапно! Доброе утро…       — Доброе, — Мейсон выдохнул. — Звучишь, как заспанный сыч. Это хорошо. Где Крейг?       — А? А-а-а… Он мотель осматривает. Или… э-э, квартиру? Чёрт, ночка тяжёлая была, в голове каша…       — Мотель? Квартира? Ты о чём?       — Прости, босс, мы вчера в передрягу ввязались, пока выполняли твоё порученьице. Короче! Девчонка у нас. Сидит запертая на складе.       Лёгкая пауза.       — У… вас?.. — Мейсон не мог поверить в услышанное. — И как это произошло?       — У тебя точно есть время? Там о многом можно распиздеться… — разминая язык и губы, Дирк затараторил: — Короче, мы выяснили, что эта девчонка — Сэнди Макдональд, как ты и назвал тогда, — была в клубе. Окольными путями разнюхали, куда она поехала. Подвязались бандиты… Но мы всё уладили. Э-э… почти гладко. Только малыха до сих пор в отключке.       Мейсон тупо помолчал несколько секунд, вперившись глазами в камушки на гальке. Значит… это была Сэнди. А «Салли»…       — Можешь её сфотографировать?       — Без «бэ», — Дирк фыркнул и, судя по кряхтенью, вскочил со стула, громко топая. — Ку-ку-у, со-оня-я, проснись и пой! М-м?.. Не-е, до сих пор дрыхнет. Щас, босс. А ну-ка…       Через несколько секунд на телефон были присланы две фотографии. На первой — серая пыльная камера для допроса. Мейсон сразу узнал склад, где всего день назад пытал «Сухаря». В углу голая кушетка без матраца, прикрученная к стене, прямо на ней — девушка. Судя по тому, что ноги не доставали до края, рост её не был высоким. Одежда уже знакомая: чёрный плащ, капюшон. Подранные и грязные. Неопрятными космами по матрацу были разбросаны волосы когда-то золотистые, а сейчас пропитанные кровью и блёклые. На втором же снимке был женский профиль. И по овальному бледному личику, по закрытым глазам с синяками, по носу, где струйкой была выложена дорожка запёкшейся крови, Мейсон понял: это Сэнди. Сэнди, мать его Макдональд. Не Салли. И не Моррисон. Со всей их безумной схожестью было видно, что девушки — разные. А самым отличительным знаком стало то, что у Сэнди не было родинки. Той самой, у левого глаза, что так похожа была на собственную. И что точно была у Салли. Кажется, это имя не нуждалось больше в кавычках.       «И почему эта несчастная родинка так засела в голове…»       — Парня пока не нашли, но уже нарыли кой-чего интересное. Когда ты вернёшься, босс? — Дирк вырвал из размышлений.       Впереди показался Говард с двумя бутылками воды. Мейсон напрягся, понизив голос:       — Так. Сейчас я буду с Сальери на аудиенции — это займёт час. Потом — в Эмпайр. Восемь часов полёт. Я перезвоню позже. Там расскажете все подробности. А пока… как девчонка очнётся — начинайте допрос. Только по-человечески, не переборщите. Сегодня мне нужны джентльмены.       — Без вопросов! Как раз громила подтянется. Будем ждать.       — Молодец. Вы умеете поразить, когда надо. Все долги забыты, — Мейсон улыбнулся и положил трубку.       Говард вернулся, вручив бутылку воды. Посмотрел с интересом на его взволнованное лицо: редко когда Мейсона можно было застать таким воодушевлённым. А тот был слишком занят мыслями об увиденном, чтобы заметить этот взгляд. Только сейчас он, наконец, понял, как оплошал. Погнался за утерянным призраком прошлого. Поддался азарту, внезапному порыву расследовать это дело — чёрт возьми, он ведь бандит, а не детектив! — что не удосужился убедиться во всём на сто процентов. Теперь, когда доказательства различия девушек были на лицо, многое прояснилось. Многое можно было понять с самого начала. Да хоть проверить время на камерах: ведь сделка Синклера и выступление проходили практически в одно и то же время. При всём желании Салли или Сэнди не раздвоились бы. А он повёлся, как голодная собака на кинутую перед носом кость… Сколько было потрачено впустую сил и времени!       «Хм… Выходит, в переулке те гады тоже были не подставные. А значит, если б я не успел, они могли…»       В глазах Мейсона промелькнул неприязненный блеск. Он понял, что уже неправильно долго молчит, держа у губ бутылку с водой, а потому, слушая гул пролетающего над головой самолёта, решил, что пора ехать. Отдав пилотам приказ ждать возвращения, они с Говардом направились в здание аэропорта, там взяли в аренду автомобиль и уже через пару минут ехали по оживлённым и чудесным в своей античности улицам Мюнхена.       Первой остановкой стала клиника имени Святой Марианны.       ㅤ       «Галатея», обёрнутая тканью, осталась на руках Говарда, когда машина встала напротив здания, своими старинными башнями, часами и колоннами напоминавшего скорее церковный собор, нежели лечебницу. В регистратуре встретила девушка, узнавшая Мейсона.       — Господин Сальери беседует с главным врачом.       Тот кивнул — что ещё оставалось? И направился к Томасу.       Медсестра повела его по тихим узким коридорам, выкрашенным в белоснежную краску, по кафельному полу из плиток, искажавших его силуэт до безобразных отражений. Треск ламп напоминал стрекотание насекомых, диванчики пустовали, ведь в клинике лечились крайне тяжёлые пациенты, и пустые холлы наполнял запах: антисептик, хлорка и стираное белье. Мейсон поёжился, так и не определившись за свои тридцать лет, нравилась ему эта больничная атмосфера или же навевала мысли о тленности бытия. Но в одном он точно находил любовь: рвение к жизни. То, с какой надеждой мечтали о выздоровлении больные; то, с каким упорством за их жизни боролись врачи, не взирая, кто перед ними: мужчина или женщина, старик или ребёнок. Невинный или преступник… В некоторой мере это завораживало. И навевало воспоминания о моментах из жизни собственной, когда его точно так же вытаскивали с того света, а сам он быть спасённым… не особо-то и хотел. И всё же Мейсон стоял здесь и сейчас. Жив-здоров. И вновь не знал, рад он был этому или просто существовал, как как материя без рвения и амбиций. От этих мыслей внезапно заныл один из старых шрамов, что, казалось, давно превратился в отпечаток прошлого. Нет, отнюдь… порой он напоминал о себе, как сейчас, в самые неподходящие для приступов ностальгии моменты.       Они остановились у самой дальней из палат отделения. Медсестра окинула Мейсона прохладным взглядом и на ломанном английском произнесла:       — Сегодня не приёмный день, но вы — гость особый. Херр Сальери сейчас отдыхает, прошу сильно его не тревожить. Обратную дорогу найдёте?       — Да. Благодарю.       Медсестра с кивком покинула коридор — Мейсон остался наедине с собой и своими мыслями. И те были не очень радужными.       Каждая встреча с Томасом Сальери была тяжёлой не столько из-за его физического состояния, а, скорее, из-за душевного — ведь с первым уже ничего нельзя было сделать. Жизни их шли в обратной параллели. Мейсон знал не так много о корнях семьи Сальери и о прошлом самого дона, ибо это было одной из тем, на какую тот редко делился личным. Всё, чем он мог довольствоваться, было рассказано Александрой, а в теме семейных секретов они с дядей были похожи.       