Пленённая

Хюррем умерла. Морально Хюррем была убита там же, в походе, на вражеских землях. Стрела неверных поразила своим ядом не только сердце Сулеймана, но и её. Хюррем, сидя на полу, у кровати Мехмеда, медленно и нежно поглаживала его руку, будто это могло бы ему помочь вернуться в сознание. Хасеки, задыхаясь от чувства бессилия, ярости, печали, беззвучно плакала у ложа её умирающего сына. — Что там, Сюмбюль? — хрипло отозвалась Хюррем на голос евнуха, — ты принёс отвар? — Да, моя госпожа, — торопясь, еле слышно прошелестел Сюмбюль. Хюррем огялнулась на друга — она слишком хорошо знала его, чтобы не заметить, что он чем-то взволнован. После того, как Хасеки бросила взгляд на евнуха, от чего-то в сердце стало предательски тревожно. — Говори. — Беда, госпожа, — поднеся руку к правой щеке, ответил Сюмбюль, — Шехзаде… — он осёкся — Султан Мустафа велел вам срочно прийти в султанские покои. Хюррем, приоткрыв от удивления рот, утонув во времени, долго смотрела на евнуха. Хюррем помнила, что первым приказом Султана Мустафы было ограничить перемещение Хюррем Султан по дворцу: отныне она могла лишь находиться в своих покоях Валиде и навещать раненого Мехмеда, Михримах и Джихангира, перемещение которых также было ограничено приказом Султана. Участь Селима и Баязеда была более сурова: они были сосланы в толком никому неизвестные дворцы, находящиеся на другом конце империи. Однажды, в день джюлюса, Хюррем пыталась нарушить приказ, придя в ярости и слезах к покоям Султана — из этого ничего вышло, стража попросила её уйти. А теперь он вызывает её сам. Что он может ей сказать? — Это конец, Сюмбюль, — схватившись руками за голову, произнесла Хюррем, — наверное, он отошлёт меня и Михримах, а моих сыновей… Слёзы, скатывающиеся по её лицу, падали на тело Мехмеда. В мыслях крутилось лишь: «Я даже не знаю что сейчас с Селимом и Баязедом, может быть, он уже убил их». — Я пойду, — Хасеки вскочила с пола, и, поправив складки платья, обратилась к плачущему рядом Сюмбюлю: — Не плачь. Хуже того, что уже случилось, ничего не будет. Я уверена. *** — Самое главное — не показать себя недостойно, — прошептала Хюррем вслух перед тем, как стражники открыли ей дверь в покои Падишаха. Когда она зашла, Мустафа даже не повернулся к ней лицом. Руки, сложенные за широкой спиной, первыми привлекли её внимание — быть может, этими руками он подписал приказ о казни её сыновей, быть может — казнил их лично, быть может — Селим и Баязед действительно живы. Хюррем, задумавшись, остановилась около двери — ну нет, первая она не подойдет. Внезапно это показалось ей слишком нелепым, даже глупым, исходя из ситуации, в условиях которой они существовали, поэтому, нетерпеливо выдохнув, она сделала пару шагов навстречу к Падишаху. Краем уха она услышала усмешку, хотя, может быть, это и вовсе был шелест складок платья. Мустафа обернулся и сделал пару шагов к Хасеки. Хюррем моментально заметила произошедшие с Султаном внешние изменения: он повзрослел, возмужал, опустил бороду длиннее и его взгляд, ранее спокойный и более-менее доброжелетаьный стал суровым. — Здравствуйте, Хюррем Султан, — совершенно спокойно, но словно в долей показного добродушия произнёс Мустафа, ожидая реакции. — Здравствуйте, Мустафа, — ответила ему Хасеки. Она не стала показывать никакое из множества чувств, что испытывала сейчас к нему. И не сказала ни одного из слов, которые хотелось бы сказать. Вместо этого, следуя своей тактике, она выбрала выжидающую позицию. Мустафа молчал, потому пришлось продолжить разговор ей. — Что с моими детьми? Что вы сделали с Селимом и Баязедом? — Они находятся во дворцах — в разных провинциях. Никто с ними ничего не делал. Напротив: и Селим и Баязед имеют возможность продолжать обучение, совершать конные прогулки. Они находятся в хороших условиях, — совершенно спокойно и искренне ответил Султан Мустафа, в душе ожидая криков, истерик, которые вот-вот начнутся, но ничего из этого не было. На него смотрела молодая, красивая, лишённая сил женщина, прожигая прищуренным взглядов голубых глаз, в которых была и боль, и ненависть, и недоверие, и, самое главное, немного — совсем немного — страха. Она боялась. Боялась, что он врёт. Боялась, потому что была слишком умна, чтобы не понять, что он лишь издевается над ней, прежде чем сообщить её участь. — Почему я должна тебе верить? — шепит она, прожигая его взглядом раненой волчицы. — А зачем мне вам врать? — задаёт Мустафа вопрос, на который и не ждёт ответа, а потому продолжает дальше, — что вы сделаете, если я скажу вам, что я убил их? Что вы можете? — говорит он без насмешки, которую она ожидала, а просто констатирует факт. Она прикрывает глаза и решает поверить. Так легче. — Зачем ты позвал меня? — Я счёл, что будет лучше, если я лично сообщу вам новости, а также своё решение касательно вас и ваших детей, — начинает Султан Мустафа, — Недавно моя мать вернулась в Манису. В