Тридцать лет прошло со дня, когда завершился брак Маттео и Галанции Сальери — в прошлом, Романо. Родной тётушки Александры, о которой та всегда отзывалась, как о «хрустальной женщине». Мейсон мог лишь догадываться, что пряталось за этой фразой. Хрупкость? Нежность? Красота? Он никогда не был знаком с покойной женой Маттео, ценой собственной жизни родившей ему сына. Галанция погибла в двадцать пять лет. Мечты, планы и жизнь рухнули в один короткий миг, ставший днём скорби. Рождённому мальчику поставили диагноз: болезнь Гентингтона. Такой же стоял у Маттео почти по всей его родословной линии. Особенность болезни таилась в том, что мутантный ген был доминантным. В семье, где родитель носил такую наследственность, шанс ребёнка получить ген упирался в пятьдесят процентов. Таков же был шанс на его развитие. Мейсон не удивился, когда узнал, что азартный Маттео рискнул даже в такой серьёзной теме, как рождение наследника. Но если его собственные гены «заглохли», так и не проявившись за всю долгую жизнь, то сыну повезло меньше. После здоровых и счастливых двадцати лет Томас стал превращаться в маленького искривлённого человечка. Теперь ему было тридцать — младше самого Мейсона всего на год, — а существование его стало таким же хрупким и быстротечным, какой оказалась жизнь Галанции Сальери.       Мейсон тяжело вздохнул и с силой сжал меж пальцев дверную ручку.       ㅤ       Внутри палаты было светло. Свежо. Пусто. Вместе с тем чисто и аккуратно, ведь Сальери не жалел денег на своего сына. У дальнего конца возле стены с телевизором громоздилась стеклянная ваза с мимозами цвета снега. Кровать была педантично застелена, пахло стиральным порошком, а из распахнутых окон доносился аромат свежескошенного газона. В Германии было прохладнее, чем в Америке, и Мейсон легонько поёжился, вставая посередь помещения.       Томаса нигде не было видно — зато была открыта дверь на веранду.       — Эй… — Мейсон тихонько подал голос, выглянув наружу, будто боялся, что спугнёт своего старого знакомого. — Привет, Томми… Как ты тут?       Томас Сальери, заслышав эти слова, судорожно обернулся, и на его лице появились очертания улыбки. Молодой мужчина сидел на инвалидной коляске — болезненный, слабый, худой. Когда-то высокий, как у отца рост, сжался до крохотного, а спина свернулась горбом. Руки и ноги, карикатурно выгнутые под совершенно неудобными углами, зашевелились дёргано под рубашкой, сделанной на заказ. Томас до смерти ненавидел свой нынешний облик, завесив все зеркала в палате, отчего Мейсон испытывал лёгкий укол совести. Он свою внешность испортил сам.       Этот поистине «маленький человечек» подал голос — тонкий, ломанный и дрожащий, совсем не от плача:       — М-М-Мейсон!.. Я рад… рад. Тебя видеть…       — И я тебя, дружище, — вздохнул тот, подходя ближе. — Прости, сегодня без презента.       — Отец… Отец! — Томас крикнул и тут же успокоился. — Он принёс… фрукты. Всё хорошо…       Мейсон привык, что с прогрессированием болезни Томас стал часто что-то выкрикивать, издавать странные и внезапные звуки. Иногда хрипел, даже не открывая рта. Это не удивляло. Больше не удивляло.       — Тебе от Александры пламенный привет.       — В-вот?.. В-в-вот, как… Ей… я ей бы передал… тоже.       — Не сомневаюсь, Томми. Скажи… — Мейсон опустил голову, изображая улыбку. — Не мучают тебя тут злобные докторишки?       — Не мучают… — губы того дрогнули в попытке улыбнуться в ответ. — Д-д-даже… наоборот…       — И кормят хорошо? — Мейсон сел рядышком. Уставился туда же, куда смотрел Томас: на вишнёвый сад во дворе, куда выходило его крыльцо, и на созревающие крохотные почки на ветвях деревьев. Март в Германии был прекрасен.       — В-в-в-… Вкусно… Вкусно. Всё хорошо… — Томас облизнул пересохшие губы, уверенно хлопая впалыми глазами, а затем… речь его вдруг преобразилась. Как по щелчку пальцев стала нормальной, хоть и медленной, скрипящей, как несмазанные петли. — Ты знаешь, хотел бы я сказать, что привык к такому… за десять-то лет… но нет… всё ещё тяжело. Особенно смотреть на людей…       Его взгляд устремился вдаль к забору, ограждающему фасад клиники. Там шумели автомобили, красовались коттеджи и многоэтажки, за которыми вдалеке прослеживались очертания величественных Баварских Альп. Германия была выбрана доном Сальери неслучайно: для наилучшего лечения сына — или, вернее, облегчения состояния… — свежий горный воздух деревушки, куда его привозили в летне-весеннее время, шёл в пользу. Это была часть программы реабилитации Фрица Циммермана. Лечащего врача Сальери. Только вот считал ли так сам Томас? Судя по завистливому взгляду, каким он глядел на гуляющих вдоль дороги пар, держащих за ручки ребёнка… он хотел оказаться где угодно, но только не здесь — в стерильно белой палате, пахнущей хлоркой, навеки прикованным к инвалидному креслу.       — Кормят меня хорошо… — продолжал молодой Сальери, медленно, сквозь зубы проговаривая каждое слово. — Утром были процедуры… так не люблю я запах антибиотиков. Кабинет ими пропах… На завтрак… манная каша была. После неё йога… конечно, не у меня, но… на других смотреть… весело. Потом массаж. У Амелии — это медсестра… мягкие руки. — Его взгляд посветлел, и Мейсон грустно улыбнулся. — А вечером… вечером… что-то… ч-ч-что-то я-я… забыл, что будет… что б-будет… Мейсон! Ты?..       Его язык начал заплетаться, руки дёргаться хаотичными рывками. Лицо исказилось в гримасе агонии. Мейсон резко поднялся со стула и встал рядом с Томасом, положив ладонь на хрупкое костлявое плечико, что проваливалось под давлением.       — Тише-тише, Томми…       — Я забыл!.. З-забыл, что будет… Как я-…       — Ничего страшного. Вспомнишь. — Мейсон выпрямился, глядя на него уверенно. — У медсестры Амелии нежные руки. Она делала тебе массаж. А вечером будет?..       — Вечером будет… будет игра в… лото… Жаль, с моими руками… не поиг-… не поиграешь… — Томас, кажется, успокоился. Его взгляд прояснился, стал прекрасно мечтательным. — Ты прав… прости, пере-… нервничал. Расскажи лучше, как там… Парадис? Эмпайр. Тысячу лет не был… Снег… ещё лежит? И началась ведь… Неделя Весны?.. Она наверняка всё такая же…       — Унылая? — фыркнул Мейсон, а Томас улыбнулся.       — Нежная. Я хотел сказать… «нежная»… — он вдруг как-то странно на него посмотрел, и от взгляда стало не по себе. — Знаешь… столько прошло времени, но… ничего не изменилось. Порой кажется, что… я свыкся, но потом снова накатывает волной: «Почему… именно я? Столько болячек… Почему не… миелома, к примеру? Отец бы всё оплатил. И не был бы я… столь убогим… убогим-…» Мейсон. Ты что думаешь?..       Томас поднял взгляд, выглядя, как высохший старикашка: костлявые пальцы вздрагивали от волнения, выпученные глаза неотрывно смотрели на Мейсона.       — Я думаю… что ты напоминаешь мне Маттео. Вы с ним оба мечтатели. Всё грезите о чём-то. Мыслите, как бы поступить. Хотя за нас уже всё давным-давно решено.       — Кем?..       — Вселенной, наверное. Иначе как объяснить эту несправедливость? Ничего не попишешь.       Томас потупил взгляд, ворочаясь на коляске. Губы его сложились в ухмылке, выглядящей ещё более криво, чем обычно.       — А ты… всё такой же практичный. Как твой отец… вы с ним похожи…       — Томас. — Мейсон резко ожесточился. — Слушай, о погоде там, о птичках болтать — хоть до вечера. Но об отце говорить? Избавь меня от этого, Сальери.       От сурового обращения Томас смутился, роняя на грудь голову.       — Да… да, прости. Забыл… как ты не любишь… это всё. Но-но… — он прищурил глазки, схожие с кошачьими глазами Маттео. — Не хотел ведь… ты не хотел всего этого… А всё равно вышло… Знаешь, он бы… гордился тобой. Гордился, как всё сложилось. Да… да, точно. Тут вселенная не ошиблась.       Лицо Мейсона превратилось в бездушный камень, казавшийся ледяным на ощупь.       — «Он бы гордился»? Эта фраза сама по себе ужасная, но слышать её от тебя… Даже не знаю, что хуже.       Томас издал звук, похожий на хрип умирающего лебедя, — возможно, это был смех. Мейсону стало вдвойне тошно.       — Вот бы… мы м-могли… п-п-поменяться… телами… Теб-б-бе же по душе… спокойствие. Спокойствие… тишина… А я… я д-д-двадцать лет рос для… для того, чем ты сейчас… занимаешься…       — Не обижайся — но я свою золу выбрал. С вселенной или без неё. Как бы по-кощунски это сейчас ни звучало.       — Я… понимаю… И отец понимает… — ломанный тон наполнился печалью. — Он з-знает, к чему… всё идёт. Стал реже… меня навещать.       — Не надумывай. Ты просто не замечаешь — он часто ездит к тебе.       Губы Томаса исказились в ухмылке, и он произнёс невероятно чётким и осознанным голосом:       — Нет. Он уже давно нашёл мне замену.       От внезапной злобы, проявившейся в тёмных глазах, Мейсон вцепился пальцами в собственные колени. Ему действительно хотелось сослать слова Томаса на зависть его состоянию. На зависть здоровью, горячим жилам, работающим без остановки. Не чему-то ужасному. Но сердцем он понимал, что дело было в другом.       ㅤ       Мейсон начал думать, какого ответа ждал юный Сальери и какой ответ не похоронил бы с концами этот печальный разговор, пока вдруг…       — А-ах! Ну вот и ты, мой мальчик!       За их спинами раздался голос человека, ради которого он преодолел восемь часов полёта, границу и Атлантический океан. И слова его предназначались Мейсону — а не родному сыну.       Раскинув в стороны руки, к ним подошёл высокий мужчина. Маттео Сальери собственной персоной. Немолодой, в возрасте, близящемся к почётной старости, с благородными седыми волосами. Сколько Мейсон себя помнил, Маттео никогда не забрасывал уход за собой и своим телом, с утончённым вкусом выбирая, что подороже и красивее из одежды: так сегодня на нём была чёрная рубашка с золотой брошью, пальто из альпаки и горжетка поверх. Судя по блестящему меху — натуральная. Усы его были не такие пышные, как у Говарда, но дополняли харизматичный образ, как и изогнутый шрам на левой половине лица. Однако самой изюминкой, конечно же, были глаза. Хитрые, охровые с юношеским озорным огоньком в противовес внешности. Быть может, виной такой живости, бьющей ключом, была горячая итальянская кровь, какая текла в жилах мужчины, вытесняя из тела старческие недуги? Никто не знал. Но таким и был уважаемый дон семьи Коломбо.       — Босс, — кратко кивнул ему Мейсон и пожал протянутую руку. Хватка у Сальери всегда была сильная.       — Приношу извинения за задержку — должно быть, ты совсем утомился, — промурлыкал Маттео и обратился к сыну. — Томми. Херр Циммерман одобрил нашу поездку в Гармиш. Теперь тебе только мая дождаться, сынок.       Гармиш-Партенкирхен был городом-деревушкой на юге Мюнхена, куда оба Сальери ездили на каникулы и отдых в надежде на улучшение душевного состояния Томаса. Остановить прогрессирование Болезни Гентингтона никто не был в силах. Даже боги, в которых Маттео, да и сам Томас, давно перестали верить.        — З-з-звучит… Звучит!.. — Младший Сальери не мог договорить фразу, кусая губы и язык, пыжась в бестолковых попытках.       — Да-а-а! Это звучит отлично. Отлично, сынок, просто отлично…– слабо улыбнулся Сальери, ласково погладив немощного Томаса по голове. Затем он опустился почти на колени, цепко обхватив ладонями его кулаки. — Не опускай нос! Ты жив, Томми — это главное. И смотри — сегодня ты более разговорчивый, чем обычно! Хороший знак. Чувствую, в следующем году мы скатаемся в Гармиш даже зимой. Поищем с тобой галантусы! М-м? Тебе ведь они нравятся.       — Галантусы… — повторил зачарованно Томас слово, пытаясь улыбнуться в ответ. — Г-Г-Г-… Галанция…       — Верно… — Маттео крепко сжал его руки, посидев так с сыном ещё немного. — Что ж, Томми, у меня много рабочих дел. Завтра я снова тебя навещу. Александра тоже приедет. Думаю, ты будешь рад увидеться с двоюродной сестрёнкой.       — Очень… — к Томасу вновь вернулась возможность говорить. Он глянул на Мейсона — без злости и упрёка — просто печально. — Спасибо… что навестил…       — Не благодари. Рад был увидеться.       Маттео обнял сына перед прощанием — руки Томаса тряслись и дрожали, не способные на ответный жест. Затем двое мужчин ушли, и юный Сальери остался один на веранде, продолжая смотреть, как неторопливо на деревьях во власти природы распускаются почки.       Мейсон никак не комментировал встречу, зная, что слова были лишними. Он знал, как двое мужчин любили подснежники, называемые иначе галантусами, что судьбоносно походило на имя покойной жены и матери. Что бы он сам сделал в такой ситуации? Больше всего на свете Мейсон ненавидел пустые обещания. Но оставлять сына без любви и надежды? Нет, уж слишком это походило на действия родного отца.       Мужчины вышли в коридор и молча направились в фойе клиники. Маттео, несмотря на депрессивное состояние сына, выглядел бодрым.       — Господин Сальери. Ли.       Их поприветствовал мужчина, стоявший в холле. Фрэнк Коппола Младший. Консильери Коломбо. Остальные члены преступной семьи редко могли видеть этого человека, ибо должность вынуждала Фрэнка следовать за своим боссом повсюду. Он носил на лице всегда одну и ту же невзрачно холодную маску, за какой никто не видел улыбки, не видел смущения, радости, злости, печали. Никаких эмоций. Только собственное отражение в толстых стёклах очков. Фрэнк неизменно присутствовал подле дона на встречах всех боссов, как и другие консильери. С его участием заключались важные сделки с клиентами и решались дела синдиката. Безупречная репутация и высшее образование в сфере юриспруденции играли свою роль в работе. А Мейсон в свою очередь думал: выдержал бы он на месте Сальери вечного присутствия человека, прилипшего к нему, как жвачка?       — Что ж. Мейсон… — заговорщицки улыбнулся Маттео. — Что там с моим поручением?       — В машине.       — Отлично! Тогда не будем терять времени — в офис.       