скором времени она, Валиде Махидевран Султан, приедет во дворец, после того, как закончит приготовления. Вы будете обязаны освободить покои Валиде. «Только освободить покои Валиде? Он хочет оставить меня во дворце? Только этого не хватало, у меня не хватит сил, чтобы смотреть на то, как Махидевран упивается своей победой» — Помимо этого скоро приедет хороший лекарь из Сиваса. Он возьмёт на себя обязанность вылечить Мехмеда. — А что будет потом? — Потом Мехмед также, как Селим и Баязед, будет отправлен во дворец в одну из провинцией, где будет проживать под охраной, — он ответил, после чего впервые за весь разговор улыбнулся, или даже ухмыльнулся. Было совершенно очевидно, что то, что Мустафа рассказал ранее, было лишь второстепеннными вопросами, а основной, который он вынашивал с первого дня своего правления, прояснится сейчас. — Говорите, — произнесла она, отчего он снова ухмыльнулся, кивнув. — Но это будет только в том случае, если вы выполниле мою волю. Ваша жизнь и жизнь ваших детей теперь полостью в моих руках, — продолжал он, — поэтому, я хочу пойти с вами на сделку. — Сделку? — переспросила Хюррем, удивляясь. Что она может ему дать взамен? Да и взамен на что? Очевидно, что речь идёт о жизни её детей. Тварь. — Я гарантирую вам жизнь всех ваших детей в обмен на ваше согласие стать моей женщиной. В султанских покоях всё затихло: не было слышно ни трескающего звука из камина, ни капающего дождя, звук которого был слышен только что. Чувства перемешались. Ненависть. Отторжение. Мерзость. Она смотрела на этого человека, стоящего перед ней, понимая, что он хочет с ней сделать, и сгорая от бессилия перед ним. А он смотрел на женщину, стоящую перед ним, ожидая её ответа. Женщину, которая лишила его мать женского счастья, женщину, которая пыталась несколько раз убить его. А теперь власть в его руках. Он может сделать с ней всё, что она захочет. Но взять её силой было бы слишком легко и просто. Но и ждать долго он не хотел. — Как ты можешь предлагать мне такое? — наконец закричала она, вымещая свой гнев, — я жена твоего отца. Ты не имеешь права даже говорить мне об этом! — Я не имею права? — ухмыляясь, переспросил Падишах, — если вы говорите о религии, то я поступаю правильно: после смерти отца я должен пристроить его жену должным образом. Я считаю, что для вас будет лучше, если вы останетесь во дворце. И ваши дети будут живы. Если вы согласитесь. Он грязно играет. Он показал своё истинное лицо. Он давит на больное. Он знает, что она не может поступить по другому, кроме как согласиться на эту мерзость, о которой стыдно даже подумать. Единственным выходом осталось хотя бы попытаться призвать нового Султана к благоразумию. — Мустафа, я даже не могу говорить об этом, — пыталась она унять дрожь в голосе, — ты мне как сын, я… — Как сын? — он грубо перебил её, — а кем вы меня считали, когда пытались меня убить? Когда совершали свои покушения? Ответить было нечего. — Мне нужно время. — В вашем распоряжении эта ночь. Завтра я попрошу вас озвучить свой ответ. *** Тем же вечером в честь Султана Мустафы по решению управляющей гаремом был устроен праздник с танцами. Падишах не возражал, он сам понимал, что ему сейчас нужно расслабиться. Тем более, пока что всё шло слишком удачно. Мустафа смотрел на этих девушек, танцующих, изворачивающихся перед ним, дабы словить хотя бы один его взгляд. Он обратил внимание на одну: рыжая, голубоглазая, с красивой грудью и такими же привлекательными бёдрами, она то поднимала, то опускала руки, перебирала пальцами, наклонялась, выгибалась. Она была слишком, донельзя похожа на ведьму Хюррем. Собственная догадка поразила его своей очевидностью. Выбор на эту ночь был сделан тогда, когда неизвестная рыжеволосая красавица подняла с пола фиолетовый платок. Если бы кто-то заглянул той ночью в покои султана, то увидел бы, как перед богато накрытым столом, откинувшись на подушки, сидел Мустафа. А перед ним изворачивалась рыжеволосая девушка. Она что-то напевала на непонятном султану, своём языке, и покачивала бёдрами в такт. От этого танца лёгкие ткани её наряда разлетались, обнажая то одну, то другую часть её красивого тела. Падишах, заворажённый, смотрел на неё, не отрываясь, только этим доставляя рыжеволосой хатун небывалое удовольствие. Она не знала, что в ней он видит другую. Ей просто было это не важно. Она продолжала выгибаться, водить руками по своему телу, пока Мустафа медленным движением поглаживал бороду и наблюдал, после чего сделал наложнице знак рукой остановиться. Мустафа резко встал и подошёл к девушке. Смерил её цепким, полным страсти взглядом с головы до ног. Глаза девушки сквернули. Рука Мустафы прошлась по её плечу, сжала ткань на нём...И дёрнула вниз, обнажая белую кожу пышной груди. Прильнув к ней жадными губами, и притянув девушку за бёдра к себе, Мустафа сделал пару шагов и бросил наложницу на кровать, после чего навис над ней.