Они с Фрэнком вышли на улицу, и Мейсон последним покинул безупречную клинику Святой Марианны, где царило чувство полной безнадёги.       ㅤ       Спустя примерно пятнадцать минут два тёмных автомобиля — в одном Мейсон с Говардом, во втором дон Коломбо и Фрэнк — остановились на центральной площади Мюнхена напротив богато украшенного культурного здания в старомодном стиле барокко. Там располагался бар-ресторан «Чеширский Кот». Очередной бизнес Сальери — в этот раз, чтобы быть ближе к сыну.       Роскошное здание встретило громко, богато. Выбравшись из авто, все четверо направились сразу вверх — к офисам. Маттео внезапно позвонил херр Циммерман — лечащий врач, — и ему пришлось неотложно взять трубку. Фрэнк направился следом за доном. Говард молча встал у дальней стены, разглядывая предметы искусства, какими были усеяны коридоры. А Мейсон сел в кресло, щуря глаза от слепящего солнца, что совсем скоро должно было начать свой путь за горизонт. Он рассматривал картину.       Мейсон ощупывал в который раз пустой отсек, скрытый от чужих глаз. Сжимал в пальцах острые уголки холста, чувствуя тупую боль на подушечках. И вглядывался в изображение, ловля каждую незамеченную ранее деталь. Чем дольше он смотрел, тем всё больше понимал, как ужасна была эта картина, и как ужасна была сцена, какую она ему напоминала. Субботняя ночь. Предчувствие смерти в воздухе. Маленькая квартирка маленькой Салли Моррисон. Неужели её и правда звали именно так? Именно Салли?.. Белолицая от испуга и дрожи, пробивающей тело, так похожа она была на волнительную Галатею.       Мейсон вздохнул, опуская картину. Что он испытывал? Жалость? Сострадание к этой девушке? Вину? Где же он виноват был? Сделал всё, как надо. Всё, как поручил ему дон семьи. Он даже не тронул её. В чём же тогда проблема?       Мейсон не знал, где он мыслил истинно, а где обманывал сам себя, но, раньше, чем плен размышлений поглотил его с концами, — наконец, вернулся Маттео.       — Идём-идём, не буду заставлять тебя более ждать, — он улыбнулся, но после звонка Циммермана выглядел Маттео не таким уж и радостным.       ㅤ       Кабинет был обставлен так же, как и их кабинеты в «Старом Вестерне». Дорого, роскошно, много скульптурных украшений, драгоценностей и картин. Освещение приятное, не резало глаз, а скорее, наоборот — расслабляло уставшие после перелёта мышцы. На столе в аккуратной рамочке стояла фотография: Маттео — щупленький весёлый красавец. Рядом Галанция — чудесная и нежная, прекраснее самого изящного из подснежников. И Томас — маленький мальчик, весело смеющийся в объектив. Ничто из этого не добралось в исконном виде до наших дней.       Говард кивнул Сальери — тот так же кивнул с улыбкой в ответ. Затем «личный водитель, охранник и телохранитель» Мейсона покинул кабинет вместе с Фрэнком, оставив дона и подручного босса семьи Коломбо наедине. Маттео вальяжно прошёлся вдоль кабинета, стягивая с плеч пальто и горжетку.       — Ну что? Не дашь ли ты мне, наконец, в руки чудесную «Галатею»? Я так соскучился по ней.       Стараясь не кривить губы от хитрости в голосе дона, Мейсон услужливо протянул ему картину. Маттео почти вырвал её из рук и прошёлся к столу, сдёргивая бархатную ткань. Во всей красе холст девы предстал пред её «господином». Он улыбнулся — широко-широко, щуря глаза, как от солнца, — осмотрел внимательно «Галатею» со всех сторон, не заглядывая за деревянную рамку. А затем, посмотрев точно в тёмно-серые глаза Мейсона, похожие на две льдинки, он согнул ногу и…       Хрясь!       Маттео Сальери с оглушительным треском разломил картину пополам. Об собственное колено.       Он наблюдал за реакцией Мейсона неотрывно, и мужчина, обычно невозмутимый, стальной, как кремень… не смог удержаться и в удивлении распахнул глаза. Губы его раскрылись сами собой, когда Маттео промычал с загадочной улыбкой:       — Хм-хм… вот это да! И впрямь, просто картина! Пустая!       Шок прошёл. Мейсон опустил голову, чтобы Маттео не увидел его кривую ухмылку.       — Господин… Сальери. Вы — актёр одного театра.       Тот заулыбался вновь, как Чешир, вслух смеясь старческим громогласным голосом.       — Прости!.. Хох, прости, мальчик мой! Уж очень хотелось взглянуть на твою реакцию. Ты так кисло сидел! Смотрел в одну точку, как загипнотизированный. Я должен был это исправить. А заодно… — охровые глаза сузились. — Разлучить, наконец, монстра с его Галатеей.       — Рауля?       Тот пожал плечами. Слова могли относиться ко многим людям.       «Чёртов старикан — мог бы и менее хитровыебанную метафору использовать. Без ломаний картины, за которой мы гонялись несколько дней. Любишь же ты пафос…»       Глядя на некогда прекрасный холст, валявшийся теперь острыми колышками на полу, Мейсон вскинул голову:       — А как же мистер Гарсиа? Он ведь так хотел вернуть «Галатею» в музей. Вам совсем не жаль бедолагу?       — Не ёрничай. Мартину важен лишь наш контракт. Я разберусь, как продлить его. С этой картиной или без нее. К тому же… — кончики губ Маттео скривились под утончёнными усами. — Мне никогда не нравилась эта иллюстрация. Монстр и юная дева? Фе, слишком по́шло. Безвкусица, — он вновь проявил улыбку на лице. — Теперь! Расскажи: что ты узнал?       — Флешка. Это ведь и была истинная ценность, — без лишних секунд бросил Мейсон, поглядывая на Сальери с подозрением.       — Хорошее предположение! Но где она? В картине ведь было пусто…       — Я надеялся… это вы мне расскажете.       Мейсон чувствовал, как от раздражения начинает дёргаться колено, но хитрец-Маттео всё не снимал улыбку с лица.       — Конечно. Я расскажу всё, что знаю. Но для начала мне нужно услышать твою версию.       Лёгкий вздох.       — Синклер очень легко простился с картиной.       — Угу-угу.       — Значит, он и забрал флешку.       — Звучит логично.       — Только вот…       — Что такое?       — Вы не могли допустить подобный исход. Это не в вашем духе.       Глядя, как Мейсон смотрел на него, будто пристально наблюдающая за неосторожной добычей пантера, Сальери промолчал.       — Не пора ли вам всё-таки раскрыть карты, босс?       И Маттео кивнул, прикрывая с удовольствием глаза. Вот же чёрт хитрый…       — Согласен. Но для начала… Что тебе налить? Виски? Бренди? Коньяк? Может быть, джин? — Он подошёл к мини-бару, ласково мурлыча под нос: — Или снова попытаешься отказаться?       — Вам же хрен откажешь, босс, — Мейсон уселся на ближайший к креслу диван. Он знал, что с Сальери в такие моменты нужно просто соглашаться. — Плесните виски. Только немного.       — Сигару?       — Ещё бы.       Тот разлил по стаканчикам напиток приятного золотистого цвета из бутылки с надписью «Макаллан» — весьма дорогой бренд. Один протянул Мейсону, второй поставил на свой стол. Затем вытащил портсигар с изящным названием «Гурка». Очень ценный. Маттео Сальери любил роскошь даже в таких мелочах. Когда кабинет наполнился приятным букетом сигар — от запаха старой кожи и эспрессо до патоки, — он блаженно откинулся на спинку стула, глядя в потолок.       — Ты хотел получить ответы? Тогда слушай внимательно. Вот, как всё было. — Маттео прокашлялся, и Мейсон приготовился слушать. — Как ты знаешь, в эту среду в Маленькой Италии Эмпайр-Сити была ежемесячная встреча донов. Мы многое обсуждали: перспективы будущего семей, синдиката. Некоторые свежие происшествия. На таких встречах можно услышать что-нибудь интересное. Например, новость, что скоро в столицу приедет важный инвестор. Он мог бы помочь нам с проектом, от которого отказались эти жадные до денег старикашки из «Восторга».       Пока Мейсон понимал, о чём речь: строительная компания «Восторг» была одной из самых престижных и прибыльных корпораций на финансовом рынке Гранд-Айленда. Именно через них Сальери построил свой дорогой и роскошный «Вестерн». В этот раз они отказались — кажется, какие-то внутренние проблемы в компании?       — Я сразу понял, что нужно заключить с этим человеком контракт, но вот беда! — продолжал Маттео. — На него положил глаз Рауль. Он планирует строить новую сеть ресторанов. «Альфонсо», мол, уже вышел из моды. Рауль умеет путаться под ногами, знаешь ли. Мне нужно было сместить его внимание на что-то другое. Заодно и внимание остальных донов. Никто не повёлся бы на ерунду — здесь методы должны быть хитрее. Ты ведь… помнишь ценность «Галатеи», верно? Для Рауля.       — Конечно, — кивнул Мейсон, прокручивая воспоминания о давнишнем музее Рауля Руссо, о пожаре, о хищении «Галатеи» и выкупе её Лео на каком-то аукционе.       — Близилась Неделя Весны. У Мартина Гарсиа в музее выставка. Картина ну просто чудесно вписывалась в её антураж! А у Рауля как раз день рождения в двадцатых числах. Сам понимаешь: для меня одного на небе сошлись звёзды.       Мейсон нахмурился: часть с «Галатеей» звучала правдоподобно. Подумаешь, один из членов преступной семейки, славящейся агрессией и разбоями, захотел свистнуть себе на праздник картину. Никаких подозрений. Но… контракт? Строительный проект и инвестор?       — Так или иначе… — Маттео не заканчивал, — Раулю вовсе не картина была нужна. Как и всему синдикату. Ему нужна была флешка. Вот я и придумал оставшийся план, как сместить всё их внимание на «Галатею». Заранее через Фрэнка пустил кое-какой слушок на собрании донов. Заранее намекнул, что картина хранится в моём музее. Заранее предупредил тебя, чтобы ты был наготове. Так всё и вышло! Картину похитили. И пустую флешку вместе с ней.       — Пустую. — Мейсон повторил это слово скрипучим, недовольным голосом. — Значит, это ваших рук дело?       — Что за глупый вопрос? — улыбка Маттео не была больше кошачьей. Она напоминала звериный оскал. — Конечно же, я с самого начала знал, в чём секрет картины. С той самой минуты, как Лео вручил мне её в руки, а я случайно обнаружил отсек в задней части. И подменил на пустышку! Не знаю, почему Рауль оказался таким идиотом и за столько лет не нашёл флешку, но после этого она была у меня. Оригинал. И Раулю она не должна достаться. Никому. Не должна.       Мейсон напряжённо потёр переносицу. То ли он был расстроен, то ли удивлён, то ли выглядел попросту так, будто перед ним выставили дурно пахнущую похлёбку.       «Умом богатых не понять. У них свои причуды, — громко, натужно, с чувством — лишь в голове — вздохнул он. — Неужели вам настолько скучно, что нравится усложнять жизнь себе и остальным? Почему нельзя сыграть в гольф? Или заняться благотворительностью».       — И что же получается? — Мейсон медленно отпил виски. — Если вы — хитрец-дон Коломбо — заранее вынули флешку. Если заранее подменили оригинал пустышкой, чтобы допустить кражу «Галатеи». Значит… дело завершено? Вы можете заключить свой контракт, а я могу лететь обратно в Америку, зная, что ваше поручение выполнено?       Ни на секунду его голос не дрогнул, оставаясь неизменно твёрдым, спокойным и чётким. Как и глаза всё так же бездушно глядели на Маттео Сальери.       — Оригинал ведь у вас? — повторил Мейсон, вскидывая бровь.       — Что ж… В этом и есть загвоздочка, милый мой, — будто бы виновато улыбнулся Маттео, сложив руки на столе.       «Так я и думал…»       Мейсон качнул головой, отпивая ещё виски, — до дна. Доливая себе новую порцию.       — Теперь вы ответите на все мои вопросы. Без утайки.       — Конечно! Буду рад послушать, какие у тебя догадки.       Он удержался от надменного фырка.       — Почему вы не рассказали всё с самого начала? Зачем было вешать лапшу на уши?       — Тогда ты бы просто запутался. И сорвал мой план, — хмыкнул Маттео. — Есть одна китайская поговорка: «Пытаясь перехитрить врага и пойти в обход, чтобы устроить засаду, — нужно знать, какой им выбран был путь. И не угодить по глупости в свою же ловушку».       «Китайский — мой родной по крови язык. Нет в нём такой поговорки…» — так и мечтал съязвить Мейсон, что, конечно же, никогда не случится.       — Объясните?       — Мы поступили умнее. Пока ты столь натурально и искренне создавал видимость, что важна только картина, — кое-кто действовал… или, вернее, действовала, — поправил себя Маттео с улыбкой, — из тени. И она искала всё, что можно и нельзя, касаемо моих поручений.       «Она…» — Мейсону хотелось как следует посмаковать это слово.       — Если вы про Александру — стоило попросить её тщательнее скрывать эмоции. Я ещё в первый день догадался.       — И о Говарде, стало быть, тоже? — поглядывая лукаво из-под седых бровей, пробормотал Маттео, не скрывая удовольствия в голосе.       Мейсон посмел показать удивление лишь на миг, скрыв остальное за маской безразличия. Обман Александры никогда не был шоком: что ещё делать, когда твой дядя — хитрый преступник? Но Говард… Старый добрый Говард. Теперь было ясно, зачем Сальери звонил ему, когда он пришёл в свой выходной в «Старый Вестерн» с букетом цветов для Магнолии.       — И что же должен был сделать Говард? Да и Александра.       Маттео сделал глоток виски — тот повторил.       — В этом состоит причина, по которой мы не можем считать дело завершённым. Причина, по которой оригинала флешки у меня нет. — Сальери размял с хрустом морщинистые, но красивые старческие пальцы — по роскошном кольцу на каждом. — Держать оригинал у себя было небезопасно. Поэтому я оставил его на хранение в городском банке Эмпайр-Сити. Возможно, ты знаешь: на улице Авраама-Линкольна, что вдоль Фримен-Стрит. Именно там, в моей личной и защищённой ячейке, флешка хранилась всё это время. Настоящая и единственная. Когда… произошла кража — я сразу догадался, что это были бандиты Моретти. Кто, как не Рауль? Мы именно его и провоцировали. Но…       Маттео вдруг замолчал, выглядя удивительно растерянно.       — Но?       — Я был прав только наполовину. Кража произошла. Всё по моей задумке. Я позвонил тебе тем же утром, а затем вдруг выяснилось, что в дело ввязались Серпенте. Ладно, — подумал я, — тоже мне, новость. Эти змеи всегда рады урвать свой кусок. И решил, что пока вы возитесь с «Суккубом», я отправлю Говарда на личное задание. Александре я поручил выяснить, кто те двое воришек, на каких вы так и не нашли информацию. «Сухаря» отыскать было легко, а их… не очень. Она с самого начала знала, что в картине пустая флешка. Я посвятил, чтобы мои глаза и уши были везде. Александра помогала тебе и направляла, следя, чтобы фокус оставался на «Галатее».       — Почему тогда вы отправили в банк Говарда? — Мейсон проигнорировал часть с Александрой.       — Мне нужен был доверенный водитель, который не станет задавать вопросов. В случае оригинальной флешки действовать нужно было тихо. Говард забрал моего человека. Привёз его в банк на Авраама-Линкольна, чтобы забрать из ячейки оригинал. А тот должен был отвезти её в безопасное место на время разборок. Но по дороге… — Маттео вздохнул, ероша приглаженные блестящие в свете ламп седые волосы. — По дороге те двое грабителей каким-то образом узнали о поездке. Они проследили за Говардом и…       Сделав небольшую паузу, Сальери вытащил смартфон — широкий, плоский, в дорогом кожаном чехле. На экране виднелся новостной заголовок, и инцидент, о котором шла речь, произошёл… вчера вечером. В субботу. Прямо перед поездкой в «Суккуб».       — Взрыв? На автозаправке? — удивлённо протянул Мейсон, вглядываясь в прочитанное.       — Думаю, возможности прочесть это в самолёте у тебя не было. А Говард должен был молчать. Они подстроили аварию! На старой заправке напротив банка. Флешку — украли. Говард отключился и ничего не запомнил. Такие вот дела, Мейсон. Теперь оригинал флешки у них.       Мейсону пришлось уставиться в вылизанный до блеска угол кабинета, переваривая услышанное в голове. Потрёпанный вид Говарда и повязки на его лице и руках стали понятными. Часть рассказа Маттео соединила почти целиком паззл из сотни кусочков в единое целое. Но только почти.       — Чего ж вы не выяснили, кто те грабители? Мне казалось, заданье легче лёгкого, — он съехидничал.       — Мне известно о них столько же, сколько тебе. Это правда.       — А Александра? Почему вы её не отправили в банк?       — Она не знала. Никто не знал, корме Говарда. В этом не было информации, из какой моя талантливая племянница могла бы выудить пользу. К сожалению, я и подумать не мог, что бандиты так быстро узнают, где оригинал… — с печалью в голосе Сальери покачал головой.       Мейсон нахмурился ещё сильнее:       — Значит, и я не был в курсе, и Говард, и даже Александра. Вы всех ловко обвели вокруг пальца.       — Это бизнес, мой мальчик, — фыркнул Маттео. — Когда ты займёшь моё место, ты поймёшь, как важно следить за тем, что творится в синдикате. Порой приходится недоговаривать, чтобы не допустить утечки информации. Или наоборот — создать нужную видимость для остальных. В каждом из случаев ты останешься в выигрыше.       Благо, здесь не было Уолтера. Услышь он их разговор с Маттео… О, как бы он ликовал и злорадствовал. Так и причмокивал бы с надменной улыбочкой:       «Ну на-а-адо же! Какая неожиданность, Ли! Выходит, не только мне Романо нож в спину воткнула! Хо-хо-хо, так вот, что такое карма!»       — Я знаю, что вы скажете: «Игра стоит свеч», — Мейсон криво ухмыльнулся. — Это ваш неизменный ответ. Только… Неужто вам совсем не жаль Говарда? Чёрт, да у него ж вместо руки-.! — он запнулся, сделав вдох. — Но да, не мне решать. Я думаю, можно было его и на более опасную миссию отправить.       — Уверен, Говард и на это бы согласился, — стальным тоном отчеканил Маттео. — Сам можешь спросить, что он думает.       Мейсон не стал отвечать. Он нахмурился, удивляясь, как при следующих словах собственный голос зазвучал сухо и разочарованно:       — Просто скажите мне, Сальери. — Мейсон обратился без слова «босс» или «господин». — Это того стоило? Вы уверены, что не пострадает — если уже не пострадала — вся семья из-за ваших махинаций?       Сальери сузил глаза, пряча улыбку, и протянул тягучим голосом:       — О… Я очень рад, что теперь тебя беспокоит благополучие семьи. Раньше подобные слова я из тебя и щипцами бы не смог вытянуть.       На лбу Мейсона пролегла хмурая складочка. Взгляд потускнел, а внутри что-то разбилось.       «Десять лет. Десять лет я работаю на тебя без отдыха и устали… и ты до сих пор во мне сомневаешься?»       Ему никогда не расквитаться с Маттео Сальери за всё, что тот сделал и чем помог. Как и остальным членам Коломбо, душой обязанных дону. Он спас Говарда и Магнолию от смерти. Он спас от пожизненного заключения свою неродную племянницу. Он спас каждого члена преступной семьи. И всё же…       — Послушайте, босс, — выдохнул Мейсон, поднимаясь с дивана. — Ладно я — я привык к вашим играм в монополию на живой доске. Уверен, и Крейг с Дирком не вставили бы и слова наперекор, узнай, какой бессмысленной была вся эта беготня. Они помрут за вас. Но остальные… Вы представляете, что будет, если кто-то из семьи узнает правду? Хоть малейший кусочек, заставивший сомневаться. Да вас же-… — он прикусил губу, не решаясь произнести вслух слова, вертящиеся на языке. Слишком некультурно было такое говорить дону семьи — даже для подручного босса.       — Конечно же представляю, — кивнул Маттео без тени улыбки на лице, а его глаза охрового цвета засияли ярче любого драгоценного камня. — Поэтому наш разговор не выйдет за пределы этой комнаты. Никогда. И никто не распустит язык, зная, что его можно укоротить. Ты знаешь. Ну а беготня твоя… ни разу не была бессмысленной. Запомни, Мейсон. Абсолютно всё, что я делаю, — я делаю для семьи. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту своей работы я посвящаю Коломбо и только Коломбо. Понимаешь это?       Без пауз Мейсон кивнул. Как он вообще мог сомневаться в его словах? Никак. Этот человек знал своё дело и постоянно доказывал преданность. И люди доказывали преданность в ответ. Но…       — Я понимаю. И всё же… Ради чего такой безрассудный риск?       — Мо-ой ма-альчик, мир внутри синдиката всегда безрассуден! Особенно когда на кону стоит что-то великое. Ты и сам скоро поймёшь, что к чему… Если не понял до сих пор. Согласен?       Следовало задать, наконец, главный вопрос.       — Что на ней? — Мейсон спросил с полуулыбкой, словно просто пытаясь сбросить напряжение, какое наэлектризовано ощущалось в жарком кабинете. — Я надеюсь, эта флешка хранит ответы на все загадки человечества. Начиная с вопроса, есть ли в мире бог, заканчивая тем, кто всё-таки сломал в прошлом месяце мою машину: Крейг или Дирк.       Маттео ласково, по-доброму, как любящий отец, улыбнулся, не сказав ничего. Ведь он знал, что Мейсон всё понял.       — Это… «Снежная Мимоза». Да? — он опустил взгляд. — Я сам выяснил. Мне лишь жаль, что я не услышал это из ваших уст.       — Ты догадался обо всём правильно, Мейсон. И теперь, как я и говорил накануне, от наших успехов зависит судьба всего синдиката.       Пришло время вспомнить и перестать прятать от себя и ото всех ужасное прошлое Эмпайр-Сити.       «Снежную Мимозу».       ㅤ

Наркотическое психотропное вещество.

      ㅤ

***

      ㅤ       Ни для кого не секрет, что наркотики были открыты человечеством ещё задолго до нашей эры. Раскопки цивилизации шумеров и первые упоминания опиума: «радости». Воины апачи, преодолевающие пустыню, использующие мескалин для религиозных ритуалов. Скифы — ираноязычный народец, — в чьих захоронениях до сих пор находили марихуану. Психотропные вещества существовали с зарождения человечества, неотрывно следуя за ним бок о бок по нынешний день, став проблемой мирового масштаба, но для кого-то — бесценной золотой жилой, откуда можно было выкачивать и выкачивать несметные богатства. Для Штатов расцвет торговли и бесконтрольного потребления наркотиков был лишь вопросом времени. Опиум. Следом морфин. Героин. Чем тяжелее, тем сложнее было бороться. Цепкая хватка была пущена даже в ряды американской армии, отчего были приняты радикальные меры урегулирования. Но все знали, что в современном мире в любом методе борьбы, каким бы успешным он ни был, найдётся брешь, способная привести к краху.       Базилио Гамбини стал первым наркобароном среди преступного синдиката Эмпайр-Сити. Он не запомнился для донов мафии и их последователей ничем, кроме своей репутации. Любитель собирать «безвкусное искусство»? Трофеи и чучела, шкуры и артефакты. Картины. Разве можно было это назвать достижением для преступного конгломерата? Совсем другое дело — держать всех в узде и страхе.       Шестидесятые выдались суровым временем для Америки. Тогдашние законы не могли похвастаться мягкостью, но даже среди них — среди жестоких и кровавых устоев — Базилио Гамбини был неизменным лидером в звании «бесчеловечного босса». Ужасные пытки? Не вопрос. Раскалённая кочерга, приложенная к груди за предательство, или рука, отсечённая по плечо, как наказание воровства, — для Гамбини то были цветочки. Славился он пьяными разгульями, когда созывал провинившихся, не сумевших ему угодить несчастных солдат на показательную порку. Порой и местная «шлюха» из борделя могла попасть в цепкие клещи, если у Гамбини было плохое настроение. Так он устраивал — потехи ради — игру в русскую рулетку, где победивший получал второй шанс, а проигравший — мозги, бесформенной кучкой размазанные по стенке. Разумеется, почти никто не выигрывал. Нередко дон Гамбини устраивал из подобного настоящее шоу, делая ставки, приглашая на «наказание» деловых партнёров и высокопоставленных лиц из правительства. А ведь поговаривали, что это семья Коломбо славилась любовью к азартным играм ещё десятки лет назад…       Прошло много лет, и в эпоху современности, где за каждым шагом ныне следила камера, а с правонарушителями велись жесточайшие войны, о подобных играх пришлось позабыть. Правило стало нерушимым для всех четырёх без пяти семей: никто не должен идти по стопам Гамбини. Никто не должен рваться к единоличной власти. И главная из причин крылась в открытии, которое Базилио с чужой помощью совершил перед своей смертью.       ㅤ       Это произошло во время Холодной Войны между США и Советским Союзом. Никто не знал точно, в какой период. Не знал время. Не знал, откуда взялось название. Быть может, военный врач, разработавший этот наркотик, проводил свои опыты в холодный студёный январь? Быть может, первая жена Базилио, погибшая от его же рук, так любила мимозы? А может, название оправдывало действие препарата, за которым все начинали охоту, узнавая о его существовании?       Базилио, уже бывший в то время амбициозным, рвущимся к власти опасным доном, уговорил своего престарелого отца — одного из спонсоров военных действий — на выделение гранта в исследовании странного препарата. На опыты — пусть даже подпольные и поставленные на невинных людях. Тот согласился, будучи таким же безумцем. Согласился, не зная, что однажды рука Базилио убьёт не только любимую жену, но и родного отца.       Так была открыта «Снежная Мимоза». Психотропное вещество, по составу схожее с опиоидными анальгетиками, походящее на дезоморфин, под какой и скрывалось все первые годы. Но последствия у препарата были совсем иные. И вместе с тем способные стать невероятным оружием в нужных руках.       Принявший «Мимозу» человек в течение первых нескольких часов испытывал эйфорию. У него было очень много энергии на физическую и умственную деятельность. Он становился чувствительным, восприимчивым к чужим словам. Очень многое можно было внушить, в чём он беспрекословно слушался. Затем наступала апатия. Сонливость. Отторжение от всего мира. И… беспамятство. Человек, принявший наркотик, не помнил ничего о событиях, что совершил под его действием. В памяти оставался пробел, будто воспоминания вырезали из головы, остудив боль холодным кристальным снегом. В чём-то это походило на наркогипноз, о котором ходили разные слухи, — кто-то считал это глупой выдумкой и сказкой, кто-то фактом, что почём зря был забыт. Так или иначе «Снежная Мимоза» имела все шансы стать ключевой фигурой в решении любого политического конфликта, сея раздор и сомнения на поле врага. Но у вещества выявился ряд проблем, решить которые не представлялось возможным.       Препарат был несовершенен. Сердце одного подопытного мгновенно останавливалось, обрывая жизнь. Второй превращался в недееспособного «овоща» вместо боевого солдата. На третьего обрушивались ужаснейшие галлюцинации, как при приёме ЛСД, с какими он не мог бороться и сходил с ума, погибая в агонии. Медленно, тяжело, с немыслимыми усилиями препарат взращивался, как цветок в морозную непогоду, — и так же, как цветок, он в конечном итоге погиб, не сумев принести плодов. У «Снежной Мимозы» могло быть великое будущее. Но оно не наступило.       Никто не знал подробностей того, что случилось в тот год, ведь до наших дней не дожил ни один участник событий. Учёный был убит. Вероятно, от рук Гамбини. Сам Базилио привлёк слишком много внимания к исследованиям, превратив их из подпольных в открытые. Правительство сочло дона проблемным и устранило его за болтовню. «Снежная Мимоза» была утеряна. Судьба учёных, трудившихся над её изучением, –неизвестна. Подручный босс, консильери, капо клана Гамбини: все пострадали от раздутого эго босса. Половина села за решётку без шанса на выход — там и сгнила в затхлых тюремных камерах. Половину убили за распространение информации. Проект был закрыт. «Снежная Мимоза» канула в лету, оставшись прошлым, которое все должны помнить, но никогда не упоминать вслух, зная, к каким опасностям может привести подобный рычаг давления.       Таким вещество оставалось по нынешний день, до тех пор… пока случайность не принесла в синдикат картину, где пряталась наверняка единственная в своём роде флешка с информацией, в реалиях двадцать первого века способной превратить «Снежную Мимозу» в смертоносное оружие.       ㅤ

***

      ㅤ       Некоторое время в кабинете Сальери, окутанном приглушённым светом, царило молчание. Каждый из мужчин обдумывал что-то в своей голове, глядел в никуда, размышляя о незавидном, — а для кого-то очень даже светлом, — будущем.       Дон Коломбо первый разрезал молчание:       — Я не знаю, каким именно образом картина оказалась у Рауля и что там вообще делала флешка, какую он по собственной тупости не нашёл, но… после пожара он упустил неогранённый алмаз. Поэтому и рвётся заполучить его назад. Как и все остальные. — Маттео понизил голос. — Когда дело касается вещей, способных дать в руки власть, многие готовы пойти наперекор правилам. Они не боятся законов. Они чувствуют себя безнаказанными, слишком воодушевлёнными верой в себя, чтобы сохранить человечность.       — Мы говорим о преступниках.       — Любой преступник — всего-навсего человек.       Мейсон поднял голову, глядя на дона серьёзно и проницательно:       — Я отыщу оригинал флешки — это даже не обсуждается. Но только после того, как вы ответите на главный вопрос. Как вы хотите её использовать?       Губы Сальери превратились в суженную, как щель, улыбку:       — Это ты её используешь, мальчик мой. Даже если захочешь уничтожить. Такие знания слишком ценны, чтобы ими обладал один человек. Мы не боги, увы. В неверных руках она принесёт раздор. А раз флешка не достанется нам — она не достанется никому.       Ответ был удивителен. И даже… приятен. Впервые Мейсон испытал облегчение.       — Хорошо, босс. Я всё сделаю.       — Не сомневаюсь! — Маттео откинулся на спинку, вновь став расслабленным и улыбчивым, будто кот. — У тебя есть ещё вопросы?       — Спрашиваете… Кто ещё знал об истинной ценности картины?       — Несколько человек точно. Не уверен, что доны распространялись между собой, но так или иначе, все, на чьих руках была картина, — в курсе.       — Ясно. Кто тот строительный инвестор? Почему вам настолько важна с ним сделка?       — Это очень выгодный проект. Бизнес не одним контрактом выстраивается, а сотней. Особенно если мы говорим о сети казино-отелей.       Звучало всё красиво и гладко, но Мейсон чувствовал, что за словами Маттео стоял подтекст, чьё таинство пока оставалось загадкой.       — Почему же так важно было отвлекать внимание Рауля? Именно его. — Мейсон недоверчиво нахмурился. — Зачем было маячить картиной перед его лицом, как-…       — Как красной тряпкой перед быком? Потому что он и есть бык! Безмозглый баран, который несётся, куда не надо. Это ведь конкуренция, Мейсон. Мне контракт важнее. И принесёт куда больше выгоды, чем Раулю, который дальше своего носа не видит.       — Контракт. Строительный. Да?       — Да.       Мейсон всё не мог понять, что же его так смущало. Потому сменил тему.       — Кто тот человек, которого сопровождал Говард? С вывозом флешки из банка.       — Один из моих клиентов, так скажем. Дело важное, тихое. Мне нужен был тот, кто никоим образом не связан с семьёй. В любом случае теперь он на больничной койке лежит. Вероятно, даже не вспомнит, зачем ездил в банк.       Маттео звучал серьёзно и раздражённо, словно взрыв на парковке действительно его разозлил. А кого не разозлит? Дон Коломбо славился, как расчётливый хитрец, чьи планы никому не известны, чьи планы приносят сплошную прибыль, и чьи планы не способен нарушить никто. Как оказалось, везение недолговечно. Хотелось узнать, что ещё Сальери таил, не договаривая, — но Мейсон не мог спросить напрямую. Ведь и сам скрывал многое.       — Больше у меня нет вопросов, — он осушил до дна уже четвёртый стакан виски и поднялся с дивана. Докуренную сигару выкинул. — Если это всё…       — Постой минутку.       Сальери отставил в сторону стакан. Подошёл к Мейсону, даже с высоким ростом не являясь ему ровней.       — Послушай меня. И внимательно, — он по-отцовски улыбнулся, положив ладони на его плечи, мягко, но с чувством сжав пальцы. — Нас с тобой очень многое связывает. Судьбы наши переплетены алой нитью по рукам и ногам. Ты это чувствуешь и понимаешь. Конечно, я не могу повлиять на прошлое… И до сих пор жалею о некоторых вещах, когда-то сделанных. Несделанных… О словах, необдуманно брошенных мною. Но я рад видеть тебя в своих рядах. И что в трудную минуту я абсолютно всегда могу на тебя положиться. Это очень многого стоит.       — Благодарю, — сухо кивнул Мейсон, и всё же взгляд его чуть смягчился.       — Корнелия уже давно с нами нет, и я знаю, какие у вас были тяжёлые отношения. Но он был бы рад, что ты так неустанно трудишься на благо новой «семьи». Помни об этом. — Маттео улыбнулся при виде непроницаемого, но опустошённого лица Мейсона. — Я вновь прошу у тебя прощения за то, что секретничаю, но это — я буду повторять всякий раз — во благо семьи. И точка.       — Просто скажите… — вздохнул Мейсон, — …что мы не пожалеем.       — О-о-о, мо-ой ма-альчик… — Смех Сальери был сладким и бархатным, словно патока текла по ушам. — Сдаётся мне, пройдёт время, и ты будешь вспоминать эти дни с приятным послевкусием ностальгии. И я буду. И вместе мы будем распивать «Маккалан» шестьдесят четвёртого года, сидя в роскошных креслах, курить «Гурку» и обсуждать самые бессмысленные глупости, какие только есть в мире!       — Очень надеюсь.       — Верь, Мейсон, верь. Ну а сейчас… Я рад, что ты вернул половину украденного в лице «Галатеи». Теперь тебе нужно отыскать вторую. И когда найдёшь наших глупеньких воришек… Когда заберёшь у них флешку…       Лицо Маттео вмиг переменилось, искажаясь во взбешённой гримасе. Словно кто-то тумблером переключил настроение. По пальцам можно было пересчитать, сколько раз Мейсон видел его таким… ужасающим.       Процеживая каждое слово сквозь зубы, он промолвил:       ㅤ

— Не трать время на разговоры. Избавься от этих мерзавцев. Убей. Порви на кусочки. Приказ ясен?

      ㅤ       Даже чуть ниже ростом Маттео доминирующей аурой возвышался над Мейсоном. Показывал, кто здесь имел власть. Кто в действительности был всего-навсего человеком, а кто имел лик Господа Бога — бесплотного, царственного, чей авторитет не поддавался сомнениям.       — Ясен.       — Вот и отлично. Помни: всё, что было в этих стенах — в них и останется. Ступай, Мейсон. И удачи. Я знаю, что мой будущий преемник не подведёт меня. — Сальери с улыбкой уселся за стол, сцепив руки в ладони. — Если мы сделаем всё правильно, то, вполне возможно, избежим повторения печальной истории. Мы ведь не хотим пойти по стопам дона Гамбини?       Мейсон кивнул, подходя к дверям кабинета. Он обернулся через плечо, посмев задать последний вопрос:       — Ещё кое-что, босс. Как мы можем знать, что… флешка не у Леона? Или Рауля?       — Легко, — тот пожал плечами. — Они бы отреагировали. Пока в синдикате тихо.       — Значит… они сами могли её потерять? Или где-то спрятать.       — Возможно, даже здесь есть недостающая переменная, порушившая мои планы. И их планы тоже. Даже планы грабителей.       — Вы правы, — Мейсон кивнул в ответ на задумчивое лицо Сальери. Этого ему было достаточно.       Аудиенция с доном Коломбо подошла к концу. Тепло, насколько возможно, попрощавшись, Маттео сказал, что останется в Мюнхене вместе с Фрэнком ещё на несколько дней. Говард ждал в машине. С этим мужчиной тоже предстоял разговор… Как и с остальными людьми, ввязанными по прихоти Мейсона во всю эту заварушку.       Он вышел из кабинета, последний раз взглянув на обломки некогда прекрасной «Галатеи», разбросанные по полу, как останки никому не нужной утерянной личности.       ㅤ       Стоило резным дверям захлопнуться за спиной, Мейсон опёрся об неё, запрокидывая голову, и вздохнул. Тяжело, сокрушительно, словно вместе со вздохом он мог уронить груз с души, отпустив тонну переживаний, крутившихся внутри дурманом. Стиснув в кулаки руки, трясущиеся всякий раз после длительных разговоров с Сальери, — за столько лет ничего не поменялось… — Мейсон застыл в каменной позе, сделав ещё пару вздохов, пока волнение не исчезло. Пока в голову не пришло умиротворение, а следом за ним — план, грубыми линиями набросавшийся в мыслях.       Стоя в белоснежном лифте, медленно спускающем его с небес владений Сальери на землю, Мейсон хаотично скакал с одной мысли на другую. Размышлял, почему Серпенте с Моретти выдвинули права на власть, а Конти — четвёртая семья — ни разу за эти дни не показали макушки. Вспоминал кражу картины. Воровку, держащую её на руках. Парня в театральной маске, притворявшегося барменом. А затем перед глазами всплыла последняя точка, в которой сходились линии. Уже знакомый образ.       Золотистые волосы её были, как стекающая вдоль пальцев вода. Глаза, будто два хитрых янтарных камушка. Улыбка — лукавая, лисья, таящая недосказанность.       «Всё упирается в одну ма-а-аленькую деталь. Непредсказуемую. Внезапную. Одну крошечную переменную…»       Когда лифт остановился на первом этаже, а двери раскрылись, Мейсон вытащил из пальто телефон, глядя в отражении, как расплываются в стороны его губы.       — Выходит, мы встретимся раньше, чем я думал… — почти прошептал он в полуулыбке. — Салли Моррисон, ты очаровательная виновница всех моих переживаний.       С уверенным кивком и блестящими чёрными глазами, как звёзды в космическом небе, Мейсон покинул ресторан «Чеширский Кот» и офисные помещения здания, садясь в машину, которая довезёт его вновь до аэропорта. А оттуда — обратно. В Эмпайр-Сити.